Запись 1 - подснежники
С утра я выглянул в окно. На другом конце улицы Лорелеи сидела на подоконнике и качала ногами над пешеходами. В одной руке она крутила зонтик от солнца, а в другой зажала книжку. Шторы из тюля развевались на ветру, как плащ из облаков. На дворе стоял свежий, прохладный первый день весны. Только-только проклюнулись первые подснежники на полях у бурно стремящихся талых ручьёв, дворники граблями расчищали городские пруды от застоявшейся с прошлого года прелой листвы. Леи напевала какую-то песню себе под нос. На её уме опять был Скайт. Сколько уже времени утекло с их последней встречи, и сейчас, после долгой разлуки, ей особенно хотелось видеть его. После всех путешествий Лорелеи не нашла никого, чьи истории уносили бы её так далеко, а чьи мечты хотелось назвать своими собственными, чей вздох заставлял бы сердце стучать так живо, и она шептала себе под нос, как сильно она любила его.
Лорелеи слезла с подоконника и повернулась внутрь дома. На глаза ей попалась растрескавшаяся папина дверь. Из-за неё доносился тихий детский смех, а из-под двери вырывались солнце, оплетающее ветер и пыль. Леи подошла к ней и дёрнула за ручку — заперто. Мама всегда держала её закрытой. Лорелеи думала, что в комнате папа прятал карты от настоящих сокровищ, а мама обязалась никому не показывать их. После долгих поисков Леи нашла его в маминой тумбе. Мама спрятала его в верхний ящик о двух сантиметрах высотой, и в самом дальнем углу девочка нащупала тоненький старый ключик. Она боялась, что он исчезнет в любой момент.
Леи вставила ключ в скважину, несколько раз повернула, коснулась ручки и нажала. Дверь отворилась с треском. Лорелеи неуверенно зашла в комнату: всё здесь выглядело старым, чуть ли не древним, и покинутым. Всё скудное добро собралось в четырёх углах: сбоку от двери были свалены большие холсты и карты, в другом углу у окна стоял стул, справа от двери примостилась железная койка с тонким матрацем и зелёным шерстяным покрывалом, напротив был низенький шкаф с рассохшимися дверцами. Красная краска на деревянном полу вся полопалась и покрылась пылью. Мелкие голубоватые цветы на обоях выцвели. Открытая форточка вся облезла, едва держалась на петлях.
Подойдя к шкафу, Лорелеи пару раз дёрнула дверцы, прежде чем они поддались. Изнутри на неё дыхнуло морской солью, ржавчиной, подгнившей древесиной, огнём и стойким ароматом жасмина. В шкафу висели потрёпанные временем и молью тельняшки и льняные брюки в куче заплат. Девочка любовно пробежалась пальцами по старой ткани. Под одеждой она нашла небольшой ящик, потянула за колечко и обнаружила толстую связку писем. Края замялись и обгорели, бумага запачкалась землёй и песком, но письма остались целыми. Девочка взяла их в руки. Их было немного, наверно, от силы три штуки, обёрнутые толстой бумагой, а на конверты наклеено много-много марок, сделана не одна подпись, поставлено аж по три печати, и даже пара маминых рисунков завалялась между листками. Она рисовала маленьких и аккуратных чёрных балерин.
Во время танца, говорила мама, телом овладевала душа, и танцоры кружились, летали, бегали, прыгали, потому что их душа рвалась в полёт, пусть они не имели крыльев. Из всех артистов мама признавала да любила только балерин. Они были легки и красивы, как лебеди. Их танцы не лгали. Мама в детстве мечтала стать балериной, да ей не удавалось выполнить пируэт. Сердце её уходило в пятки, голова вскруживалась, перед глазами вставала дымка, и ей становилось дурно. Она завидовала балеринам, которые могут танцевать, поэтому никогда не ходила на балет, ведь сердце её рвалось к ним, но их крыльев у неё не было.
Девочка сложила письма на стул у окна. На подоконнике стоял маленький папин кустик жасмина. Он совсем завял. Ветки скрючились, а мелкие коричневые листья усыпали пол. Папа поливал его каждый раз, как возвращался из плаваний. Он любил свой жасмин и старался никогда не задерживаться в море надолго, чтоб куст не завял. Мама нарочно не трогала его, чтобы папа возвращался поскорее, нарочно писала ему об этом, а когда он пропал всё-таки стала поливать жасмин: в этом цветке, казалось, осталась частичка её возлюбленного. Потом ушла она, и цветок поливать стало некому. Своим видом он делал комнату ещё грустнее. В надежде, что ей удастся оживить его, девочка взяла небольшую лейку у шкафа.
Жестянку разрисовали цветы. Вразнобой, где какой вышел, немного кривые и то огромные, то чересчур маленькие, как бы нарисовал ребёнок. Папины рисунки. Все они напоминали маленькие детские игры с гуашью, но мама особенно ценила эти картины. В них жила никогда не стареющая душа. На корабле у папы не хватало времени присесть посреди всей суеты и просто порисовать, поэтому он носил с собой блокнотик, где и делал наброски всех увиденных красот. И как только папа возвращался домой, он запирался в своей комнате на несколько дней и от души рисовал гуашью: как ребёнок, большими яркими неразбавленными мазками. Море бывало сурово и нередко требовало от моряков серьёзности и больших усилий, а в рисунках он будто снова впадал в беззаботное детство.
Леи налила в лейку воды и обильно полила жасмин. Иногда ветви высыхают, а вся жизнь до поры до времени уходит глубоко под землю, в корни. Только дай ей повод — и она вырвется наружу.
Девочка села на стул у окна и стала разворачивать письма. Лорелеи развязала верёвки, сняла шуршащую бумагу с конвертов и распечатала их. День пролетел быстро. Солнце начало клониться в море. Леи зажгла огарок. Влетающий из окна мягкий морозный бриз ласкал её скулы. В руках у Лорелеи осталось несколько обгоревших испачканных пеплом и песком листов. Кое-где буквы терялись, но слова можно было разобрать. Девочка поглаживала бумагу. Когда-то на ней лежали мамины руки, она писала это своим пером, дышала на эту бумагу и доверяла ей самые важные в своей жизни чувства. Эти письма облетали пол-мира и попадали в папины руки, и в своей тесной каюте он улыбался им и вспоминал дом. В них всё, что осталось от них обоих. Лорелеи наперёд поклялась напоследок запечатать их так же аккуратно. С волнением она зачитала.