Цвет моего забвения

Экорше

- Руку! – кричит Одноглазая, пытаясь вырваться из моей хватки. – Протяни ей руку хотя бы!

Вилма подаётся вперёд и снова прижимается к перегородке. Металл под её задницей опасно скрипит. Когда надсадный звук доползает до высшей ноты, я вздрагиваю, как от ожога, и зажмуриваюсь. Но, судя по удовлетворённому вздоху Одноглазой, ограждение выдерживает натиск. Открываю глаза и вздыхаю следом. Вилма осторожно переваливается на соседний балкон.

- Видишь, – я довольно поглядываю на Одноглазую. – Всё ведь в порядке.

- Послушала бы я этот бред минуту назад! – Одноглазая продолжает сердиться.

- Сама ты бред!

Ограждение снова скрипит, но тише. В этом звуке уже нет былого напряжения и зловещего предзнаменования смерти. Бояться больше нечего. Голова и тело Вилмы исчезают на соседнем балконе. Мгновение спустя, туда же устремляется её левая нога. Яркий кед ещё несколько секунд мелькает в воздухе, как стоп-сигнал. Потом следом за Вилмой втягивается и он.

- Я здесь, – слышу я её голос. – Кидайте трос.

- Уфф, – Одноглазая, наконец, расслабляется. Я чувствую, как её мышцы становятся мягкими. – С тобой точно всё в порядке, Вилма?!

- Если не считать того, что чуть не обделалась, – язвит Вилма. Голос её звучит слишком бодро для человека, что меньше минуты назад находился на грани жизни и смерти. – Мне долго ждать, пока вы снизойдёте до меня, барышни?

Одноглазая мнётся на ненадёжном полу, опасаясь сделать шаг. Воспользовавшись её смятением, я вырываюсь вперёд и поднимаю трос. Он кажется тяжёлым и жёстким. Но волокна, сплетённые плотной косой, выглядят прочно. Должен выдержать.

- Давай его сюда! – голова Вилмы высовывается из-за загородки и тут же прячется.

Я кидаю трос Вилме. Потом по одному передаю рюкзаки. Недомогание отняло у меня порядочно сил, и сумки кажутся слишком тяжёлыми.

- Святая наивность, – посмеивается Вилма из-за перегородки. – А если я сейчас удеру с вашими вещичками?

- Ты не такое дерьмо, Вилма, – замечает Одноглазая. – Иначе меня уже не было бы в живых.

Они перекрикиваются ещё пару минут, но я не слышу их слов. Звуки размазываются зловещей какофонией, превращаясь в гудение внутри головы. Как же всё раздражает! Чувствую, как под языком копится жидкая солоноватая слюна, и понимаю: рвоты не миновать. «Только не сейчас!» – твержу сама себе. Пытаясь отсрочить процесс, я резко втягиваю воздух и задерживаю дыхание. Становится легче.

- Порядок, – кричит Вилма. – Тут есть хороший крюк. Кидаю!

Через мгновение в воздух взвиваются два свободных конца троса. Перелетев через покосившуюся загородку, они приземляются по нашу сторону.

- Полезай первая, – я поворачиваюсь к Одноглазой. Тошнота снова карабкается к горлу, но я делаю глоток воздуха, и дискомфорт отпускает.

- Почему я? – она пожимает плечом.

- Потому что, – я нервничаю и не могу найти аргументы. Плохое самочувствие порождает раздражение, с которым тяжело, очень тяжело справиться.

- Ну... ладно, – Одноглазая сегодня на редкость уступчива.

Ветер врывается на этаж, раскачивая обрывки бельевых верёвок и тряпьё, оставшееся от занавесок. Воздух пахнет гарью. Старым пеплом, над которым не властны годы. Субстанцией, в которую однажды превратились чьи-то жизни.

Может ли пахнуть уничтоженное счастье? Чем оно пахнет? Тленом и стоялой тиной? Временем? Или звенящей пустотой, что выворачивает душу наизнанку?

Отличается ли запах своего пепла от запаха чужого?

Одноглазая осторожно ступает по краю балкона, у стены. Держится за наружный подоконник, балансируя при каждом шаге. Напрасно: если пол выдержал Вилму, под ней не просядет и подавно.

- Подойди ближе, – говорю я.

