Слепой

Повествование ведётся от лица В. Фрехера.

Я сидел на каменных ступеньках. Как же низко я пал в этом небытие. Меня покинула вторая любовь, и... я не знал, что мне стоит делать. Стоит ли мне жить дальше? Стоит ли продолжать эти мучения, переживать каждые будни и томиться в квартире каждые выходные? Закуривать очередную сигарету, медленно и мучительно убивая себя, но при этом, выдыхая вместе с дымом все свои эмоции, домыслы, боль... Я сделал ещё одну затяжку и чувствовал, как никотин душит меня изнутри, но при выдохе, мне становилось так легко... Так хорошо. Эта зависимость, этот наркотик, он поглотил меня с головой, как и блядская любовь, что дважды обрекла меня на ебучие страдания! И повёлся на это! Дважды! Дважды я доверился людям! Доверился жизни! Но я захлебнулся в боли и страданиях! Я не могу терпеть это дерьмо больше! Я бросил бычок на землю и придавил его носком. Я чувствовал этот запах внутри себя, в воздухе. Он меня дурманил. Мои мысли словно выпали в копна дыма и унеслись ветром. Я сидел, опустив голову. Тёплые клубни грели меня и моё лицо среди холодного осеннего воздуха. Какая ирония... Самое поганое время года и самое поганое событие в жизни... Как бы русские поэты не восхвали её, теперь я ненавижу осень равносильно своей жизни. Слякоть, грязь, дожди, горе...

Польша. Вечер. Ни жилья, ни черта нет. Ни сердца...ни души... Все было разодрано в клочья Коутоном. Я вспоминал эту прекрасную английскую морду и на моих глазах наворачивались щемящие натуру слёзы. Как же я любил его... Как же я обожал это чудо. Мне так хотелось услышать его голос вновь, почувствовать объятия худых рук, поцеловать костлявые кисти, взглянуть в его зеленые глаза и произнести: «Файв о клок...» Но все это теперь в прошлом... Все из-за того инцидента... Если бы я знал, чем мне это обернется, я бы никогда в жизни так не поступил. Плевать на идеологию, плевать на всё! Я готов на что угодно, лишь бы вернуть его! Я готов предать страну, вспороть себя, перерезать всех людей Рейха, что там, мира! Я готов на любое действие, лишь бы снова взглянуть на него, на его худощавое тело, лишь бы ощутить лёгкие касания к моему лицу, лишь бы снова услышать этот бархатный акцент, лишь бы... снова почувствовать его под собой, слушая будто женские стоны. Я опустил голову вниз, во лбу горели воспоминания о лучших годах моей гадкой жизни. Чёлка выпала из-под фуражки и заботливо прикрыла лицо от посторонних глаз. На землю падали огромные, словно дождевые, капли слёз. Как же отвратительно плакать. Я терпеть не могу это чувство... Это чувство жалости к самому себе. Эти сантименты, что крылись под образом романтика... Я хотел остановить этот едкий поток, но не мог противиться эмоциям. Боль разъедала меня, как соляная кислота. Я ожидал, что вся жидкость в моём теле начнёт уничтожать мою плоть. Я всё ждал, когда кровь сведёт меня и моё существование к нулю, ничего не оставив за собой. Но это была лишь голубая мечта... Я с трудом дышал, и внутри желал, чтобы я задохнулся к херам. Но разочаровывался при каждом вдохе. Я судорожно, неохотно вдыхал кислород, всё думая, может довести себя до асфиксии? Но прекрасно понимал, что в этом случае поможет только петля, которую я не имею под рукой. С большим перерывом я выдыхал и выжидал, пока не начну синеть от недостатка оксигена. И всё это сопровождалось немой истерикой, беззвучным криком в пустой двор. Я с силой сжимал чёрную ткань галифе и... Переосмысливал всё. Свою жизнь, свои поступки. Просто... А смысл всего этого? А смысл мне мстить не прямо, а издалека? А смысл моей мести в общем? Чего я этим добьюсь? Морального удовлетворения, созерцания чужих боли и страданий...? Да, это невероятно приятно... Было... Ради него я покончил с маниакальным образом жизни... Смысл жить без того, ради которого я изменился в корень, хоть и сорвался с цепи... А смысл мне сейчас сидеть здесь и выжидать, когда Элизабет вернётся домой?

