~2~
>>> Токио-сити.
>>> Начало июня.
Школьный звонок известил учеников 1 «С» класса котогакко об окончании последнего их урока в «Factum Intellect School» в эту субботу. Бурлящая и беспокойная, словно горная река, свора учеников в школьной униформе песочного цвета вылилась через распахнувшуюся дверь аудитории, на ходу закидывая за спину ранцы и застегивая портфели. Трое из них – двое юношей и девушка - идущие вместе, одной компанией, производили странное впечатление: у девушки волосы были выкрашены в огненно-красный цвет, а во лбу, над переносицей, поблескивала искусственным кристаллом бинди (1) - ее обнимал за талию смуглолицый и кучерявый индус, а рядом шагал синеглазый парень, что резко контрастировало с монголоидными чертами его лица.
- Давайте забежим в кафе, хочу коктейль! – воскликнула девушка с огненными волосами. Ее звали Йоко Кинто, а индуса, к которому она ласково прижималась плечом - Кхан Ачарья.
- Нет-нет! – рассмеялся тот. – Не надо в кафе! Мама ждёт нас всех сегодня на обед, она обещала нам сладкий ласси и чапатис (2). Химмэ-кун, ты слышал?
- Да, отличная идея, - ответил Химмэль; сейчас, живя в Токио он выглядел не столь вызывающе, как когда-то, его лицо было лишено всяких следов косметики, а волосы скромно убраны в «конский» хвост.
- Нацуки-семпай! – на тротуаре появилась девушка в школьной униформе и перегородила им дорогу. Она была миниатюрного телосложения и обладала довольно привлекательным личиком, кокетливо приукрашенным косметикой и бриллиантовыми сережками. – А я тебя обыскалась!
- Да неужели? – равнодушно-презрительно откликнулся юноша, он смерил возникшее препятствие взглядом. Эта девица, из параллельного класса последнюю неделю буквально преследовала его: все время сталкивалась с ним в коридорах, старалась сесть рядом в столовой, глазела на него издалека, а сейчас вот решилась подойти. Неподалеку, у скамейки, маячили несколько ее подружек, бросающих в их сторону косые взгляды и перехихикивающихся меж собой.
- Я хотела сказать, что у меня есть билеты на концерт Showboys на будущей неделе! Это такое грандиозное событие! И, может быть, мы вместе, ты и я, сходим туда?
- Нет.
- Но Нацуки-семпай! – совершенно не смутившись категоричному ответу, повысила голос самоуверенная особа. – Как ты можешь отказываться? Купить билеты уже невозможно, мне их достал отец, а ты вот так отвечаешь!
- Лучше я сразу уйду в монастырь, нежели пойду куда-нибудь с такой дурой, как ты, - фыркнул синеглазый юноша, обходя её стороной. – И тебя задница слишком жирная, тебе этого никто никогда не говорил?
Йоко и Кхан, услышав его слова, прыснули от смеха и последовали за своим другом. Когда они миновали остолбеневшую девушку, та, побагровев, оглянулась им вслед и выпалила:
- Грубиян! Я скажу своему парню, что ты меня обидел, понятно? Он спортсмен и отомстит тебе!
- За что отомстит? За то, что у меня вкус на телок лучше, чем у него? – расхохотался Химмэль, продолжая удаляться.
- Да ты... Ты... - старшеклассница, не зная, что еще присовокупить к этим словам, в отчаянии замолчала. Потом, топнув ногой и поджимая губы, ушла к своим подружкам, которые тут же сочувственно обступили ту со всех сторон.
- Химмэ-сан, какой ты вредный! На тебя заглядывается половина старшей школы, а ты только дразнишь их, но ни с кем по-настоящему не гуляешь. Может, зря ты не согласился пойти на концерт? Все-таки билеты были раскуплены всего за час после начала продаж! – весело спросила Йоко Химмэля, когда они вышли за школьные ворота и, не сбавляя шага, направились по улице в сторону станции метро.
