Глава 4

– Ай, – выдохнул сквозь зубы Дэймен.

– Не дергайся, – велел лекарь.

– Мясник ты криворукий, – выругался Дэймен на акилосском.

– И не болтай, – добавил лекарь. – Это целебная мазь.

Дворцовых лекарей Дэймен недолюбливал. В последние недели жизни отца его покои буквально кишели лекарями. Они пели, бормотали наговоры, подкидывали гадальные кости и приносили снадобья, а отцу становилось все хуже. Иначе Дэймен относился к прагматичным фельдшерам, без устали исцеляющим воинов в походах. В Марласе лекарь без лишней суеты зашил Дэймену плечо и ограничился лишь недовольным взглядом, когда пять минут спустя раненый вскочил на коня.

Вирские лекари оказались не чета акилосским: запрещали двигаться, бесконечно давали указания и постоянно меняли повязки. Сегодняшний явился в мантии до пят и в шапке, похожей на буханку хлеба. Целебная мазь, судя по ощущениям, совершенно не заживляла спину, зато приятно пахла корицей.

Три дня минуло с тех пор, как его выпороли у столба. Дэймен толком не помнил, как его сняли с креста и привели обратно в эту комнату. Лишь смутные воспоминания убедили его, что шел он сам. Бо́льшую часть пути.

Зато он помнил, как уже здесь, в комнате, два стража помогали ему стоять, пока Радель в ужасе осматривал его спину.

– Это впрямь... дело рук принца?

– Чьих же еще? – отозвался Дэймен.

Приблизившись на шаг, Радель отвесил Дэймену пощечину. Удар был сильным, более того – на каждом пальце Радель носил по три перстня.

– Что ты ему сделал? – потребовал ответа Радель.

Вопрос рассмешил Дэймена. Это, видимо, отразилось у него на лице, поскольку за первой пощечиной последовала вторая, еще сильнее. Жгучая боль мигом прогнала темноту, наползающую на глаза. Ясность сознания вернулась, и Дэймен за нее ухватился. Чувств он прежде не лишался, однако сегодня многое происходило с ним впервые, и рисковать не хотелось.

«Не давайте ему пока умирать», – сказал Лоран напоследок.

Слово принца – закон. Так, ценой разодранной спины, плененный Дэймен получил ряд привилегий, включая регулярные, сомнительной пользы осмотры лекаря.

Подушки на полу заменили кроватью, чтобы Дэймену удобно лежалось на животе (спину нужно беречь). Принесли одеяла и разноцветные шелковые накидки; хотя последние надлежало накидывать лишь на бедра (спину нужно беречь). Цепь осталась, но теперь ее пристегивали не к ошейнику, а к золотому наручнику (спину нужно беречь). Столь трепетное отношение к его спине Дэймена тоже смешило.

Его часто купали, а спину осторожно обтирали водой из лохани. Воду потом сливали, и в первый день после порки она была красной.

Примечательно, что больше всего изменились не обстановка в комнате и не распорядок дня. Изменилось отношение слуг и стражей. Дэймен ожидал, что они будут вести себя как Радель – со злобой и враждебностью. Вместо этого слуги проявляли сочувствие, а стражи – что еще неожиданней – дружелюбие. Если после боя на ринге они считали Дэймена ровней, то теперь, когда он был изувечен плетями принца, – настоящим товарищем. К Дэймену проникся даже высокий страж Орлан, угрожавший ему после поединка с Говартом. Осмотрев истерзанную спину, Орлан не без гордости нарек принца беспощадной сукой и ободряюще похлопал Дэймена по плечу, отчего тот мгновенно побледнел.

Сам Дэймен старался не задавать подозрительных вопросов, зато с удовольствием посвятил себя культурному обмену.

Правда, что в Акилосе ослепляют всякого взглянувшего на королевский гарем? Нет, неправда. Правда, что акилосские женщины летом ходят с нагой грудью? Да, правда. Правда, что на ринге борются нагими? Да. А рабы вообще всегда ходят голыми? Да. Даже с королем-бастардом и королевой-шлюхой Акилос казался Орлану раем. Хохот.