— А смысл? — Тихо сказал я, пытаясь зацепиться взглядом за что-либо, но мир был мутен. Мутен, как мой смысл жизни. — Смысл...?

И как скоро это даст свои плоды? Как скоро Майкл узнает, что Лаут старшая сгнила в спёкшейся луже крови на службе? Как скоро ему сообщат? А кто это сделает...? Казалось бы, это должен сделать я, но к сожалению, умереть я хочу только от своих собственных рук. Я продолжал диктовать себе план действий в голове, повторяя каждое по два раза. Проверил, на месте ли мои счастливые нож и вальтер. Как забавно, что название моего любимого пистолета созвучно с коллегой Элизабет... Михаэль Вальтер... Возможно ли, что как раз он доложит эту новость до Шмидта? Я рывком вытер слёзы с глаз, красного лица, заставляя кожу раздражаться ещё сильнее, не имея больше желания жалеть себя. Моя кожа пылала, покрываясь алыми пятнами, что только багровели. Я шумливо выдохнул клубок пара в морозящий воздух, как услышал быстрые шаги, смахивающие на бег, а затем и громкий всплеск, сопровождающийся не менее громогласным матом:

— Блять!

Этот крик раздался в моей в мгновение опустевшей голове. Кто это? Я усердно всматривался в фигуру, что гналась ко мне, мелькая под фонарями, не давая рассмотреть чёртово лицо. По очёртаниям я понял, что это мужчина. Он спешно шёл ко мне, всё ещё матерясь. Быстрая походка, вечное течение мата из рта. Он слишком напоминал мне Майкла, но это не мог быть им. Шмидт едва жив, а незнакомец буквально несётся в мою сторону. И как он мог узнать, что я нахожусь в Польше, если он в реанимации в Гамбурге...? Впереди ещё один фонарь. Свет озарил мужчину, и я понял, кто это... Вспомнишь солнце, вот и лучик... Михаэль Вальтер... Впрочем, неважно, я найду Лаут и всё равно отомщу, а сейчас... Сейчас мне нужен кров. Хотя и голова была забита мыслями, какого хера я делаю у дома Михаэля, а не Элизабет и как я в принципе мог спутать их адреса, но я физически больше не мог находиться на холоде боле.

Повествование ведётся от лица М. Вальтера.

Ебаная погода, ебаная осень, который раз замочил себе сапоги в чёртовой луже. И ещё ж не поймёшь, мелкая она или с окоп... Чтоб я провалился... Я шумно выдохнул и ускорил шаг, что и так был схож с бегом, продолжая смотреть в мокрую землю. Я мысленно проклинал все возможные вещи в мире: погоду, отчёты, Гестапо, Рейх, место проживания, в конце концов свою жизнь! Что полетела по пизде ещё в сороковом году! Если бы не он! Он! Я бы никогда не вкусил горечь этой жизни, не познал бы всего ужаса войны, не понял, что такое настоящая боль и разочарование в людях и никогда бы не получил несколько страхов, что следуют за мной по пятам... В голове вырисовалась эта наинаглейшая рожа. Я думаю о нём уже как тысячу и сто дней... Это уже невозможно терпеть, но я не могу перестать это делать. Я словно зависим...? Я зло выдохнул, по ходу похлопав по карману, в котором не обнаружил сигарет. Ещё одна проблема, отлично! Вот чего мне ещё не хватало, отсутствия единственного способа снять стресс, которым я полон уже по горло. Я спешно шёл к подъезду, приближаясь к лестнице, но завалился на сидящего человека. Что за долбоёб уселся на ступеньках?! Я поднял на него глаза и... Я был...поражён...? Это был <i>Фрехер</i>! Мать его <i>Фрехер</i>! Я лежал и смотрел на него. На его лицо, что сильно отличалось от того, что я воображаю каждый день. На красные пятна под глазами с ферраллитными вкраплениями, на алый, длинный нос, на сотни розовых дорожек от слёз, на похудевшее лицо... Он казался больным, только уже не на голову, а просто... Просто больным. Кожа была нездорово бледной, отдавала неким фиолетовым цветом. Скулы были буквально до уголков губ. Огромные подглазины глубоко-пурпурного цвета Что с ним стало...? Что...? В кого он превратился? А главное... Из-за чего? Последнее, что пришло мне в голову, так эта причина его нахождение здесь, подо мною. Но эта мысль так быстро промелькнула в моей одновременно и пустой, и полной мыслей голове, что я не успел уделить ей должного внимания, так как услышал хриплое:

— Михаэль...

И меня осенило... Он... Он здесь из-за меня. Он пролил все эти слёзы из-за меня. Я не мог поверить, но... Это было так...? Я растерянно смотрел в его рдяные глаза и судорожно дышал, синхронно с ним. Что-то внутри меня разгорелось ярым пламенем и покрыло жаром всё тело. Кожа горела как после ожога третьей степени, желудок как от изжоги, а лёгкие как от ядовитых паров. Но что это было? Что это за чувство...? Оно так похоже на любовь... На ту, что горела и тлела во мне впредь до сегодняшнего дня, и всколыхала вновь. Я забыл, что значит здраво смыслить и полностью подчинился эмоциям. Я вспомнил те два года. Ту наивную и безответную любовь, что заиграла во мне сейчас. Только сейчас она...взаимна. Просто я определил время, или же Винсент никак не мог этого понять. В моей голове было нечто невнятное. Воспоминания, жаркий секс, внутренний диалог, его образ, его голос, причины истерики. Я зажмурил глаза, пытаясь всё расставить по своим местам. И наконец смог разобрать слова, что сам себе говорил. «Посмотри. Он тут. Перед тобой. Он всё понял. Впусти его. Впусти!» Я поднял брови, чуть грустно посмотрел на него. И получил взаимный взгляд, но с едва заметной улыбкой. Я улыбнулся ему в ответ. Моё поведение так парадоксально. Я начинал противоречить самому себе. Но главное — зачем? Я поднялся и протянул ему руку. Он ухватился за неё, как за последнюю соломинку. Я в смешанных чувствах повёл его к себе домой, я знал, что так нужно сделать, но при этом сомневался в полноте правильности этих действий.