Она делает шаг мне навстречу и боязливо замирает, подняв руки. Я осторожно обвязываю её свободными концами верёвки, но она вырывает их и начинает обвязываться сама.

- Не так, – заявляет она. – Я так выскользнуть могу. Нужно провести концы через плечи.

Обвязав свободные края троса вокруг талии, Одноглазая скрещивает их на спине. Переводит вперёд, перебросив через плечи. Потом – цепляет короткие концы к поясу и связывает их. Вроде бы, надёжно.

- Что копошитесь? – недовольно выкрикивает Вилма из-за перегородки. – Пока вас ждёшь, можно и ласты склеить.

- Да уж, – я выдыхаю. – Быстрее начнём – быстрее закончим.

- И я должна, – Одноглазая несмело огибает меня и кладёт руку на покосившееся ограждение, – вылезти наружу.

- Да, должна, – выкрикивает Вилма, и я очень ей за это благодарна. – Так же, как я делала. Вперёд!

- Страшно, – Одноглазая ёжится, как на морозе.

- Вперёд, я сказала! – Вилма начинает сердиться. Громкость её голоса говорит сама за себя.

Одноглазая осторожно перегибается через загородку. Ветер подхватывает её распущенные волосы и поднимает вверх, как парашют.

- Ногу, – подсказываю я.

- Как будто бы сама не знаю, – Одноглазая злится.

Поднять ногу выше загородки оказывается для Одноглазой слишком тяжёлым испытанием. Но, тем не менее, когда она усаживается на ограждение, оно даже не скрипит. Лёгкая.

Одноглазая осторожно ползёт в сторону соседнего балкона. Пожалуй, даже слишком осторожно. Меня начинает побешивать её нарочитая медлительность. Да так, что приходится стиснуть зубы, дабы чего лишнего не ляпнуть. Когда Одноглазая начинает раскачиваться, тщетно пытаясь перенести центр тяжести в противоположную сторону, Вилма вытягивает руки и подхватывает её.

- Отлично, – комментирую я.

И тут же ощущаю знакомый солёный привкус под языком.

Тошнота. Тут как тут, проклятая. Стиснула желудок, скрутила горло и проникла в рот – не вытащить! И подступает всё ближе и ближе. Если я не остановлю её, меня снова вывернет!

Я обхватываю себя руками. Задираю голову к солнцу и жмурюсь. Глубоко вдыхаю воздух, пропахший пеплом, и стараюсь задержать дыхание. Становится легче, но лишь на мгновение. Когда я делаю выдох, изо рта вместе с потоком воздуха брызгает кислая жидкость.

Торопливо сажусь на корточки и сплёвываю. Потом – ещё и ещё. Желудок извивается под натиском спазмов, и я никак не могу остановить рвоту. Я проклинаю свой жалкий организм, не способный переварить тюбиковые концентраты. Но при этом мысленно благодарю богов за то, что меня никто не видит в этот момент.

- Эй, Экорше, ты там уснула что ли? – сердитый голос Вилмы прорывает тишину. – Трос лови!

- Сейчас, – я отплёвываюсь от последней порции кислятины и вытираю рот краешком футболки. Мерзкая ситуация. Но теперь мне, по крайней мере, легче. – Голова немного закружилась.

- Не беременна ли ты у нас? – Вилма дерзко хихикает. Солнце высовывается из-за облака, вторя ей ехидным блеском. – Сначала – блюёшь, потом на головокружение ратуешь.

- Н-не думаю, – холодный пот проступает на лбу. А вдруг?!

- Лови давай!

Трос снова взмывает в воздух, похожий на спаренный кнут. Две верёвочные змеи, связанные хвостами. Метнувшись к ограждению, ловлю кончик и тяну его на себя. Потом – тщательно вяжу верёвки вокруг талии и закручиваю их морским узлом. Я не так щепетильна в этом вопросе, как Одноглазая. Да мне и не нужно особых мер. Мне, с моей экстремально низкой массой, будет легче. Вероятность упасть крайне небольшая.

Осмелев, приближаюсь к точке отсчёта. Тошнота снова плещется внутри, обдавая живот кипятком. Несколько раз сглатываю слюну. Солоноватая мерзость щекочет горло. Только бы меня не начало выворачивать в процессе. Забавная будет картина.