Король-бастард и королева-шлюха... Дэймен понял, что грубые афоризмы Лорана вошли в обиход. Дэймен сдержался и расцепил крепко сжатую челюсть. Контроль понемногу ослаблялся, и теперь он знал, как выбраться из дворца. Дэймен честно старался считать, что эти плюсы стоят порки. «Двух порок», – услужливо напомнила спина. Спину Дэймен игнорировал, сосредоточив внимание на всем остальном.

Надзирала за Дэйменом стража Лорана, никоим образом не подчиняющаяся регенту. Дэймена удивляло, как верна она своему принцу, как добросовестно выполняет приказы и терпит его гнусный характер, не выказывая недовольств и жалоб. Стражники всецело поддерживали Лорана в его противостоянии с дядей, и, как следствие, между людьми принца и регента, судя по всему, существовали глубокий раскол и острое соперничество.

Преданность стражи, очевидно, объяснялась внешностью Лорана, а не его характером. Единственным подобием неуважения были непристойные замечания о красоте принца. Верность, определенно, не мешала фантазиям об утехах с принцем, раздутым до неслыханных пределов.

– Правда ли, что в Акилосе господа держат рабынь, а дамы трахают рабов? – полюбопытствовал Йорд.

– А в Вире иначе? – спросил Дэймен и вспомнил, что и на ринге, и вне его видел только однополые пары. Его познания вирской культуры на интимные отношения не распространялись. – Интересно почему?

– Незаконнорожденность знать считает мерзостью, – сухо ответил Йорд.

Вот почему питомиц держали дамы, питомцев – господа.

– Хочешь сказать, мужчины и женщины никогда...

Никогда. У знати это не принято. Ну, может, изредка, у самых извращенных персонажей. Это табу. Незаконнорожденные – порча и скверна, заявил Йорд. Даже у стражи так: если завалил женщину, нужно помалкивать. А если обрюхатил и не женился – все, конец карьере. Лучше не создавать проблем, следовать примеру знати и заваливать парней. Йорд предпочитает парней. А Дэймен нет? С парнями ясно что к чему. Да и спускать можно без страха.

Дэймен благоразумно помалкивал. Он сам предпочитал женщин, однако сейчас признаваться в этом явно не стоило. В те редкие моменты, когда Дэймен развлекался с мужчинами, делал он это, потому что партнеры привлекали его как мужчины, а не потому что он избегал женщин или искал им замену. Вирцы, думал Дэймен, понапрасну усложняют себе жизнь.

То и дело в разговорах всплывали ценные сведения. Питомцев не стерегут, оттого по периметру гарема нет стражи. Питомцы не рабы и в перемещении не ограничены. Дэймен был исключением. Это означало, что если он проберется мимо своих стражей, то вряд ли встретит других.

То и дело разговор касался Лорана.

– А вы хоть раз?.. – начал Йорд, и его губы медленно растянулись в улыбке.

– Между боем на ринге и поркой? – кисло уточнил Дэймен. – Нет.

– Говорят, он фригидный.

Дэймен уставился на Йорда.

– Что? Почему?

– Ну, – сказал Йорд, – это значит, что он не...

– Я имел в виду, почему он такой, – уточнил Дэймен, решительно прервав бесхитростное объяснение Йорда.

– Почему снег холодный? – Йорд пожал плечами.

Дэймен нахмурился и сменил тему: склонности Лорана его не интересовали. После порки колючая неприязнь к принцу окрепла в нечто жесткое и неумолимое.

Очевидный вопрос в итоге задал Орлан:

– Какими судьбами ты здесь вообще оказался?

– Я был неосторожен, – ответил Дэймен. – И меня угораздило стать врагом короля.

– Кастора? Почему никто не приструнит этого шлюхиного сына? Только страна неотесанного варварского отродья сажает на трон бастарда, – проговорил Орлан. – Без обид, ладно?

– Без обид, – сказал Дэймен.

На седьмой день регент вернулся из Шастильона.

Дэймен догадался об этом, когда в комнату к нему вошли незнакомые стражи. Вместо ливреи принца у них были красные мантии, железная дисциплина и чужие лица. Их появление спровоцировало оживленный спор между лекарем принца и мужчиной, которого Дэймен прежде не видел.