Я открыл дверь и только переступил порог, как почувствовал объятия. Его руки обхватили меня за талию. Они сжали меня и прижали моё тело к его. Я не мог поверить в это. Он помнит... Помнит то, как я любил, то, как желал. Это поразило меня и утянуло за собой вниз, как облако хлора, что упало на землю. Я просто не мог поверить в реальность происходящего. Не мог поверить в его действия. Не мог поверить, что он вправду обнимает меня, что он действительно водит носом по моему затылку, выглядывающему из-под фуражки. Зачем? Почему? Он поцеловал меня в ледяную шею тёплыми губами. Они постепенно касались моей кожи, прижимались к ней, оставляя след из жгучего жара, расплывающегося по всему телу. Он выстраивал из поцелуев дорожку, пока не упёрся в воротник рубашки, тогда он поднимался обратно, но с уклоном к моему лицу. Я чуть пригнул голову к плечу, ахнув. До меня донёсся до жути знакомый, даже выученный парфюм. Все его фотографии насквозь пропахли им, но ощущать этот тонкий аромат от живого Винсента — неописуемо. Я уже начинал таять под его губами, в его руках. Я сделал мелкий шаг назад и вплотную вжался к его шинели. Его губы продолжали покрывать мою шею обжигающими поцелуями, я шумно дышал, откликаясь на его систематические касания. Я понимал что нужно было вырваться и закрыть дверь, но так не хотелось. И я продолжал ахать под его губами, в его объятиях. Сейчас всё было так, как я это желал ещё три года назад. Эти ощущения были невообразимы, и я понимал, насколько я ошибался, когда пытался представить их. Поцелуи, только поцелуи заставляли меня пьянеть. Что со мной творит моё тело? Мои эмоции? Я поддавался ему как дешёвенькая куртизанка, только не под предлогом денег, а взаимности. Эта ситуация напоминала кубик рубика, который терял целостность своей гаммы цветов и с каждым прокручиванием превращался в сумбурное сочетание, но в моём случае — <i>эмоций</i>. Я сходил с ума. От одних поцелуев, а если все зайдёт дальше...? Я умру от удовольствия? Я положил руку на его шею, в ответ на это, он укусил меня за кожу. Этот укус импульсом ударил мне в голову, и я резко вырвался из его рук. Весьма рвано дыша, я запер дверь и кротко глянув на бывшего, скинул сапоги, а за ними и шинель. Я направился на кухню, перед этим кивнув в её сторону. Я переосмысливал всё произошедшее и был в шоке от самого себя. Мне почти сорок, но на такие банальности я реагирую четырнадцатилетний мальчишка. Что он со мной творит...? Чертов Фрехер...

Повествование ведётся от лица В. Фрехера.

Я с ухмылкой глянул ему в след. Он все такой же наивный, каким был три года назад. Я последовал его примеру и начал снимать полностью мокрую верхнюю одежду. Повесив длинное пальто на крючок, я, осматриваясь, пошёл за ним. Нежные обои цвета топлёного молока были обклеены по всему коридору. Сами стены были увешаны небольшими картинами с полевыми пейзажами, что неплохо сочетались с самим интерьером квартиры. Но приглядываясь к ним, я понимал, что отличия были минимальны. Только в ракурсе, наличия овец и солнца. Я зашёл в светлую кухоньку, где Вальтер впопыхах искал что-то в шкафчиках. Сама кухня насквозь пропахла горьким запахом кофе, что въедался мне ноздри и заставил меня чуток сморщить его, и прищурить свой взгляд. Михаэль достал с самой верхней полки симпатичную коробочку в золотых узорах. Я подошёл к нему и обнял вновь. Я не считал нужным говорить «спасибо». По мне самому видно, что я благодарен всем телом, всей душою. Я положил на его плечо свою голову. Моё дыхание приходилось ему в шею, клубни углекислого газа разбивались о кожу и отдавали внутреннее тепло. Я смотрел на движения трясущихся рук, дрожь которых была едва уловима. Волнуешься, да? А что будет если я сделаю так? Мои руки спустились вниз, к концу кителя. Мой взгляд зацепился за его нашивки. Штурмбаннфюрер СС? * Да ты подрос, но признай, до меня тебе далеко. Мои ладони сжимали жёсткую ткань кителя, подталкивая его тело к своему. Он вздрогнул, его брови на момент поднялись и незамедлительно опустились, нахмурившись. Сколько не строй из себя недотрогу, я всё равно знаю, что тебе это нравится, Михаэль. Я почувствовал приятный запах мяты, я прикрыл глаза, желая завалиться на него, полностью расслабившись. Но я боялся, что несмотря на свою нынешнюю худобу, я мог раздавить его. Как мне было хорошо. Я забыл о всех проблемах, что мучили меня сутками. Я не мог понять, почему так всё происходит? Почему мне так приятно его обнимать? Но в первую очередь: я просто не хотел. Я скрестил руки, положив их на бёдра, выдавив из Михаэля сдавленный и приглушённый стон. Взаимность. Я уже соскучился по ней. Я соскучился по ответной нежности на мою, соскучился по этому бессмысленному сопротивлению, которое так глупо, но очаровательно выглядело со стороны. Михаэль усердно скрывал наслаждение моментом. Его чувства, эмоции лежали для меня как на широком блюде, как бы он не желал их скрыть или подавить в себе. Всё равно я ощущал его томные вдохи, с которыми вздымались плечи, и расслабленные выдохи, умиротворение которых расплывалось по всему телу. Но резко мотнув головой, он разбил вдребезги романтику, что образовалась от наших чувств, в атмосфере. Он убрал руки с его бёдер и, взяв блюдца с чашками, отошёл от меня. Вальтер кивнул в сторону стола, я улыбнулся и послушно направился к нему. Я сел на мягкий стул и пододвинул чашку к себе, но отказался от печенья, мотнув головой. Увы, голоден я в совершенно ином плане. Я дождался, когда он сядет за стол следом, сопровождая взглядом его безмолвные, но отдающие изяществом, действия. Вдохнув смесь запахов арабики и мятного чая, я начал разговор со своеобразным намёками:

— Как вижу ты один, да? — Ненавязчиво спросил я, дожидаясь ответа. Но он не последовал, — И сколько у тебя секса не было? — С ухмылкой задал второй вопрос.

— После тебя у меня никого не было. — Как интересно.

— Так значит ты три года без секса? — Я продолжил разговор, отпив из чашки неостывший чай. — Ответа снова не было. Но тем для нас лучше, я продолжил давить на него, — И как оно? Расскажи мне, тебе ведь наверняка лучше жилось чем со мной. — Нагло улыбнувшись, я взглянул в его серые глаза, что в растерянности бегали по кухне.

— Это... так принципиально? — Наконец он поднял свой взор на меня. Осмелел, да?

— Вполне. — Всё в той же манере дал ответ.

— Зачем тебе эта информация? — Господи, как же ты наивен.

— Да или нет? — Настойчиво продолжал я.

— Я задал вопрос. — Удивительно, но.

— Я тоже.

— Неужели ты так и не нашёл мне замену?

— Или ты даже не пытался найти?

Михаэль снова отвёл взгляд. Сдаёшься? Боишься солгать? Или же боишься гложущей правды? Чего же...?

Повествование ведётся от лица М. Вальтера.

Я второпях выпил чашку чёрного кофе, чуть ли не залпом. Зачем он это делает? Зачем он давит на меня? Если он просто хочет секса, то пусть возьмёт меня. Сначала тёплые объятия, а теперь беспощадное давление? Зачем? Зачем ему это? Чего он этим добивается? Или же он пришёл, чтобы только помучить меня? Зачем он тогда ехал почти девятьсот километров из Гамбурга? Чтобы просто подразнить меня? Просто отыметь? Я знал и знаю, что он — безумец. Но даже такого плана выходки для Винсента — перебор. Я поднялся из стола и, взглянув на этого наглеца, направился в спальню снимать душащую меня форму. Подойдя к креслу, у которого у меня уже стало привычкой раздеваться, я отстегнул пряжку ремня и вынул его из петель, бросив в сторону, на подлокотник. Я начал вынимать пуговицы, одну за другой, пока не почувствовал лёгкую прохладу по телу сквозь хлопковую, будто бумажную рубашку. Поток ветра из открытого окна пронёсся по комнате, огибая моё тело, частью раскалываясь о него же. Как же приятно. Я ощутил желанную свободу от оков, хоть и довольного лёгкого, но при этом жарко греющего, кителя. Я развязал атласный галстук и положил его рядом с ремнём, смотря, как ткань отливает блеском на свету. Я принялся за рубашку, желая буквально порвать её, тянув в стороны обе части тонкой ткани. Скинув, я почувствовал пристальный взгляд. Быть может мне кажется, но я всё же обернулся и увидел ухмыляющегося Винсента. Как я не услышал его шагов? Как...? Его ухмылка. Она говорила за всё и обо всём. О том, что у него было на уме, в планах на остаток вечера.