- Да уж, - Кхан незаметно ущипнул подружку за филейное место, от чего та взвизгнула, как молодой поросенок, - Йоко заставила меня ночевать перед кассами, чтобы приобрести эти несчастные билеты. Если б ты знал, чувак, как жутко было находиться мне, нормальному человеку, в толпе оголтелых фанаток всяких там икэменов! (3) Я, пока дежурил в очереди, боялся даже как-нибудь не правильно посмотреть на рекламные плакаты этого шоу – иначе б они меня разорвали вклочья!
- Эти шоу и концерт для девчонок, которые сходят с ума от красивых мальчиков. Если я не на сцене, то что мне там делать? – легко произнес Химмэль, заставив своих друзей с улыбками переглянуться.
- Ты нарцисс!
- О да!
Они спустились в прохладное чрево метрополитена, продолжая перебрасываться шутками. До станции «Синдзюку» (4), где всем троим нужно было выходить, ехать было пятнадцать минут. Химмэль, сидя в вагоне рядом с друзьями, погрузился в задумчивость – заглядевшись на рассеянные блики от электрических ламп на стеклах.
Здесь, в Токио, его жизнь во многом изменилась – у него появилась работа, новые друзья. Главным для Химмэля событием, произошедшим в столице, была не встреча с родителями и сестрами, а знакомство с более дальними родственниками: семейством Кинто, главой которого был Ихара Кинто - Йоко приходилась ему дочерью, а Химмэлю - троюродной сестрой. Будучи наслышан о нелегком характере пасынка, отчим настоял, чтобы он пошел не в близлежащую старшую школу, а в ту, куда ходила Йоко – Нацуки Томео надеялся, что молодые люди понравятся друг другу и девушка на особых правах начнет положительно влиять на Химмэля. Юноше вначале пришлось не очень по вкусу то, что новоявленные родственники решили вот так взять его в оборот и, более того, будто бы уже подобрали невесту! Но, как выяснилось, Йоко, будучи девушкой не глупой и доброй, вовсе не собиралась его конвоировать или шпионить за ним; к тому же она уже давно была влюблена в Кхана Ачарья – сына осевших в Токио индийских иммигрантов - и даже собиралась в неопределенном будущем выйти за него замуж. Молодые люди подружились, и следом Химмэль узнал, что Ихара Кинто является владельцем частного театра «Харима», расположившегося на задворках восточного Синдзюку. И, едва только переступив порог небольшого театра, он понял – вот символ его новой жизни!
На одной из станций в вагон влетела шумная стая молодых людей, чьи шевелюры были раскрашены во все цвета радуги. Девушки были одеты в школьную форму, чей непритязательный вид они украсили яркими шейными платками и значками, а парни – в рваные джинсы и залитые кислотой майки, на которых так же бряцали начищенные до блеска цепи. Один из парней удерживал на плече небольшую магнитолу, а его спутники, скучившись вокруг него, легонько пританцовывали в такт музыкальному ритму. Прочие пассажиры не обращали на них внимания – здесь, на этой ветке метрополитена, экзальтированная молодежь не была чем-то непривычным.
«Обо мне люди много болтают –
И к черту, хоть я их всех не знаю.
Меня невозможно забыть,
Кто я такой – невозможно решить!
Мой стиль, мой образ предки ненавидят,
Но мне плевать! –
Такого, как я, антиквариат не обидит!»
- ...Меня не возможно забыть, ла-ла-ла, - подпевали девушки, повторяя слова хип-хоп исполнителя. Потом послышался пронзительный визг: кто-то из них, бросив случайный взгляд на один из мониторов под потолком, что транслировали в вагонах рекламу – тут же забился в восторженном припадке. - Девочки! Смотрите! Реклама Showboys!