– На мой взгляд, двигаться ему нельзя, – проговорил лекарь, хмурясь под своей шапкой-буханкой. – Раны могут вскрыться.

– По мне, так они затянулись достаточно, – возразил другой. – Стоять он может.

– Стоять я могу, – подтвердил Дэймен, демонстрируя эту замечательную способность. Он, кажется, понял, в чем дело: лишь один человек, помимо самого Лорана, имел право распускать его стражу.

Регент вошел в комнату при полном параде. Сопровождали его стражи в красных мантиях, ливрейные слуги и двое сановников. Регент отпустил обоих лекарей, и те с поклонами удалились. Затем он отпустил слуг и всех остальных за исключением сановников. В результате он остался без свиты, но менее властным от этого не казался. Формально регент правил страной лишь временно, и обращались к нему, как и к Лорану, «ваше высочество», однако держался он с истинно королевским достоинством.

Дэймен преклонил перед ним колени. Он не повторит ошибку, которую допустил с Лораном. Дэймен вспомнил, что недавно задел регента, одолев Говарта на ринге, и что подстроил это Лоран. Неприязнь к Лорану на миг всколыхнулась. Цепь, змеившаяся от его наручника, свернулась рядом на полу. Скажи ему кто-нибудь полгода назад, что он добровольно преклонит колени перед вирской знатью, Дэймен рассмеялся бы нахалу в лицо.

В спутниках регента Дэймен узнал советников Гийона и Одина. Каждый из них носил символ сана – толстую цепь с тяжелым медальоном.

– Взгляните сами, – предложил регент.

– Это же акилосский раб, дар Кастора принцу Лорану, – изумленно проговорил Один. Мгновением позже он выудил шелковый платочек и прикрыл им нос, словно защищаясь от чудовищной картины. – Что у него со спиной? Какая дикость!

На памяти Дэймена слово «дикость» впервые употребили не в адрес его или других акилосцев.

– Вот как Лоран относится к нашим осторожным попыткам договориться с Акилосом, – посетовал регент. – Я приказал ему отнестись к дару Кастора с уважением, а он чуть не засек раба до смерти.

– Я знал, что принц своенравен, но не думал, что он столь жесток, столь дик, – сказал Один. Шелковый платочек приглушал его изумленный голос.

– Нет здесь никакой дикости. Это намеренный выпад против меня и Акилоса. Лоран мечтает, чтобы наш договор с Кастором сорвался. На людях он изрекает прописные истины, а за закрытыми дверями творит такое.

– Видите, Один, предостережения регента сбываются, – молвил Гийон.

– Лоран насквозь порочен. Я надеялся, что скверна израстется, однако она с каждым днем разъедает его все сильнее. Его следует как-то дисциплинировать.

– Подобное поведение поощрять нельзя, – согласился Один. – Но что можно предпринять? За десять месяцев человеческую натуру не изменишь.

– Лоран ослушался моего приказа. Пострадавший раб знает это как никто другой. Может, стоит спросить у него: как быть с моим племянником?

Дэймен не воспринял услышанного всерьез, но регент приблизился и встал прямо перед ним.

– Посмотри на меня, раб, – приказал регент.

Дэймен поднял взгляд. Темные волосы, властное лицо, омраченное недовольством – очевидно, уже привычной реакцией на поведение племянника. При первой встрече Дэймен решил, что семейного сходства между регентом и Лораном нет, а сейчас понял, что ошибся. Хотя волосы у регента были темные, с проседью на висках, глаза у него были тоже голубые.

– Я слышал, ты был воином, – начал регент. – И как в акилосском войске наказывают тех, кто ослушался приказа?

– Публично секут и гонят со службы, – ответил Дэймен.

– Публично секут, – повторил регент, поворачиваясь к сопровождавшим его сановникам. – Для нас это неприемлемо. Но за последние годы Лоран стал таким неуправляемым... Не представляю, что ему поможет. Досадно, что с воина спрос один, а с принца – другой.