- Страхуйте, – говорю я, перекидывая ногу через препятствие.

Я отрываю ноги от земли и просачиваюсь в узкое пространство между балконным ограждением и торцом перегородки. Сажусь на проржавевший металл и тут же слышу скрип. Надсадный, завораживающий, словно растягивающий время.

- Блин! – срывается с губ.

Почему, ну почему металл просел?! Одноглазая ведь перелезла без проблем, несмотря на то, что ёрзала, а я, судя по всему, вешу меньше. Загородка снова скрипит и ещё глубже прогибается подо мной. Вцепляюсь руками в перегородку между балконами, но тщетно! Проседающее ограждение балкона оттаскивает меня назад. Как и Вилму несколькими минутами ранее.

- Да что ж такое! – кричу в накалённый воздух.

Ветер щекочет листву за моей спиной. Громкий шелест похож на хохот. Мои ноги не касаются пола, и я словно барахтаюсь в невесомости. Пытаюсь перенести центр тяжести на соседний балкон – не выходит. Лишь соскальзываю сильнее. И теряю последние точки опоры.

У нормальных людей в подобные моменты вся жизнь проносится перед глазами. К сожалению, это не про меня. Теперь. Ловлю себя на мысли, что с удовольствием умерла бы сейчас, лишь бы память проснулась и дала зацепку. Лишь бы увидеть прошлое в размытой ретроспективе.

- Руку! – Вилма высовывается с соседнего балкона и выкидывает ладонь вперёд. – А ну, хватайся!

Я задыхаюсь. Ужас сел на шею, как скользкая жаба. Опутал щупальцами грудь – не оторвать. И, скользя, забирается под кожу.

- Не тормози! – Вилму пробирает истерика. – Давай скорее руку!

Я пытаюсь выбросить руки вперёд и уцепиться за пальцы Вилмы, но тщетно. Тело словно утопает в вязкой невесомости. Движения становятся скованными и меняют направление, не подчиняясь воле моих мыслей. Кряхтя от натуги, касаюсь пальцев Вилмы, но рука тут же выскальзывает снова. Ограждение скрипит ещё сильнее и прогибается дальше. Теперь я почти сижу на горизонтальной поверхности.

- Я не могу! – выдавливаю из себя и чувствую, как глаза начинает щипать.

- Всё ты можешь! – орёт Вилма. – А ну, взяла себя в руки! Что ты за тряпка, Экорше?!

Наверное, я последовала бы её примеру, если бы судьба дала мне ещё минуту-другую. Но ей вздумалось поступить со мной иначе.

На этот раз ограждение не издаёт громких скрипов, похожих на стоны. Оно просто глухо трещит. И обламывает последние опоры, отправляя меня в свободный полёт.

- Офигеть! – над головой летит изумлённый вскрик Вилмы.

Реальность перед глазами течёт акварельными разводами и смазывается в нелепые пятна. Я слышу оглушительное дребезжание, с которым загородка ударяется о землю. Успеваю даже смириться со скорой кончиной и потерянными воспоминаниями. И с необретённой собой – тоже.

А потом полёт прерывается. Но не ударом – рывком, словно кто-то закончил перьевой штрих.

Я по-прежнему вишу в воздухе. И чувствую, как верёвка стискивает мою талию.

***

Анастасия

Она не приходит. Та, что называла Анастасию Светой. Её всё ещё носит снаружи. И, возможно, Её Главная Часть ещё не вернулась: ведь в Её жизни свет и тьма имеют совсем иные проявления. Более абстрактные. В тех категориях, которые почти недоступны пониманию Анастасии.

Она уходила ночью, около двух. Но сейчас уже утро: восемь часов! Анастасия хорошо чувствует время по оттенкам мрака. В этот час по весне темнота становится прозрачнее и наливается безвкусной желтизной. Потом она потечёт по градиенту: от жёлтого к синему.

Анастасия всю ночь звала, плакала, колотилась о стены, надеясь, что Она услышит. Но каждый раз Анастасии отвечала только гулкая холодная пустота. И тишина, в которой нет ни отзвука. Вязкая и тягучая, способная прорасти насквозь, выдавить наружу всю кровь и пустить корни.

