Раб

Спустя день после этого случая, когда Йола готовилась ко сну, раздался тихий стук в дверь. На пороге стоял Ласс.

— Что такое?

Он протянул ей шкатулку.

— Этот раб выполнил поручение.

Йола уставилась на предмет в его руках с выражением полнейшей растерянности на лице. Минуту она не двигалась, затем медленно подняла руки и взяла небольшую деревянную коробку.

Попятившись, она без сил села на кровать. Ласс не видел ее лица, потому что она низко опустила голову, но пальцы, погладившие резных фениксов на крышке, дрожали.

— Ты... тебя никто не видел? — прошептала она.

— Нет, этот раб все сделал безукоризненно, госпоже не о чем переживать.

— Хорошо.

— Госпожа довольна?

— Да... Спасибо, Ласс.

— Спокойной ночи, госпожа.

Он предусмотрительно закрыл дверь, но перед этим успел услышать тихий сдавленный всхлип и замер на секунду, заинтригованный.

Что же такое было в этой шкатулке?

Прошлой ночью, выбравшись из поместья эрцгерцога Айруса, Ласс встретил рассвет на крыше одного из самых высоких домов в городе, рассматривая вещицу, ради которой его госпожа заплатила огромную цену. Парня разбирало любопытство, однако он так и не посмел открыть шкатулку. Он прекрасно разбирался в замках и всякого рода ловушках, и знал, что существуют внутренние механизмы, которые можно обезвредить, только зная их секрет. Риск был минимальный, но все же был, и Ласс, признаться, побаивался, что его хозяйка, которую он никак не мог раскусить, вполне может прийти в ярость, если он ненароком испортит содержимое шкатулки.

Секрет шкатулки не стоит той боли, которую может причинить расстроенная владелица кольца, решил тогда Ласс, однако теперь, стоя за дверью и вспоминая выражение лица Йолы, пожалел, что не рискнул.

Утром он поднялся раньше девушки, прибрался, полил цветы, завел большие механические часы на стене и открыл лавку ровно за минуту до того, как спустилась хозяйка.

Простое белое платье с плетеным пояском, золотая коса, украшенная бисерной нитью и перекинутая через плечо, бледное и усталое, но все равно очень красивое лицо с точеными чертами — все это за миг отпечаталось в памяти Ласса, чтобы остаться там навсегда. Прекрасные вещи он предпочитал не забывать... пусть порой ему и приходилось от них избавляться.

Он поприветствовал ее, пожелав доброго утра, и заслужил рассеянный, непривычно ранимый взгляд.

— И тебе, Ласс.

Она собиралась сказать что-то еще, но тут в лавку вошел посыльный в пурпурной униформе.

— Доброе утро, леди Йола. Господин Уоррен велел доставить это вам, — сказал он, поклонившись, и протянул девушке продолговатую черную коробку с лежащим сверху запечатанным письмом.

— Спасибо.

Йола открыла письмо. Пробежав глазами по строчкам, она ушла за прилавок и вернулась с увесистым мешком золота.

— Передайте господину Уоррену, что я не забуду его доброты, — сказала она, обменивая мешок на коробку.

С любопытством следивший за ней Ласс незаметно переместился и мазнул по оставленному на прилавке письму быстрым цепким взглядом:

"Моя дорогая Йола! Признаться, я не ожидал получить от тебя весточку, особенно учитывая ее содержание. Как ты знаешь, я крайне дорожу своей коллекцией и не продаю уникальные экземпляры, но моей дорогой девочке я не в силах отказать в единственной просьбе за годы нашего знакомства. Сто золотых — цена, которую я заплатил за эту вещицу. Вечно твой, дядюшка Уоррен".

Слуга ушел, а Йола вручила коробку Лассу. Тот машинально принял ее и вопросительно вскинул брови.

— Это тебе, — сказала она.

Ласс замешкался и с интересом посмотрел на лакированную коробку с металлическими задвижками. Поставив ее на стол, он открыл крышку и замер: утопая в черном шелке, внутри покоился великолепный кинжал без ножен. На резной серебристой рукояти сиял огромный топаз, а само лезвие было выполнено из голубоватого материала, напоминающего кристально чистый лед, внутри которого переливались тонкие морозные узоры.