— А ты ничуть не изменился. — С тихим смешком произнёс он.

— Ты, смотрю, тоже. — Я кротко отрезал его, хотел было уже отвернуть голову, но его слова не позволили.

— Признай, тебя это заводит, — Он скрестил руки на груди и облокотился плечом о косяк двери.

— Что именно? — Я нарочно строил из себя дурака, прекрасно понимая, о чём говорит этот желанный мною ублюдок.

— Мой взгляд, моя улыбка. Я. — Сглотнув, я посмотрел на него и понял, что он не шутит. Что он серьёзен. Это только подбросило масла в мой огонь возбуждения, что я тщательно скрывал.

Его взгляд скользил по телу, застыв на моей пояснице или же... Я развернулся к нему лицом, тем самым закрыв ему обзор, но кажется, его это не сильно огорчило. Он продолжал раздевать меня взглядом, требуя голодными глазами осуществить его фантазии. Он опустил руки и направился ко мне, нагло улыбаясь. Я хотел сделать шаг назад, но упёрся в кожаное кресло. Он обнял меня в третий раз, прижал к себе, к своей промокшей насквозь форме. Мои глаза округлились.

— Она... Она вся мокрая! — Я был шокирован...

— Да. — Почти без эмоций ответил он.

— Ты что?! Сидел под ливнем весь день?! Ты свихнулся?!

— Ещё в сороковом. — Я был поражён подобным отношением к самому себе и, не выдержав, выкрикнул:

— Живо снимай её!

— Это намёк? — Подняв одну бровь, улыбнулся Винсент.

— Это чёртова забота! Снимай!

Он начал раздевать, но чёрт возьми! Как он это делал! Его руки медленно блуждали по его кителю, ища, за что можно зацепиться. Ремень повис, а мокрая гимнастёрка постепенно раскрывалась. Пуговица за пуговицей выходили из петель, открывая вид на прилипшую, тончайшую майку к его телу. Каждая мелкая складка очерчивала неровность его тело, подчёркивала торчащие рёбра, таз... Подобной картины мне бы уже хватило, чтобы покончить с томящим в паху возбуждением, но рано, слишком рано... Китель полетел ко мне в руки. На нём я увидел нашивки Бригадефюрера СС.** Неужели он дослужился до генерала...? Я поднял глаза и моему взгляду предстал невероятный вид на исхудалое тело Фрехера. Все возможные кости выпирали, казалось, что натянутая на них кожа лопнет и разорвётся. Я не успел поймать мокрую майку, и она приземлилась на паркет, с шумом шлёпнувшись о него. Я тут же поднял глаза и продолжил созерцать его тело. Это было уже не просто смена непригодной носке одежды, а дразниловка. Его потрёпанное жизнью тело, покрытое шрамами не давало мне отойти от предыдущих впечатлений. На нём не было и живого места, каждый сантиметр был покрыт зажившей ссадиной. Но волнение за его физическое здоровье не позволяло полностью окунуться в нирвану. Только сейчас я понял, что тело было синее. Я собрался с мыслями, ища способ согреть этого дурака, но с языка смогли сорваться только два слова:

— Ты идиот...! — Я бросил его форму на кресло, вплотную подойдя к нему.

— От идиота слышу, — Весьма несерьёзно ответил мне Винсент.

— То есть я забочусь, впускаю тебя к себе, ненавидя всей душой, и я ещё идиот?!

— Ты меня любишь всем телом и разумом, но в упор отрицаешь это. — Я вздрогнул от этих слов.

— Разве это не глупо?

— Разве это не идиотизм чистой воды?

Как же ты чертовски прав.