– До возведения на престол десять месяцев, – напомнил Один из-за шелкового платка. – Разумно ли сейчас дисциплинировать принца?

– Так я должен позволить ему разнузданность? Пусть срывает договоры и губит жизни? Пусть разжигает войны? Я сам виноват. Я был чересчур снисходителен.

– Можете на меня рассчитывать, – пообещал Гийон.

Один медленно закивал.

– Совет поддержит вас, когда узнает о случившемся. Но не лучше ли обсудить это в другом месте?

Дэймен смотрел, как они уходят. Очевидно, регент изо всех сил старался заключить долгосрочный мир с Акилосом. Та часть Дэймена, которая не желала сровнять с землей крест, ринг и дворец, на территории которого они находились, считала такое стремление достойным восхищения.

Вернулся лекарь и захлопотал вокруг него; вернулись слуги, устроили его поудобнее и удалились. Наконец Дэймена оставили в одиночестве, позволив поразмыслить о прошлом.

Шесть лет назад битва при Марласе принесла двойную кровавую победу Акилосу. Акилосская стрела – шальная акилосская стрела – пронзила горло королю Вира, а Дэймен убил кронпринца Огюста во время поединка на северном фронте.

Гибель Огюста переломила ход битвы. Сокрушительный, деморализующий удар привел вирское войско в смятение. Огюст был любимым командиром, неукротимым бойцом и символом вирской гордости. После гибели короля он сплотил своих воинов, повел их в атаку, которая смела северный фланг акилосцев; он стал скалой, о которую волнами разбивались акилосские воины.

– Отец, я убью его, – пообещал Дэймен и, получив отцовское благословение, выехал из тыла на главный поединок своей жизни.

Дэймен не ведал, что младший брат кронпринца тоже в Марласе. Шесть лет назад Дэймену было девятнадцать, а Лорану, получается... тринадцать-четырнадцать? Он был слишком юн, чтобы участвовать в той битве.

Слишком юн, чтобы наследовать трон. После гибели вирского короля Вира и кронпринца брат короля стал регентом. Он тотчас созвал переговоры, на которых принял условия капитуляции и уступил Акилосу спорные территории Дельфы, которую вирцы называли Дельфер.

То был разумный поступок разумного человека. И при личной встрече регент показался Дэймену не менее здравомыслящим и рассудительным, хотя и сильно огорченным поступками несносного племянника.

Дэймен не знал, почему мысленно возвращается к тому, что Лоран в тот день был в Марласе. Разоблачения Дэймен не боялся. Минуло шесть лет; Лоран в ту пору был мальчишкой, которого, по его собственному признанию, в сечу не пускали. И даже если бы пустили, в Марласе творился хаос. Заметь Лоран Дэймена в начале битвы, акилосский принц был бы в полном обмундировании, включая шлем. А если каким-то чудом Дэймена увидели бы в конце, без щита и шлема... К тому времени он был бы в крови и грязи, сражаясь не на жизнь, а на смерть, как все вокруг.

Если дойдет до разоблачения, его имя в Вире вспомнит каждый: Дамианос, убийца принца. Дэймен с первого дня понимал, что разоблачение крайне опасно; однако он не подозревал, насколько был к нему близок; не знал, что человек, который больше других имел право желать ему смерти, мог его раскрыть. Поэтому задерживаться здесь определенно не следовало.

«А у тебя шрам», – сказал Лоран.

– Что ты наговорил регенту? – обрушился на него Радель. В прошлый раз, когда Радель так на него смотрел, разговор кончился пощечинами. – Ты меня слышал. Что ты наговорил ему о порке?

– А что мне следовало говорить? – Дэймен спокойно встретил взгляд надсмотрщика.

– Что следовало, так это продемонстрировать верность своему принцу. Через десять месяцев...

– ...он станет королем, – закончил Дэймен. – Разве до тех пор мы не подчиняемся его дяде?

Пауза получилась долгой и зловещей.

– А ты быстро усвоил, по каким правилам здесь играют, – отметил Радель.

– Что случилось? – спросил Дэймен.

– Тебя призывают ко двору, – сказал Радель. – Надеюсь, ты в состоянии идти.