Молодые особы, как по команде повернув головы, тут же тоже зашлись в визге. Одни радостно хлопали в ладоши, другие, вытащив мобильные телефоны, зачем-то фотографировали мониторы. Парни, сопровождавшие их, скептически глядели на яркую рекламу на экранах: мелькали фото смазливых юношеских лиц, картинки концертных залов и кричащие надписи: «Впервые в Японии! Музыкальное реалити-шоу «Showboys»! Старт-концерт в воскресение 14 июня! Жди, Токио! Жди!»
- Девочки, скорее бы уже следующее воскресение! Я балдею, так хочется увидеть шоу!
Состав остановился на платформе Сибуя (5), и цветастая компания, продолжая расточать вокруг себя верещание и звуки музыки, покинула вагон, и смешалась с разношерстной толпой, устремляющейся в огромное здание вокзала, соединившего в себе несколько станций метрополитена и многочисленные железнодорожные ветви.
В вагоне стало тише и спокойнее. Двери плавно захлопнулись и состав тронулся в путь. Сибуя уплыла назад и спустя несколько секунд исчезла из поля зрения. Через пять минут состав уже въезжал на вокзал Синдзюку. На платформе в это время дня было не слишком много народа, в отличие от утренних и вечерних часов, когда вся станция наполнялась беспокойным и толкливым людским морем, бушующим в стенах вокзального комплекса.
- А вот и родная вавилонская башня! – воскликнул Кхан.
—————————-
Вокзальный комплекс Синдзюку действительно напоминал собою вавилонскую башню, являясь чем-то средним между подземными катакомбами и многоуроневым дворцом с многочисленными пагодами. Вокзал обслуживал несколько линий метрополитена, полдюжины железнодорожных веток - по которым ходили поезда дальнего и ближнего следования, и десятки городских и междугородних автобусных маршрутов. Подножием этого муравейника служили платформы метро, подземные гаражи – спроектированные в виде слоеного пирога, и растянувшиеся на сотни и сотни метров подземные торговые галереи. Над ними нависали наземные этажи комплекса, где - помимо железнодорожных станций, залов ожидания, билетных касс, справочных бюро и полицейских постов - расположились лавки и модные бутики, рестораны и кафе, аптеки, и несколько храмов: католический и буддийский. Венчали все это сады и детские площадки, разбитые под открытым небом на крышах вокзально-торгового комплекса.
Трое друзей, покинув вагон метро, поднялись на эскалаторах на первый наземный уровень - лавируя между хаотично рассеянными повсюду людьми и минуя многочисленные переходы и тоннели. В самых неожиданных уголках тут можно было наткнуться на крохотные лавки, торгующие едой, одеждой, фальшивыми «Ролексами», блестящей бижутерией и журналами. То и дело попадались на пути бездомные бродяги, дремлющие на скамейках или отрешенно роющихся в мусорных бачках, которых дежурные полицейские, несмотря на все свои усилия, никак не могли извести в стенах гигантского вокзала; убегая от полицейских дубинок, бродяги все обязательно возвращались, облюбовывая себе для лежбищ сумрачные закоулки катакомб. На фоне огромных интерактивных экранов, круглосуточно транслирующих рекламу, и зазывающих вывесок магазинов – лица этих людей, их одежда и осанка, выглядели подчеркнуто жалко и униженно. Химмэль припомнил, как, только оказавшись в столице, попробовал было подать милостыню одному из бродяг: его тогда едва не ограбила банда оборванцев, набежавших неизвестно откуда. Он, однако, тоже был не из пугливых – и просто растолкал их в стороны, освободив себе дорогу, но после этого зарекся протягивать деньги кому попало.
Ресторан «Ганг», принадлежавший родителям Кхана, находился в «Одакю» - универмаге, сросшимся с вокзалом наподобие сиамских близнецов. Не выходя на улицу, туда можно было попасть прямо из недр вокзала - сев на лифт или эскалатор. «Одакю» было царством стекла, железобетона и пластика, которое всегда было наполнено светом, яркими вспышками вывесок и стендов, пульсирующим гулом звуковой рекламы и каким-то особым ароматом, свойственным только торговым колоссам.