Я наслаждался его губами, его объятиями. Я чувствовал его нежность, его запоздалую любовь в каждом движении, в каждом поцелуе. Его руки многократно касались моего тела, выводя меня из себя. Это было только начало прелюдии, но я уже стонал. Мне было бы вполне достаточно и этого, если бы я не знал, что впереди нас ждёт большее. Я рвано отвечал на поцелуи, кусая его губы, оттягивая нижнюю, зажатую в зубах. Ведь я тоже помню всё до мелочей, Винсент. Я вновь таял в руках, но уже не думал вырываться. Теперь мне всё было ясно. Я взял инициативу на себя и толкнул его на скрипучую кровать. Я в который раз навис над его лицом, в который раз целовал его губы, в который раз чувствовал истязающее возбуждение. Я принялся покрывать тонкую кожу на шее кроткими поцелуями. Он томно подо мною дышал, сжимая в руке мои чёрные, уложенные волосы, он перебирал каждый локон меж своих пальцев, снимая с них гель, натягивал их на себя, вычёсывая его и отпускал, вороша. Мои губы цепочкой из влажных поцелуев спускались вниз по изгибам его тела. Мягкая плоть уст касалась его ключиц, худой груди, гладя его по боку. Я вёл дорожку, пока не упёрся о резинку его белья. Я рывком спустил её и припал губами к головке. Я провёл по ней языком, обогнул её и всё мечась им из стороны в сторону, не решался. Но взглянув на его довольное лицо, я взял его член в рот, пока столько, сколько. Я прекрасно помнил, чем это обычно заканчивалось, и жмурил глаза при каждом движении его руки. Но... Его голос дрожал под пеленой наслаждения. Я был поражён, что не только глубокий приносит ему <i>такое</i> удовольствие. Я начал двигать головой, то поднимаясь, едва чувствуя губами головку, то пока он не уперется мне по самые гланды. Я повторял эти манипуляции, слушая его полустоны, он, содрогнувшись в теле, прижал мою голову к себе и шумно выдохнул. Я оторвался, слизывая с губ тонкие паутинки то ли слюны, то ли спермы. Но чем больше я проводил по губам языком, тем больше на них оставалось этой смеси естества.

Я спустил с себя уже мокрое бельё от одновременной эякуляции и облизнул свои пальцы, как Винсент резко потянул меня на себя и предложил свою помощь. Его руки начали нежно массировать мои ягодицы. Я выгнулся в спине, чуть потираясь своим членом о его торс, тем самым возбуждая себя вновь. С моих губ срывались тихие стоны, я всё толкался и толкался, но вся прелюдия оборвалась резким и неожиданным проникновением. Я сжался и прошипел, закусив губу, едва сдерживая свои эмоции. Боль прожигала меня от задницы до самой головы. Но после нежного поцелуя... Она утихала, а с углублением ушла куда-то туда, назад; сейчас меня волновали губы Фрехера, такие мягкие, манящие... Я сам того не заметил, как начал насаживаться на пальцы. Я вцепился руками в широкие плечи Винсента для большей опоры и наслаждался, пока мог, ведь все могло оборваться в один момент и повернуться в другое русло... Я поддаюсь, подстраиваюсь, стараюсь сделать как можно лучше, приятнее. Сам того не замечая, что он делает то же самое. Я, прогибаясь, и ссутулясь, садился на них, постанывая. Его рука обхватила мой член и начала двигаться в такт мне. Я не мог поверить, что это случилось вновь. Что вот-вот и мы будем едины. Он словно прочёл мои мысли и рывком вынул пальцы, выдавив из меня звучный стон. Пока я не успел отвыкнуть, он насадил меня, заставив простонать ещё раз.

