Запись 3 - гиацинт
Леи утёрла глаза да нос рукавом и бережно завернула письма в слои старой бумаги. Девочка не могла согнать с лица улыбку. Она как будто снова посетила все памятные моменты из детства и заглянула в самое сердце самого близкого человека. На глаза попадались новые старые детали, которые раньше упускала мимо глаз, а чувства отзывались чем-то родным, слишком знакомым в собственной груди.
Со свечой в руке Лорелеи вернула письма в шкаф. Она заперла комнату и подошла к столу с пишущей машинкой, опустив огарок рядом, смахнула пыль с клавиш, присела поудобней и положила пальцы на маленькие круглые кнопки. Буквы едва виднелись от времени — одни облупились, другие истёрлись, но Леи помнила их даже с закрытыми глазами. Она насыпала в трубку ирисов и позволила пальцам порхать по клавиатуре. Глубоко в ночи огарок погас. Девочка забралась в постель и мигом уснула. Она не боялась упустить вдохновение, как раньше, заставляя себя не смыкать глаз до рассвета. Разве возможно вдруг разучиться восхищаться миром, когда глаза научились видеть прекрасное во всём?
С утра Лорелеи в вязаных носках села к окну. Снаружи лил ливень, и прохлада мало-помалу пробиралась в дом из-под окон, через щели в стенах, просачивалась под дверью. С дневником одной японской дамы в руках и чашкой зелёного чая девочка в другой в глубокой задумчивости смотрела на облака и одну за другой сбегающие по стеклу струйки воды. По улицам стелилась дымка, небо походило на чистый хлопок, а в комнате стояла темень и эхом отдавался стук дождя. Девочка долго сидела перед окном, погружённая в воспоминания о родных местах и думая как можно скорей наведаться во все. Завтрашним днём она решила отправиться к бабушке-графине. Леи особенно соскучилась по усадьбе с бархатными комнатами и полному роз и вьюнков саду. Между тем в голову невольно приходил Скайт. Она гадала, где же он и что чувствует в этот самый момент.
Когда ливень умерился на морось, Леи завернулась в плед и села перед машинкой. Долго пальцы без дела лежали на круглых клавишах. Лапки с буквами и чернильная лента чуть поднимались, ан не коснувшись бумаги ложились обратно. Лорелеи думала, как же ей начать. И тут чувство пришло к ней из ниоткуда. Взгляд прояснился, она закрыла глаза и начала историю о мужчине, который что не день одевался в чёрное пальто.
На голове он носил широкополые шляпы, чтобы укрываться от дождя: там, где он жил, дожди шли непрестанно. Только он ходил по пустынным улицам. Горожане смотрели из своих невысоких домов. Они бросали взгляды на большую реку посреди бульвара и на загадочный мир по ту сторону берега. Каждый думал о том, что же происходит напротив, за дождём и туманом, и никто не решался перейти по маленькому деревянному мостику и увидеть всё те же дома. Мужчина в пальто любил сидеть на скамейках у реки. Оттуда он смотрел за единственным человеком, который гулял под дождём на другом берегу. Он часто садился на скамейку напротив. Двое были единственными, кто знал, что какой берег ни возьми, везде всё одинаково. Только те, кто ни раз не ходил в одиночку под дождём, искали счастья на противоположном берегу. Но из домов никто не выходил: не хотелось мочить рукава, простуду подхватывать или кому на глаза попасться лишний раз. Мужчину в пальто привлекала загадочная фигурка на другом берегу. Иногда она с фонарём в руке садилась на скамью и смотрела на мужчину в пальто. Под дождём её взгляд был полон задумчивости и красы. В этих глазах мужчина в пальто находил себя. На другом берегу они искали только друг друга. Оба думали, что в другом найдётся что-то особенное. А ведь в них было столько похожего.
И однажды оба пошли по мосту навстречу друг другу. Посередине они встретились и впервые узнали свои лица, такие похожие. Они улыбнулись друг другу, ласково прикоснулись к щеке, сцепились руками и обнялись посреди моста, и звучал только стук сердец и морось. На них смотрели все горожане, и в их сердцах билось то же нежное чувство.
Под вечер Лорелеи откинулась в кресле с жарким пламенем в груди. Она вытряхнула остатки ирисов в окно и наполнила трубку тонкой ванилью. Вечер наполнился нежностью. Девочка зажгла новую свечу и села к окну. На улицах не было никого, лишь капельки мороси повисли в воздухе и тонкая дымка змейками поднималась от земли. Леи хотелось наполнить город людьми. Ей хотелось танцевать под дождём, босиком подойти по мокрой мостовой к пристани, разогнать сон и свесить ноги в море.
Вскоре морось стихла — девочка надела летнее платье и с замиранием сердца вышла на улицу босой. Город был непривычно тих. Воздух пропах влажной землёй и зеленью. Лорелеи полетела к побережью, как во сне. Небо прояснялось. Вот-вот облака разойдутся, и первый луч солнца упадёт на обнищавшую за целый век мороза землю. И оно осторожно выглянуло из облаков у самого горизонта. Улицы и дома ещё были мокрыми. Вода стекала по мостовой, смывала пыль и старые листья с каменной кладки переулков в море. В садиках в перекопанную землю были воткнуты лопаты, отчего в воздух поднимался запах прошлогодних листьев. Скоро там устроят грядки, а в старые листья вгрызутся корнями голодные растения, пробьются луковицы заготовленных с осени гиацинтов. Мало-помалу в город пробиралось тепло, занималась жизнь.
Ступни девочке леденил прохладный камень. У побережья Леи села на причал и глядела на море. Оно было гладким и спокойным, словно уснуло после тяжёлого дня. Солнце лениво пряталось в тёмно-синей пучине. Ногами девочка водила по прохладной воде. Лорелеи закрыла глаза. Чайки кружили над морем: искали рыбу после затяжной бури; в полной тишине слышались только их крики. Леи полностью погрузилась в идиллию надвигавшихся сумерек. Мягкие воды смывали все тревоги и приносили покой на сердце. После целого дня без солнца закат казался знамением счастья.
С заходом девочка отправилась в прибрежный городок. Лорелеи спускалась зигзагами по улицам из белого камня, да у самого побережья постучалась к Саниму. Столько чувств переполнило сердце, когда он вышел на порог. Саним накормил Лорелеи вином с каштанами и цукатами, и снова они говорили об искусстве, о замечательных девушках в бедных платьях и с богатыми душами, о балете, операх и актёрах, которые живут душой, и пели, пока не охрип голос.