Невольно затаив дыхание, Ласс поднял тяжелое, приятно холодящее ладони оружие. Смутно знакомое ощущение чужого присутствия охватило его, и он изумленно обернулся к хозяйке.

— Филактерия, — подтвердила она. — В него заключен дух. Правда, я не знаю, какой именно. Я видела этот клинок лишь однажды у знакомого торговца, который коллекционирует артефакты.

— Он не может стоить всего сто золотых, — вырвалось у Ласса.

— Я уверена, дядюшка отдал за него гораздо больше, — улыбнулась Йола, с теплотой подумав о хитром и зажиточном главе торговой гильдии, с которым у них сложились дружеские отношения.

— Этот раб никогда не видел более прекрасного оружия, — сказал Ласс и несколько раз невероятно быстро прокрутил кинжал в пальцах, с каждым движением меняя направление. Великолепное лезвие со свистом рассекало воздух в его умелых руках.

— У госпожи есть для этого раба какое-нибудь опасное поручение?

— Нет, ты уже выполнил свою часть сделки. Это просто подарок.

Движение клинка резко оборвалось. Ласс перехватил его и натянул свою безобидную улыбку.

— Госпоже не нужно обманывать раба. Презренный и так сделает все, что велит госпожа.

— Я не обманываю.

— Подарок слишком дорогой. Раб может говорить откровенно?

— Сделай одолжение.

— Хорошо, тогда этот презренный дерзнет. Раб думает, что госпожа пытается подружиться с ним, чтобы он лучше выполнял будущие поручения.

— Вообще-то все совсем не так, — возразила Йола и смущенно почесала щеку. — Я просто подумала о нем, когда ты рассматривал кинжалы в оружейной лавке. Твои глаза в тот момент... напомнили мне камень на рукояти этого клинка. Я подумала, что вы похожи и кому-то настолько особенному, как ты, нужно... особенное оружие.

Ее ответ выбил Ласса из колеи.

— Надеюсь, ты умеешь обращаться с подобными артефактами, — попыталась разрядить обстановку Йола, пока он переваривал услышанное. — Духи по большей части непредсказуемы и опасны.

Он смерил ее взглядом, в котором, несмотря на все усилия казаться безмятежным, угадывалось замешательство.

— Госпожа, кажется, очень богата. Почему же она живет в скромной лавке, учитывая ее связи и состояние?

— Мне так нравится, — отрезала Йола и ушла за прилавок. Вернулась она оттуда с корзинкой лекарств, которые необходимо было разнести сегодня, и небольшим мешочком — последний она положила на стол рядом с парнем.

— Ну вот, — сказала с облегченным вздохом, и Ласс недоуменно посмотрел на нее. — Здесь тридцать золотых. На первое время хватит, а в дальнейшем... кто-то вроде тебя, я думаю, не пропадет.

С этими словами она сняла перстень с пурпурным камнем и положила его рядом с мешочком.

Ласс окаменел. По его лицу пробежала судорога, а ошарашенный, потрясенный взгляд вперился в заветную драгоценность, заполучить которую было целью всей его жизни.

С раннего детства его от этого кольца отделяли людская жадность и жестокость, высмеянные надежды, уничтоженное достоинство и горькое отчаяние, а теперь оно лежало совсем рядом, слабо мерцая в солнечных лучах, пробивающихся сквозь окно.

— Что это значит? — севшим голосом спросил он, впиваясь недобрым взглядом в лицо девушки.

— Я тебя отпускаю, — с заметной легкостью ответила она.

— Это какая-то извращенная игра? — Кривая мертвая улыбка, точно трещина в ангельской маске, изуродовала его прекрасное лицо. — Госпожа, тебе лучше сейчас же схватить это колечко, потому что, если я доберусь до него первым, ты умрешь.

— Это не игра, я серьезно.

— Что за чушь? — Теперь он был откровенно зол и напуган, не понимая, в чем подвох. — Ты купила меня, отдав нечто почти бесценное, накормила, одела, а теперь заявляешь, что я свободен? С какой радости?

— Мы же договорились, помнишь? Ты выполнил свою часть уговора, а я сейчас выполняю свою.