Я глубоко вдохнул и поднял глаза на Фрехера, улыбнувшись. Потемневшие волосы, на контрасте светлая кожа, светлые глаза, и сам он был светел, но там, в глубине. Многие отзывались о нём не в лучшем ключе, и я раньше, судя только по обложке... Но верил ли этому я сейчас? Нет... Я просто любил. Ещё любил и всё. Смысл рассуждать о прошлых поступках человека, если в данный момент ты видишь его совершенно иным? Видишь его плюшевой игрушкой, который то и делает, что только обнимает. Я ласково поцеловал его, он ответил. Взаимность. Как я любил это чувство, оно как эхо в карьере. Оно мгновенно отдавалось во мне вибрацией чувств. Винсент обнял меня крепче за поясницу, чуть толкнувшись в меня. Благодать. Я шумно вдохнул, вбирая в себя как можно больше воздуха и тут же опустился ещё ниже, простонав, протяжно, во весь голос, желая удовлетворить не только себя, но и его. Я сел до упора резким толчком. Я чувствовал, как по всему телу раздавалась пульсация, прикрыв глаза, сдувая чёлку, я приподнялся и резко, со шлепком, опустился телом вниз. И снова, но более звонким шлепком. Я повторял эти действия, но медленно, дразня его, как он меня, пока снимал свою чёртову форму. Но как Винсент толкался мне навстречу и норовил ускориться, я останавливался, неспешно поднимался, освобождая себя и потом снова насаживал своё тело на него, давая понять, что так он сделает себе только хуже.

Я дразнил нас до последнего, пока мне эти игры не встали поперёк горла, пока с моего члена не скатилась очередная вязкая капля. Тогда мы оба как с цепи сорвались. Я напрягся от непривычного на данный момент темпа, это было испытанием для моего тела, переживать грубые, неритмичные импульсы. Но я ускорялся, доводя тело до судорог, и ускорялся, не обращая внимания, что тело изнывало от адской боли. Но сласть секса заглушала боль. Я стонал и словно перекрикивал её, старался переорать её крик своими пошлыми стонами, разрывая горло, крича на всю квартиру. Но как внутри себя я почувствовал горячий всплеск, я валился на тело Винсента, оставляя его в себе, не давая сперме растечься. Тяжело выдохнув, я поднял на довольное лицо глаза и мягко улыбнулся в ответ ему, прикрывая глаза. Внутри меня звучали отголоски страха, что он меня покинет в эту ночь, как было это обычно. Но сейчас я был твёрдо уверен, что это все — навсегда.

Повествование ведётся от лица В. Фрехера.

 Я всегда называл это сексом, считал, что это не более, чем физический контакт, но я просто я был слеп, не видя очевидной любви.

***

Сидя за столом, я поднял на Вальтера глаза и начал очередной диалог:

— Как же я был слеп...

— О чем ты, Винсент.?

— Как же я был слеп, если не видел твоей любви и совершенно не ценил ее... — Михаэль отвёл взгляд в сторону, — Прости меня... — И не смотрел на меня, молча — Прости...

— Тебе не стоит извиняться. Я простил тебя еще тогда...

Эпилог.

На моих глазах навернулись слезы. Горькие слёзы. Как же я был слеп! Как же я был глуп! Я выбрал того, кто меня бросил с концами! А тот, кто по-настоящему меня любил...остался в тени. Чёрной копотной, покрытой слоем пыли и паутины. Я обнял его, прижав его к себе. Я плакал в его угольные волосы, что были уложены. Я чувствовал запах геля, но сейчас... Они моментально пропитались горечью моей жизни, что вырвалась наружу. И ответ я услышал... Тихий всхлип...

Я чувствовал, как его кончик носа касался моей шеи, я чувствовал каждый вдох и каждый выдох, чувствовал, как он горячо дышал мне в шею. Я закрыл глаза. И видел его. Его. Его чёрные волосы, его челку, зачёсанную направо, его голубые глаза, подавленные жизнью, его нос, его губы. Губы. Я хотел их. Я резко распахнул глаза, крошечные капли слез слетели с ресниц, я поднял его голову на себя. Я смотрел на заплаканное лицо, и вся страсть...она переросла в...нежность... Я осторожно коснулся его губ, будто боясь, что я наврежу ему даже сейчас... Его глаза загорелись и он страстно ответил. Это чувство.  Снова. Я его испытываю его снова. Жгучая и больная любовь.