Тут в комнату вошла целая процессия слуг. Начались приготовления куда тщательнее всех предыдущих, включая подготовку к бою на ринге. Дэймена омывали, охорашивали, одевали, обрызгивали духами. Заживающую спину не трогали, но остальные части тела умастили маслом с золотым пигментом, отчего в свете факелов они мерцали, как у золотой статуи.

Подошел слуга с тремя маленькими плошками и тонкой кистью. Держа кисть наготове, он приблизился почти вплотную и внимательно осмотрел лицо Дэймена. В плошечках хранилась краска. Унизительному рабскому ритуалу Дэймена в последний раз подвергали в Акилосе. Макнув кисть в золотую краску, слуга коснулся кожи Дэймена ее кончиком, подвел глаза. Дэймен почувствовал, как холодная густая масса покрыла ему ресницы, щеки, губы.

На сей раз Радель не предупредил, что украшений не надо, и в комнату внесли четыре серебряные шкатулки, украшенные эмалью. Перебрав их сверкающее содержимое, Радель отложил несколько предметов. Во-первых, тонкие, едва заметные нити с рубинами, нанизанными через равные промежутки, – их вплели Дэймену в волосы. Во-вторых, золотую фероньерку и золотой пояс. И, наконец, поводок, который пристегнули к ошейнику. Поводок был тоже золотым – тонкая цепь с золотой же рукоятью для надсмотрщика, украшенной на конце резьбой в виде кошки с гранатом в пасти. Если Радель не остановится, бренчать Дэймену при каждом шаге.

Однако Радель не остановился, выбрав еще одно украшение – еще одну золотую цепь, соединяющую два зажима. Для чего зажимы, Дэймен понял, лишь когда подоспевший слуга закрепил их у него на сосках.

Дэймен отпрянул от слуги, но было уже поздно. Один тычок в спину, и он упал на колени. Грудь судорожно вздымалась, раскачивая тонкую цепь.

– Краска размазалась, – сказал Радель слуге, осмотрев лицо и тело Дэймена. – И вот здесь. И здесь. Поправь.

– Я думал, принцу не нравится краска, – подал голос Дэймен.

– Не нравится, – подтвердил Радель.

Стилем вирской знати считалась сдержанная роскошь, не имевшая ничего общего с баснословно дорогими, кричаще яркими нарядами питомцев, которые демонстрировали достаток своих господ. За двойные двери Дэймена провели на поводке, обвешанного золотом, – разумеется, все мигом поняли, что перед ними раб. В переполненном зале он казался белой вороной.

Равно как и Лоран. Его мгновенно узнаваемые золотистые волосы магнитом притянули взгляд Дэймена. Справа и слева придворные замолкали и расступались, освобождая проход к трону.

От двойных дверей к помосту тянулась красная ковровая дорожка с изображением охотничьих сцен, яблонь и листьями аканта по краям. Стены были завешаны гобеленами, тоже преимущественно в красной гамме, как и балдахин над троном.

Красное, красное, красное. Выделялся лишь Лоран.

Дэймен почувствовал, как разбегаются мысли. Стоять ему удавалось ценой колоссального волевого усилия: спина пульсировала от боли. С трудом оторвав взгляд от Лорана, Дэймен обратил его на хорага предстоящего публичного действа. В конце красной дорожки на троне восседал регент; левой рукой он удерживал на коленях золотой скипетр – символ своих полномочий. За спиной у регента в полном парадном облачении расположился Совет Вира.

Совет считался воплощением вирской власти. Во времена короля Алерона он помогал решать государственные вопросы, а сейчас, до коронации Лорана, вместе с регентом управлял страной. Пятеро мужчин и ни одной женщины: Совет выстроился на помосте живописной стеной. Дэймен узнал Одина и Гийона; третьим был древний старик, судя по всему, советник Ирод; следовательно, оставшиеся два – Жёр и Шело, хотя кто есть кто, Дэймен не знал. Каждый из пятерки носил на шее медальон, символ сана.