Раньше темень и пустота были лучшими друзьями. Теперь их общество неприятно Анастасии. Оно прелестно лишь когда рядом Она. В своей светлой ипостаси. В той, в которой Она укутывает Анастасию, защищая от холода, и поёт ей колыбельные.

Спи, моя Светлана... Спи, как я спала... Анастасия спела бы себе колыбельную сама, да только её язык непослушен, и издаёт лишь невнятные крики. У Анастасии в арсенале лишь два слова, которые понимают другие. Фиксированная фраза, в которой одно слово не может существовать без другого. Простая математика Анастасии. Выключи свет.

С каждой пропущенной минутой беспокойство Анастасии усиливается. Нарастает, как громкость музыки, если поворачивать ручку на колонке. Бьётся в грудь: испуганная бабочка, летящая на открытое пламя. Скоро тревога дойдёт до пика. Ведь сейчас снаружи – свет. Разъедающая белизна, смотреть на которую невозможно. Анастасии не выйти.

Может, свет съел Её? Растворил в себе? Сделал своим врагом и стёр с картины мира? У-нич-то-жил, так, как хотел уничтожить Анастасию?!

Нет-нет. Анастасия не должна сдаваться и нагнетать панику. Нужно верить в лучшее. Она скоро придёт и обнимет Анастасию тёплыми руками, пронзительно пахнущими маем. Её одежда будет хранить в себе терпкие нотки гари, как и у всех них – тех, кто приходит снаружи. Да! Она вернётся! Она ведь столько раз говорила, что свет Ей не страшен. Умоляла Анастасию не бояться и закрывать руками глаза. И, судя по голосу, исходящим от Неё запахам и ритму дыхания, не врала.

Анастасия готова ждать сколь угодно долго. Но есть вещь, которой Анастасия сейчас не может противиться. Анастасии очень хочется есть. И пить. А ещё Анастасии холодно, и никто не может укрыть её.

Но ещё больше Анастасии хочется жидкого пурпура на чужой коже. И горящих краснотой завитков. С каждой секундой – сильнее. До боли в руках. До одержимости.

Пурпурные цветы. Анастасия хочет подарить их Ей. Больше, чем в первый раз. Чтобы поняла, как Анастасия Её любит и ценит. И чтобы больше не бросала Анастасию одну, вынуждая бояться.

Страх карабкается по плечам Анастасии полчищами мурашек. А, может, это просто холод, идущий снаружи. Сейчас Анастасия уже и не разберёт – слишком силён внутренний дискомфорт. Слишком спутаны ощущения.

Новые догадки стреляют в голову. Анастасия резко поворачивает шею, но не может избавиться от дурных дум: лишь боль летит по подбородку, перескакивая на висок. А вдруг Она заблудилась в темноте? Вдруг не нашла дорогу? Ведь это Анастасия вела её каждый раз, кроме последнего.

Зажав нож в зубах, Анастасия двигается с места. Бетонная крошка больно впивается в ладони, сверлит кожу, прожигает нервы. Острые осколки дарят Анастасии другие цветы – кровавую пижму. Цветы хаоса без стеблей, которым далеко до изящества совершенных линий.

***

Лорна

- Есть хочу, – канючит Лили, пуская слёзы. – Я хочу есть.

Мы продираемся сквозь дремучие заросли в неизвестном направлении. Наши хлюпающие шаги перемежаются шелестом трав и стрекотанием кузнечиков. Пахнет старым пеплом, майским солнцем, болотом и камышом. И кирпичным крошевом, влажным от плесени.

- Я тоже хочу, – возражаю я. – Потерпи немного. Я обещаю: мы что-нибудь найдём. Перекусим обязательно.

Волочить за собой тяжёлую доску, утыканную гвоздями, становится всё сложнее. На расщеплённом конце деревяшки собирается грязь. Спина ноет и стонет, умоляя о пощаде, ноги слабеют с каждым шагом. И, хотя я ещё не чувствую голода, я не могу выпустить ценный груз. Доска – наше единственное оружие. И наша защита от врагов.

А врагов здесь много. Очень много. Того и гляди, выпрыгнут из-за спины и приставят к горлу нож. Я в нашей маленькой компании – единственная, кто может быть начеку. И мой долг – защитить Лили. Ребёнка, который уж точно не виноват, что оказался в этом дерьме.

- А что будет, если мы не найдём еду? – снова начинает Лили. – Умрём от голода?