В «Ганге» царила, как всегда, чарующая атмосфера, пропитанная индийским колоритом: небольшой зал украшали ковры и барельефы, потолок был убран шелком и стилизован под шатер, вся мебель сделана из тростника. На самом видном месте, полукруглой стенной нище, стояла позолоченная статуэтка женщины, томно изогнувшейся и раскинувшей в сторону изящные руки - на её тонкой шее висела цветочная гирлянда, а у ног стояли миниатюрные свечи. Ненавязчиво и легко звучала музыка, которая помогала посетителям стать частью атмосферы, с любовью созданной хозяевами.
- О, вот и долгожданные гости! – воскликнула госпожа Саи Ачарья, завидев Кхана, Йоко и Химмэля на пороге ресторана. Облаченная в бледно-зеленое одеяние, состоящее из элегантной туники до колен и вышитых черным шелком шаровар, мать Кхана поражала своей грацией – она будто не ходила как простая смертная, а словно бы парила над полом. В ней завораживало абсолютно все: и ее умеренная полнота, считающаяся на родине весьма привлекательной женской чертой, и пышные волосы, уложенные в замысловатую прическу, и темно-бардовая бинди во лбу, и необычайная выразительность смуглого лица и черных глаз. В молодости Саи Ачарья была исполнительницей классического индийского танца – и победительницей многочисленных конкурсов и соревнований; известные киноворотилы ее зазывали в Болливуд (6), суля огромные деньги и славу, однако она предпочла им семейное счастье – выйдя замуж за человека, далекого от звездной мишуры. Она, ласково кивнув сыну, сжала руки Йоко, к которой относилась как к своей невестке, затем приветственно улыбнулась Химмэлю.
Из-за занавески, отделяющей зал от подсобных помещений, появился отец Кхана – Рави Ачарья. Он, в отличии от жены, особой грацией не блистал – однако широкое и упитанное его лицо дышало добротой и обходительностью. Поздоровавшись, он широким жестом обвел свои владения:
– Проходите, садитесь за столик, сейчас мы вас всех угостим на славу.
Йоко с троюродным братом сели за стол, а Кхан вместе с родителями отправился на кухню, чтобы помочь им принести еду. Химмэлю нравилось бывать в этом месте - он словно бы попадал в какую-то сказку. Его поражала непосредственность и бескорыстность четы Ачарья, с которыми те угощали друзей своего сына: это было непривычно для Химмэля, поскольку вырос он в состоятельной семье, где основой взаимоотношений с друзьями и знакомыми был взаимовыгодный расчет. «Ты мне, я – тебе», - таков был его девиз деда и всех, кто его окружал; тот, кто не мог преподносить ценные подарки или оказывать полезные услуги, оказывался недостойным уважения и внимания. Химмэль всегда считал, что отношения, построенные на расчете, отвратительны и изначально фальшивы, однако именно это чаще всего встречал, оглядываясь вокруг. Искренность в преуспевающем и амбициозном обществе уподоблялась инвалидности.
Несколько раз в неделю Кхан приглашал друга и Йоко пообедать в родительском ресторане – и Химмэль с удовольствием соглашался прийти сюда; здесь они сидели, наслаждаясь покоем и идиллией, перед как разойтись и заняться каждому своим делом. Шесть дней в неделю Кхан, вместе с младшей сестрой, помогал родителям в ресторане – Йоко, будучи хорошей швеей, перешивала театральные костюмы в «Харима» - а Химмэль отправлялся в табачную лавку отчима, где работал курьером.
- О чем поется в этой песне? – поинтересовался Химмэль, когда Кхан вернулся к столу с двумя подносами, на которых были расставлены блюда. Он спрашивал о переливчатой песне, исполняемой чрезвычайно красивым женским голосом на хинди (7), что звучала сейчас в ресторане.