Чуть дальше от трона на помосте стоял малолетний питомец советника Одина, наряженный и разукрашенный еще больше Дэймена. Дэймен затмевал его количеством золота только потому, что был в разы крупнее мальчишки, то есть места для творчества на нем было больше.

Герольд объявил имя Лорана и все его титулы.

Выступив вперед, Лоран поравнялся с Дэйменом и его надсмотрщиком. Дальше они пошли вместе. Ковровую дорожку Дэймен начал воспринимать как испытание на прочность. Дело было не только в присутствии Лорана. Поклоны, которые следовало отдавать на подступах к трону, казалось, были задуманы специально, чтобы перечеркнуть целую неделю лечения. Наконец с ними было покончено.

Дэймен опустился на колени, а Лоран отвесил поклон должной глубины.

Кое-кто из придворных, стоявших по периметру зала, зашептался о спине Дэймена. Вероятно, на фоне золотой краски она выглядела чудовищно. Дэймен вдруг понял, что суть была именно в этом.

Регент возжелал дисциплинировать племянника и при поддержке Совета решил сделать это публично.

«Публично секут», – сказал сам Дэймен.

– Дядя, – произнес Лоран, выпрямив спину. Поза его оставалась расслабленной, лицо бесстрастным, но Дэймен понял, о чем говорят гордо расправленные плечи. Так выглядят люди, готовящиеся к бою.

– Племянник, – отозвался регент. – Полагаю, ты понимаешь, зачем мы здесь.

– Раб поднял на меня руку и был за это выпорот, – сказано это было с невозмутимостью.

– Дважды, – уточнил регент. – Вопреки моим приказам. А во второй раз вопреки совету быть осторожным, ведь раб мог погибнуть. И он едва не погиб.

– Он жив. Совет был неверный. – И снова с невозмутимостью.

– Тебе также передали мой приказ: не прикасаться к рабу в мое отсутствие, – продолжал регент. – Вспоминай-вспоминай. Ты поймешь, что этот совет был верным, но ты и его ослушался.

– Я не думал, что вы станете возражать. Я знаю, вы не выслуживаетесь перед Акилосом, а потому не оставите деяния раба безнаказанными лишь потому, что его подарил Кастор.

Голубые глаза смотрели с абсолютным хладнокровием. «Красноречием Лорана не обделили», – с презрением подумал Дэймен и задался вопросом: сожалеет ли регент теперь, что затеял публичное выяснение отношений? Впрочем, тот не выглядел возмущенным или даже удивленным. Что же, не первый день он знаком с Лораном.

– Я могу привести сразу несколько причин, по которым тебе не следовало до полусмерти избивать подаренного Кастором раба сразу после подписания договора. Не последняя из них – мой приказ. Ты утверждаешь, что назначил справедливое наказание. Но это неправда.

Регент подал знак рукой, и вперед выступил человек.

– Принц посулил мне золотой, если я засеку того раба до смерти.

В этот момент стало ясно: Лоран потерял расположение присутствующих. Почувствовав это, он собрался заговорить, но регент не дал ему и рта раскрыть.

– Нет. У тебя была возможность извиниться и привести разумные оправдания. Однако ты в своей надменности о покаянии не помышляешь. Плевать в лицо королям тебе пока не дозволено. В твоем возрасте твой брат уже командовал войском и прославлял свою страну. А чего достиг ты за то же время? Когда ты пренебрег своими обязанностями при дворе, я закрыл глаза. Когда уклонился от исполнения долга на дельферской границе, я уступил. Однако на сей раз твое неповиновение ставит под угрозу соглашение между народами. Посовещавшись, мы с Советом решили принять меры.

Голос регента, полный непререкаемого авторитета, разносился по всему залу:

– Ты лишаешься владений в Варенне и в Марше, а также местных воинских отрядов и выплат на их содержание. Тебе остается лишь Аквитар. На ближайшие десять месяцев твои доходы и численность твоей свиты будут уменьшены. Прошение на расходы станешь подавать непосредственно мне. Радуйся, что мы оставляем тебе Аквитар и не назначаем более строгого наказания.