Я отвечаю невесёлым смехом. И ловлю себя на мысли, что мне страшно думать об этом. Нет, сама-то я перетерплю сутки-другие, но что станет с Лили?! Я не смогу бесконечно терпеть её нытьё. Когда она плачет – словно кто-то трёт пемзой по гитарным струнам. Или пенопластом по стеклу.

- Умрём? – повторяет Лили, как зачарованная.

Выдавливаю воздух из горла вместе с надсадным кашлем. Ладно. Пусть лучше задаёт тёмные вопросы, чем плачет. Мне куда легче слушать то, на что я никогда не смогу дать ответа.

- Думаю, мы прежде выйдем отсюда, – пытаюсь подарить ей надежду. – Если долго-долго идти по одной прямой, то, в конце концов, ноги куда-то, да вынесут.

Земля под ногами становится мягкой и начинает хлюпать при каждом шаге. Запах сырости и стоялой воды усиливается и перерастает в тошнотное амбре. Оглядываюсь назад. Ямки, оставленные нашими кедами, медленно наполняются водой. Трава в два человеческих роста, окружающая нас, крепнет с каждым шагом.

Кажется, мы забрели не туда...

- Болото, – выдыхаю я. – Где-то рядом. Я думаю, нам нужно идти обратно, если мы не хотим промочить ноги.

«И увязнуть по горло», – хочется добавить, но молчу. Не хватало ещё ребёнка пугать.

- Значит, вперёд дороги нет? – бормочет Лили, сверля меня голубыми глазами. Я замечаю, как ссохлись за несколько часов её губы. Покрылись толстыми корочками и потрескались.

Отчаяние охватывает меня, ударяя под ложечку. Разочарованно выпускаю конец доски и роняю руки по швам. Жуткая догадка озаряет рассудок: я не знаю, что делать дальше. Все пути отрезаны, все возможности использованы. Я не знаю, как обеспечить безопасность Лили. Я не знаю, как избавиться от голода. Но – самое главное – я не знаю, где мы и почему!

И кто мы такие. Тоже. Не. Знаю.

- Не знаю, – роняю сквозь зубы. – Понимаешь, не знаю. Я – плохой союзник, Лили. Очень плохой.

Над нами воцаряется тишина. Звенит, вибрирует, сгущается над нашими головами, уплывает паром в небосвод. И мне кажется, что весь мир вокруг рухнул. И осталась только эта мёртвая тишь и большие голубые глаза напротив. Глаза, искрящиеся от набегающей влаги. Чистые и наивные. Глаза маленького человека, не познавшего горечи и разочарований. Человека, который должен жить и радоваться, но вместо этого – влип по горло.

И эти глаза верят мне.

Лили открывает рот, чтобы что-то сказать, но прежде, чем слова срываются с её обветренных губ, тишина берёт своё слово.

- Куааааа, – раскатисто вещает она. – Куаааа-ка-кааааа.

Прямо под нашими ногами лупит глаза огромная лягушка с пупырчатой кожей. Её растянутый рот ухмыляется.

- Куаааааааа, – скрипит лягушка, продолжая нахально таращиться на меня.

Сглатываю. Если в ближайшую минуту я поборю брезгливость, одна проблема будет решена.

***

Даша

Я не знаю, сколько прошло времени. Секунды вытянулись, как петли на бабушкиной вязке, наложились друг на друга в пронзительном диссонансе, смешали время и пространство воедино. Я потеряла точки отсчёта и выскочила, как ракета, в невесомость. И теперь безумная центрифуга вращает меня с ускорением, дробя кости в пыль. А космический вакуум выворачивает лёгкие наизнанку.

Понимаю, что дальше так продолжаться не может, когда мышцы Ники становятся твёрдыми и неподатливыми. В моих руках – застывший воск. Обескровленная кукла вуду – вся в чёрных ошмётках.

Комната хранит запах нашего пребывания. Но ещё сильнее – сосновый дух смерти. Она бродит рядом, несмотря на то, что уже пожала урожай. Плывёт над вспученным ламинатом и ухмыляется из-под капюшона. Она не наелась. И ждёт, когда я подставлю своё горло.