- О чем-то религиозном, - небрежно пожал плечами юноша, за что тут же получил от неслышно приблизившейся матери подзатыльник.
- Я тебе покажу «что-то»! – одновременно и шутливо и строго произнесла госпожа Ачарья. – Эта песня часть наших родовых корней, а он, посмотрите-ка, вот так отвечает! Да ты должен за зубок знать, что это «Сарасвати-упанишада» - гимн в честь великой богини, покровительницы интеллекта, музыки, поэзии, изысканности и духовного просветления. Ты знаешь, что твой отец влюбился в меня, когда увидел, как я танцую «Сарасвати-вандану»! (8)
Кхан с виноватым видом потер затылок, а Йоко и Химмэль рассмеялись над его сконфуженным видом. А госпожа Ачарья, мягко улыбаясь, продолжила неторопливым и размеренным тоном:
- О, богиня Сарасвати,
Ты, рожденная в белом лотосе,
Белая, как снег, украшающий горы,
С лицом, сияющим, словно сто полных осенних лун
В окружении тысяч мерцающих звезд.
Белым светом сияют твои одеяния.
Даже Брахма-творец,
Вишну-хранитель,
Шива-разрушитель,
И все божества трех миров
Отдают тебе дань почтения!
О, прекрасная богиня!
Возьми меня за руку
И поведи священной тропой к просвещению...
- Как красиво! – вздохнула Йоко, когда индианка закончила переводить песню.
- Сарасвати хранительница всего женского рода, девочка моя, - Саи Ачарья погладила девушку по волосам. – Тех, кто верит в неё, она бережет и ведет по жизни. Именно она помогала мне побеждать на танцевальных конкурсах, именно она помогла мне найти истинную любовь. И поэтому я не устаю возносить ей благодарность, - женщина движением головы указала на стенную нищу, в которой стояла позолоченная женская фигурка. Потом, спохватившись, она вернулась на бытовую плоскость: - Чего же это вы не едите? А ну, давайте, налетайте, нечего тут урчать желудками!
За едой Йоко и Кхан завели разговор о театре, где по воскресеньям Химмэль был актером, а Кхан подрабатывал младшим звукорежиссером. Химмэль не стал поддерживать этот разговор, слегка помрачнев – на него нахлынули неприятные мысли, которые он старался гнать от себя. Это не ускользнуло от его друзей и они, переглянувшись, поменяли тему, заговорив о предстоящем в следующее воскресенье концерте «Showboys», который агрессивно рекламировали на каждом углу. Но Химмэль продолжал оставаться сумрачным, и, решив не портить Йоко и Кхану атмосферу своими негативными флюидами, поспешил посмотреть на часы и заявил, что ему уже пора бежать на работу.
- Еще рано, ты можешь еще посидеть! – возразил Кхан.
- Нет, сегодня меня попросили прийти пораньше, - соврал юноша; поблагодарив госпожу и господина Ачарья за угощение, он взял ранец и поспешил уйти. Друзья проводили его недоуменными взглядами.
- Что на него нашло?
- Ты думаешь, даже если его спросить, он ответит? – вздохнула Йоко.
Впервые увидев своего родственника два месяца назад, она не могла поразиться его внешности. Ей рассказывали, конечно, что он полукровка, но воображение всегда рисовало ей какого-то нескладного истукана с глупым лицом, а не стройного красавца со свинцовым взглядом и чувственной улыбкой! А как он был артистичен! Едва сведя знакомство с Кинто, он сразу же влился в актерскую труппу театра, словно так оно и должно было быть и изначально именно там было его место. Вот и девчонки в школе уже образовали не много – ни мало фан-клуб его имени! Однако у Химмэля был слишком сложный характер, он никого по-настоящему не подпускал к себе, поэтому его поклонницы редко решались приблизиться к нему. Даже тем, кого он называл своими друзьями – Йоко и Кхану – не было известно, какие мысли бродят в его голове.