По залу прокатился удивленный ропот. У кого-то карательные меры вызвали негодование, а у кого-то скорее тихое удовлетворение, чем шок. В этот момент стало ясно, кто из придворных поддерживает регента, а кто – принца. Стало ясно, и что на стороне Лорана меньшинство.

– Радоваться, что мне оставляют Аквитар, которого по закону ты лишить меня не можешь? – переспросил Лоран. – Аквитар, не имеющий ни воинских отрядов, ни стратегического значения?

– Думаешь, мне приятно наказывать собственного племянника? Ни у одного дяди сердце не обливается кровью так, как у меня сейчас. Прекрати уклоняться от обязанностей. Поезжай в Дельфер, докажи, что ты одной крови с Огюстом, и я с радостью все тебе верну.

– Помнится, в Аквитаре есть старик-смотритель. Мне с ним ехать на границу? Доспехи будем носить по очереди.

– Не утрируй. Если согласишься исполнить свой долг, дадим тебе отряд.

– Зачем мне тратить время на границе, если по прихоти Кастора вы встаете на задние лапки?

Впервые за все время регент разозлился.

– Якобы ратуешь за национальную гордость, а сам ради страны палец о палец не ударишь. На деле ты поддался мелочной злобе, а сейчас обижен наказанием. Ты сам кузнец своего несчастья. Обними раба, и на этом закончим.

Обними раба?

Напряжение присутствующих в зале стало еще ощутимее.

Надсмотрщик заставил Дэймена подняться на ноги. Дэймен ждал, что Лоран воспротивится приказу дяди, поэтому опешил, когда тот, смерив регента долгим взглядом, приблизился с мягким и покорным изяществом. Подцепив пальцем цепочку на груди у Дэймена, он потянул его к себе. Маленькие зажимы так и впились в кожу – пришлось повиноваться. С холодной отстраненностью Лоран сгреб рубины и опустил Дэймену голову, чтобы поцеловать его в щеку. Поцелуй вышел эфемерный: на губы Лорану не попало ни крупинки золотой краски.

– Ты похож на шлюху. – Не слышные никому другому слова едва всколыхнули воздух у Дэйменова уха. – На грязную размалеванную потаскуху. Перед моим дядей ты раздвинул ноги так же, как перед Кастором?

Дэймен резко отшатнулся, и золотая краска размазалась. На расстоянии двух шагов он с отвращением взирал на Лорана.

Лоран поднес тыльную сторону ладони к щеке, теперь перепачканной золотом, и повернулся к регенту, широко распахнув глаза и изобразив оскорбленную невинность.

– Сам посмотри, как ведет себя раб. Дядя, вы чудовищно ко мне несправедливы. Раб заслужил наказание на кресте: вы ведь видите – он надменный бунтарь. Зачем наказывать собственную кровь, если корень проблемы в Акилосе?

Удар, затем контрудар. Проводить такие маневры на публике было рискованно. И в самом деле, расположение присутствующих чуть заметно сместилось в сторону Лорана.

– Ты утверждаешь, что раб виноват и заслуживает наказания. Очень хорошо. Он его уже понес. Теперь ты понесешь свое. Даже ты подвластен регенту и Совету. Прими это достойно.

Лоран с мученическим видом опустил голубые глаза долу.

– Да, дядя.

Он был коварен. Возможно, поэтому его стражи были так ему преданы: он просто вил из них веревки. Старый советник Ирод на помосте нахмурился: в его взгляде впервые мелькнуло тревожное сочувствие.

Закончив собрание, регент встал и удалился: возможно, его ждали в месте веселее и приятнее. Следом ушли и советники. Царившая в зале симметрия нарушилась: получив свободу перемещения, придворные сходили со своих мест по разные стороны ковровой дорожки.

– Можешь отдать мне поводок, – вкрадчиво проговорил кто-то совсем рядом с Дэйменом.

Подняв голову, Дэймен заглянул в ясные голубые глаза. Стоявший возле него надсмотрщик замер в нерешительности.

– Ну, что мешкаешь? – Лоран протянул руку и улыбнулся. – Мы с рабом обнялись и радостно примирились.

Надсмотрщик отдал ему поводок, который Лоран тотчас натянул.

– Пойдем со мной, – сказал он.