Я смотрю на бледные ладони Ники, сжатые в кулаки. Думаю, как много воспоминаний и счастливых мгновений похоронило её маленькое тело, навек запечатав то, к чему нельзя прикоснуться, в мёртвый мозг... И о том, что теперь они сгниют вместе с нею. Утратят ценность, прорастут травинками сквозь чернозём. И, возможно, расцветут земляничными цветами под ласками солнца. Ммм, как хочется земляники!

Я облизываю растрескавшиеся губы и думаю землянике. О лете, автотрассах, целующих горизонт, полях, горбящихся долинами рек. И о том, как мало на самом деле значат воспоминания, до которых мы стремимся дорваться. То, что имеет вес для одного, для иного – просто дорожная пыль. Ты хранишь и лелеешь каждый момент прошлого, как жемчужину. Другой – втопчет твоё счастье в асфальт, даже не взглянув на него...

И тут до меня доходит весь абсурд ситуации. Я сижу на полу, философствую и обнимаюсь с мёртвым телом! Скажи кому – не поверят! В недоумении смотрю в вертикальные зрачки Ники, ловлю своё искажённое отражение, а потом – захожусь в истерическом хохоте. Живот стискивают спазмы, а я всё смеюсь и смеюсь. Рёбра ноют, умоляя о пощаде. Ядовитые слёзы обжигают глаза и ползут по щекам. Только легче не становится.

Проглотив последнюю смешинку и облизав с губ слюну, отцепаю от себя окоченевшие руки. Кажется, что пальцы Ники сделаны изо льда – настолько они холодны. Брезгливо морщусь и вытираю руку о балахон.

Нужно уходить. Не знаю, зачем. Не знаю, куда. Но сейчас я понимаю одно: не хочу такого исхода. У меня есть цель – спасти себя. А, значит, нужно двигаться к ней любыми способами. Сбивая руки и душу, насилуя разум, через не хочу и не могу.

Поднимаюсь и отряхиваю с джинсов пыль и острую бетонную крошку. На всякий случай я беру рюкзак Ники и сворачиваю его рулоном вместе с содержимым. Нащупываю внутри тяжёлый инструмент: то ли кусачки, то ли пассатижи. Не нож, но всё же может весьма удачно опуститься на чью-нибудь голову. Нике с находками повезло больше, чем мне.

Может, её везение перейдёт мне? Хотя бы мизерная частичка? Мне хватило бы...

Оставляю Нику в комнате и протискиваюсь в щель. Меловые полосы разукрашивают одежду, и я чувствую себя зеброй. Или маляром, который забыл надеть робу.

В нос ударяет тяжёлый смрад плесени, а потом на меня что-то сваливается, и я попадаю в невесомые путы. Пространство вокруг шуршит и дёргается, то и дело хлопая по голове плоскими картонками. Вскрикнув от неожиданности, разрываю образовавшуюся капсулу и слышу треск бумаги. Причина моего испуга глупа и банальна – обои отошли от стены за ночь и панцирем свалились мне на спину.

Скидываю обрывки бумаги с плеч и пытаюсь отдышаться. Но не успеваю. Потому что мне под ноги опускается потрёпанный желтоватый листок, словно выдранный из старинной книги. Он кружится в воздухе, как осенний лист: плавно, степенно. И откуда он только взялся? В книгах, что здесь валяются, страницы выглядят совсем по-другому!

Нагибаюсь и поднимаю листок. И тут же замираю от ужаса, сдавившего горло. Сердце камнем падает в пятки и начинает булькать, как котелок с кипящей водой. Но глаза впиваются в шероховатую гладь и жадно глотают текст.

Двенадцать слов корявым шрифтом. Но сколько в них безысходности.

- Правило один, – читаю вслух, не слыша собственного голоса. – Друзей нет. Правило два. Выход есть. Правило три. Выйдет одна.

Выйдет одна.

Мне хочется сесть на пол, обхватить колени руками и завыть волком. Те, что по ту сторону, развлекаются, глядя, как безнадёжность поглощает всё человеческое в нас! И ждут, когда мы озвереем и пойдём грызть друг другу глотки! Я не подписывалась на такое! Лорна – может быть. Но не я.

Они перепутали. Выхода нет.

Перед тем, как свернуть в своё бесцветное никуда, я оборачиваюсь и смотрю на оставшееся в комнате тело. Тело номер четырнадцать.