Химмэль, погрузившись в свои мысли, быстро шагал по отполированному до блеска полу, направляясь к эскалатору, ведущему к выходу на улицы. Услышав многочисленные девичьи голоса и громкое хихиканье, он автоматически повернул голову с ту сторону. Его взгляду предстала такая картина: сверкающие витрины бутика - торгующего модной одеждой для молодых мужчин, эти витрины украшены несколькими огромными плакатами – а на них запечатлен один и тот же юноша-модель, и у каждого его изображения собралась целая толпа перевозбужденных девчонок. В одном случае вожделенный персонаж был одет в стильные джинсы и расстегнутую на груди шелковую рубашку, в другом - он уже в элегантных темных брюках и бежевом джемпере, на третьем плакате юноша оказался облачен в футболку и мужские бриджи. Рекламируемая одежда выгодно подчеркивала достоинства фигуры модели, а взгляд глаз цвета арабского кофе хранил оттенок высокомерия, что только выгодно подчеркивало его красоту: резкий и своевольный размах бровей, высокие скулы, впалые щеки, изящный нос, чарующая линия пухлых губ и нежный подбородок. Толпящиеся девчонки толкали друг друга, стараясь подобраться к витринам поближе – каждая из них старалась встать рядом с плакатами и успеть сфотографировать себя на камеру мобильного телефона.
- Пустите меня к нему! – слышались возгласы. – Югэн! Я люблю тебя! Югэн!
- Какой он сладкий! Прям так бы и слопала целиком!
- Отойди, дура, я первая тут оказалась, моя очередь фотографироваться!
- Сама дура! Я сейчас тебе как дам по башке!
Спустившись на первый этаж и миновав зеркальные двери универмага «Одакю», Химмэль оказался на тротуаре. Здесь ни на минуту не прекращалась оживленнейшая толкучка: люди рассаживались по автобусам, бежали к светофорам, ловили такси; несколько оживленных людских потоков расходились в разные стороны – в сторону Кабуки-тё и делового квартала, где под небо взлетали, сверкая стеклами, ультрасовременные небоскребы. Было жарко; Химмэль снял пиджак и ослабил узел школьного галстука, одев солнцезащитные очки, он неторопливо направился вдоль улицы, намереваясь таким образом протянуть время и к назначенному сроку подойти в фирму отчима. Рядом с ним шли люди, не обращая внимания на случайных спутников – разговаривая по телефону, заткнув уши плеером или сосредоточенно глядя себе под ноги.
Здание в котором находилась табачная лавка, находился в «японском Монмартре» - улице Гордэн-гай. Здесь находились кафе и разнообразные уютные забегаловки, где собирался цвет интеллигенции Синдзюку и Токио вообще. Писатели, поэты, художники, композиторы и журналисты собирались здесь вечерами после трудового дня, чтобы «промочить горло» и обменяться новостями и мнениями. Когда Нацуки Томео получил эту лавку в наследство она располагалась в узком двухэтажном доме, который несколько лет назад подпал под проект городской администрации о сносе ветхого жилья. На месте двухэтажного дома выстроили двадцатиэтажное здание, где отчим тут же выкупил помещение для своего бизнеса – переезжать с насиженного места он не собирался.
Лавка с овальной вывеской на шесте «Табак для бонвиванов!» (9) примостилась с торца здания. Внутри, за дверями с колокольчиком, находилось просторное помещение – обшитое темными дубовыми панелями и украшенное антикварными люстрами. Все витрины были заняты табачными изделиями: сигаретами, сигарами, табаком для трубок, смесями для кальяна и курительными листьями, привезенными со всего мира. Воздух в лавке был пропитан терпкими ароматами качественного табака; постоянным клиентам, согласно политике фирмы, полагались бесплатные курительные образцы, которыми они могли насладиться тут же в лавке, устроившись на кожаных диванах.
