Цирк
Ещё было такое — забрались мы как-то с Некоторым Человеком (буду его НЧ называть, а то очень длинно) в цирк, когда там не было никого из уважаемых зрителей. Вообще в цирке, скажу откровенно, всех зрителей уважают не могу как. А тут вот не было их никого. Только артисты, звери и уборщицы. А у контролеров-тётушек, которые без билета не пускают, был выходной. Раньше работали они каждый день, и в будни, и всегда, но потом профсоюз выбил им выходной день. Поэтому в цирке в понедельник нету представлений. Артисты, лошади и слоны буквально рвутся, хотят выступать, но билеты на входе некому проверять, вот и нет представлений. А мы — зрители — мучайся, уважаемые. Я бы, например, каждый день ходила в цирк, но вот не получается. Поэтому я так контролёров не люблю, в цирк не хожу даже в обычные дни, чтобы их только не видеть. Вот это всё я НЧ рассказала, а он и говорит:
— Ты не права. Надо пойти в цирк.
Так мы и оказались там, в понедельник, хорошо, что пошли в цирк проверять, не стали по пустякам ссориться.
Итак, был светлый и хороший день понедельник, можно бы сказать, что чистый, так нет, нечистым он был. Всё почему. Что-то отдавало, как-то всё что-то было не то, не знаю даже, как выразить-то это всё. Чем-то припахивало, что ли. НЧ сказал, что в цирке всегда так, но я ему не больно-то поверила, потому что с НЧ нельзя терять бдительности, он много может лишнего наговорить, наврать или даже обидеть, до слёз бывает, даже побить может, но он всё равно хороший Ч.
Мы с ним забрались на самый верх зрительного зала, если это можно назвать залом, а то круглое всё это, типа амфитеатра. Вот туда мы забрались, но долго тут рассказывать и неинтересно. Поэтому мы на этом не остановились, а полезли дальше, к куполу. И такие у нас дела твориться начали, что просто голова закружилась. Это, Некоторый Человек, сказал, от высоты. А я опять не поверила, тогда он начал меня пихать локтями, локотками пихает и пихает, ни разу мне будто не больно. Но я ему сказала одно слово, которое на него подействовало, и он успокоился даже и помогать мне стал. Чтобы я не свалилась, потому что мы были уже высоко над уровнем арены. Под куполом уже, но не под самым, не на самой серединке, а немного сбоку, оставалось ещё до него, до центра, расстояние. И тут случилось что-то такое нехорошее, что и вспоминать не хочется, но надо всегда иметь мужество признавать свои падения, уже когда-то задолго до этого мне так говорил НЧ, потому вспомню и этот момент безрадостный. Тут вошла контролёрша в зал, то есть на арену цирка, на такую круглую. У неё был выходной, но что-то захотелось ей проветриться, подышать запахом арены, понюхать пыль закулисья. И она припёрлась, несмотря на такое грубое слово. И сразу же начала не то что кричать на нас, она просто подняла громкий хай, опять же несмотря на то, что слово «хай» очень грубо на наш с НЧ и на любой вкус.
И тут стали мы падать, потому что ну невозможно же держаться под куполом, хоть и не под самой серединой, но всё же, когда на тебя вот так громко кричат, трудно удержаться на высоте. В такой момент остаётся только вниз. Так мы и поступили.
Но низко не упали, потому что подали друг другу руки помощи, а также немедленно позвали на помощь. Она пришла к нам не сразу, но всё же вовремя, когда мы были в метре от земли. Как будто чьи-то руки подхватили нас и поставили на землю. Твёрдой рукой. Так мы на ней стояли и плакали, обнявшись. И никакая контролёрша не могла сдвинуть нас с нашего места, никто, никто. Правда, НЧ так крепко обнимал меня, что я начала задыхаться. Пришлось пихнуть его кулаком в живот, а до зубов я не дотянулась, до его крепких зубов. Он не остался в долгу, как можно догадаться. В результате мы оба оказались в больнице, правда, в разных палатах.
— Что с ними? — спросил врач скорой медицинской помощи у контролёрши.
— Да вот, — сказала она, — захожу — они сидят вон на том ряду. Спустились — и давай драться.
Потом, в больнице, мы навещали друг друга, носили туда-сюда одно и то же яблоко, он — мне, а я — ему. Так и помирились.