— Договорились, говоришь? — оскалился парень и, внезапно схватив девушку за волосы, рывком притянул ее к себе. Острейшее лезвие кинжала впилось ее открытое горло. — Ты меня за дурака держишь, ведьма?

— Мне больно, Ласс, — прохрипела Йола, до побелевших костяшек вцепившись в плечи парня и стараясь не шевелиться.

— Так и должно быть, хозяйка. И если не хочешь, чтобы было гораздо, гораздо больнее, говори начистоту. Что ты задумала?

— Ничего.

Он в ярости встряхнул ее, лезвие вонзилось в кожу.

— Я тебе не верю. С чего тебе меня отпускать? В этом нет никакого смысла! Или ты думаешь, что я внезапно проникнусь к тебе благодарностью и останусь по своей воле? Тогда ты просто дура!

— Но я правда отпускаю тебя, иначе зачем бы стала снимать перстень? Ты выполнил поручение, а я сдержала слово. Деньги для меня ничего не значат, так что это не обман и не уловка, подумай сам, ты можешь уйти в любой момент.

Он колебался. Воображение лихорадочно рисовало различные варианты, а разум просчитывал ходы и ловушки, которые он привык преодолевать на каждом шагу. Он может уйти? Какой абсурд! За свою жизнь он прислуживал десяткам людей, среди которых были как откровенные ублюдки, так и "добрые покровители", которые гладили его по голове, пока он приносил пользу, и избавлялись, едва страх перед ним перевешивал выгоду.

Никто и никогда не желал его освободить.

Хотя нет, был один ученый-отшельник, живший в башне в глухом лесу — его второй хозяин. Он назвался другом и подарил Лассу несколько месяцев нормальной жизни. Тот человек стал ему отцом, которого у него никогда не было, и настолько втерся в доверие к юному затравленному рабу, что добился его разрешения на добровольные эксперименты с проклятым кольцом, якобы желая его исцелить.

Исследования приносили все больше боли, становились все более жестокими, и в один прекрасный день Ласс понял, что он не более чем подопытная крыса. Тогда он попытался уйти и потребовал отдать кольцо, но ученый надел перстень и продолжал эксперименты уже без согласия парня. Те месяцы слились в памяти в один нескончаемый поток боли и унижений, а закончилось все тем, что Ласс, чуть не выпустив кишки своему мучителю, до такой степени его напугал, что тот отвел его на аукцион невольников и продал.

Так Ласс и попал в руки тогда еще малоизвестного работорговца Даби Биллу.

Но он больше не тот жалкий одинокий мальчишка, готовый быть обманутым ради толики тепла, и ни за что не попадется в одну ловушку дважды. Если у него действительно есть шанс спастись, то черта с два он его упустит.

К тому моменту, когда найдут труп этой девчонки, его уже и след простынет.

Ласс опустил глаза на кинжал, послушные мышцы напряглись для последнего смертоносного усилия... но тут взгляд споткнулся о разбитую губу девушки.

В голове вспышками пронеслись воспоминания о вечере, когда он обрабатывал ее рану: как она пошутила над ним, искристый смех на дне изумрудных глаз, легкий румянец на бледных сейчас щеках. Затем он вспомнил ее улыбку, когда она смотрела на своих шумных друзей, и ощущение ее ласковых пальцев в его волосах...

Картинки одна за другой мелькали в сознании, и Ласс мешкал, пока не осознал вдруг, что не хочет убивать ее.

С резким вздохом он убрал кинжал и сделал шаг назад. Нервно сжимая и разжимая рукоять, он опустил голову и пытался собраться с мыслями, в то время как девушка потерла шею, на которой алел неглубокий порез, и прошептала:

— Спасибо.

Она подобрала упавшую корзинку и направилась к двери.

— Мне жаль, если я ненароком обидела тебя, — сказала она напоследок, обернувшись. — Найди то, что ищешь, Ласс. И прощай.

С этими словами она покинула лавку, оставив за собой лишь легкий аромат трав и покалывание в кончиках пальцев, которыми он касался ее.

Ласс не шевелился еще очень долго. Затем медленно подошел к столу и робко дотронулся до кольца — настоящее!

Отдернул руку, заметался туда-сюда, снова взял. Крепко, до боли сжал в пальцах.