Когда Химмэль вошел в лавку - в ней был только отчим и продавец, которому Нацуки Томео, недовольно выпятив нижнюю губу, читал нотации. Услышав, что звякнул колокольчик над дверью, тот повернул голову и, увидев пасынка, коротко кивнул в знак приветствия и продолжил выговаривать свое недовольство:
- Послушай меня, малый! Ты устроился сюда на работу, не так ли? Ну?... Кто здесь хозяин? Я – здесь хозяин, я – здесь главный! А если я здесь хозяин – значит, ты должен делать то, что я тебе говорю. Ответь мне, чем мы торгуем? А?.. Торгуем мы табаком! И не просто какими-то дешевыми самокрутками, а элитным табаком, который привозят мне поставщики со всего мира. Этот табак у меня выкупают элитные клубы! За этим табаком ко мне присылают своих слуг такие люди, которых тебе приходилось разве что по телевизору видеть! А знаешь, почему эти люди покупают табак у меня? Потому что нигде больше в Токио не найти такого выбора и ассортимента. А ты? Ты ведешь себя так, как будто работаешь в лавке на базаре, будто торгуешь жевательной резинкой!... Ты позоришь мое заведение своими манерами. А мой принцип – каждого клиента обслужить так, как будто он единственный и неповторимый! Так делаются деньги и репутация, понятно тебе?... Вот что я тебе скажу - еще раз ты доставишь мне неприятности, я тебя уволю. Найду кого-нибудь порасторопнее!
Невысокий и щуплый продавец с нервным лицом, каждая черточка которого, казалось, всегда находится в движении, виновато сгибался перед хозяином. Химмэль миновал прилавок и ушел в подсобные помещения: там, напротив хьюмидора, (10) находилась раздевалка для персонала. Бросив ранец на скамейку, юноша сел и принялся расшнуровывать ботинки, кусая себе губы: его тошнило от этого места, от надутого индюка-отчима, и от того сознания того, он зависим от него.
Хлопнула дверь раздевалки, пришел напарник. Хиро Нацуто был старше его на четыре года. Этот чуть полноватый крепыш с широкими плечами и смешинкой в простодушном лице любил доступных женщин и пиво, получая зарплату только для того, чтобы растранжирить ее с максимальным шиком в несколько дней.
- Привет, Нацуки-сан! – поздоровался он.
Юноша ничего ему не ответил, даже не взглянул в его сторону. Химмэль ненавидел, когда его называли по ненавистной ему фамилии – Нацуки. Впрочем, фамилию деда – Куроки - он ненавидел еще больше. Друзей он просил общаться к нему по имени – что они и делали, а на остальных он просто не обращал внимания или даже грубо игнорировал.
Достав из шкафчика униформу, Химмэль несколько секунд разглядывал на ней изображение улыбающегося олигофрена, который, сложив руки на груди в услужливом жесте, нависал над надписью «Табак для бонвиванов!» Уже два месяца он носил эту униформу, но его до сих пор не перестало передергивать при взгляде на это вопиющее безобразие. Тяжело вздохнув, Химмэль принялся переодеваться – скоро начинается его смена, нужно отбросить удручающие мысли и сосредоточиться на работе.
__________________________
(1) Бинди – украшение круглой формы, которое индианки носят на лбу.
(2) Ласси и чапатис – традиционная индийская еда: напиток и лепешки.
(3) Икэмен – красивый мальчик или юноша, который привлекает повышенное женское внимание.
(4) Синдзюку – токийский торговый и деловой район, крупнейший транспортный центр столицы.
(5) Сибуя – торговый район, где основной потребитель товаров и услуг – молодежь.
(6) Болливуд – индийский аналог Голливуда.
(7) Хинди – один из двух государственных языков в Индии.
(8) «Сарасвати-вандана» - классический индийский танец, посвященный богине Сарасвати.
(9) Бонвиван (франц.) – человек, умеющий красиво (вольготно, шикарно) жить.
(10) Хьюмидор – специальное оборудованное хранилище для табака, где поддерживается определенная температура и влажность воздуха.