Обернулся на дверь.

***

Он ушел.

И в то же время — нет. Его временным пристанищем стала комната на втором этаже лавки, куда он тайком пробирался каждую ночь и лежал, глядя в потолок.

Следить за Йолой стало чем-то вроде ритуала. Утренние прогулки по городу, два раза в неделю помощь больным и бездомным в приюте при храме, а все оставшееся время — в лавке: днем в лаборатории за созданием и совершенствованием лекарств, ночью — за чтением книжек, которые регулярно добывались в городской библиотеке. Йола вела размеренную, упорядоченную жизнь, неприметную и приносящую пользу окружающим.

Место Ласса подле хозяйки недолго пустовало: к травнице часто наведывался этот бойкий парень, Микель, помогавший с работой и развлекавший ее болтовней. Ласс на всякий случай проследил и за ним.

Микель оказался тем еще пронырой и сдержал свое слово насчет Дарвелла, весьма ловко втянув того в скандальную ситуацию с участием продажных девиц и банды местных дебоширов. Все закончилось чудовищной потасовкой в одном из портовых кабаков и очередной волной осуждения и скабрезных шуток в адрес недобросовестного капитана стражи. В итоге тот был временно отстранен от обязанностей и навлек на себя гнев своего жестокого отца, герцога Дарвелла.

Помимо Микеля, Офелии и Рогарда, Йолу навещало множество людей из разных слоев общества — все они называли ее другом и души в ней не чаяли. Однажды к ней даже в полном составе завалилась команда трехмачтовой шхуны вместе с капитаном, который был не последним человеком при императорском дворе. Моряки осыпали девушку диковинными подарками, затем с шумным весельем чуть ли не на руках вынесли ее и отправились в лучшую таверну города праздновать возвращение из дальнего плавания.

Следивший за ними до поздней ночи Ласс узнал, что Йола в прошлом несколько лет провела в море, путешествуя в экзотические страны. Теперь ему стало понятно ее заявление о том, что какое-то время ее окружали косматые друзья.

После основательной пьянки моряки проводили девушку домой и ушли, напоследок взяв с нее обещание, что когда-нибудь она вновь выйдет с ними в открытое море.

"Зачем ей вообще столько друзей?" — с неясным раздражением размышлял Ласс, сидя на крыше и болтая ногой в воздухе. Выдался солнечный выходной день, но Йола, вопреки обыкновению, не закрылась в лаборатории. Выйдя на улицу с сумкой через плечо, она закрыла лавку и двинулась в противоположную от центра сторону. Ласс последовал за ней по крышам.

Девушка вышла на холмистую окраину города, туда, где находилось городское кладбище, и пошла к отдельной могиле, расположенной на возвышении под старым раскидистым дубом — кто-то явно немало заплатил за право похоронить здесь своего родственника.

Кто именно, Лассу стало ясно, когда девушка улыбнулась надгробию и поздоровалась, использовав отозвавшееся у него зудом в груди "мама".

Расстелив одеяло недалеко от могилы, девушка прислонилась спиной к дубу и достала из сумки рисовальный альбом и карандаш. Ласс незаметно забрался на дерево и притаился в густой листве. Выводя на белом листе пейзаж залитого солнцем города, Йола стала рассказывать невидимому слушателю о приятных вещах, которые с ней случились за год, поделилась своими достижениями и переживаниями и затем, зачитав стихотворение, которое запало ей в душу, надолго затихла.

Когда Ласс через какое-то время спустился и, обогнув дерево, приблизился к девушке, то понял, что она спит. На листке под карандашом стелился Ларос, окруженный морем и залитый солнцем — и то, и другое, было прекрасно передано с помощью всего одного графитового карандаша и фактурной бумаги.

Ласс подошел к надгробию и прочел имя самого дорогого человека, которого потеряла его странная хозяйка...

Тень сомнения легла на его лицо. Парень несколько раз прочитал высеченные в камне буквы, оглянулся на спящую девушку и отчетливо воспроизвел в памяти ее нежное тоскливое "мама".

Сколько тайн могла скрывать одна безобидная девушка, обитающая в скромной лавке?

На сером каменном надгробии рукой мастера было аккуратно выведено имя: "Иоланта Айрус".