слишком поздно говорить

Ночь. В комнате царила густая тишина, только свет уличных фонарей скользил по стенам и бросал длинные тени. Ты сидела на полу, спиной прижалась к холодной стене, а дневник Пэйтона лежал на коленях — этот потрёпанный блокнот, который стал для тебя окном в его душу, его тёмные тайны и слова, что он никогда не мог произнести вслух.
Ты открыла последнюю страницу, где жирной чернильной пастой было написано то, что тронуло тебя до глубины сердца:
«Если однажды я решусь сказать ей, как сильно любил — будет уже поздно. Потому что никто не любит того, кто разбит.»
Эти слова звенели в голове, как приговор, как последний выдох надежды. Ты сжала дневник, прижала его к груди, чувствуя, как сердце будто бы трескается от боли и одновременно от любви.
— Глупый... — прошептала ты сквозь слёзы. — Я всё ещё тебя люблю.
В ту же секунду в голове всплыли все воспоминания. Яркие и горькие. Его смех в летнем саду, когда вы строили шалаш из веток и ветров. Его глаза, в которых ты видела свет и обещание вечности. Потом — холодные дни, когда он исчез, оставив после себя пустоту и вопросы без ответов. И сейчас — этот дневник, как голос из глубины пропасти.
Ты не могла остановить слёзы, которые лились ручьём по щекам. Боль в груди была невыносимой — словно осколки стекла застряли в сердце. Ты ощущала, как с каждым новым словом из дневника он становится ближе, но и дальше одновременно.
Вдруг тихий стук в дверь нарушил твоё одиночество. Ты резко подняла голову, сердце забилось сильнее. Это был он. Пэйтон.
Он стоял в дверном проёме, весь такой хрупкий, словно ветер может его унести. Его глаза были глубоки и темны, но в них читалась какая-то невыразимая боль и одновременно надежда.
— Можно? — спросил он едва слышно, словно боялся, что его голос разрушит тонкую грань между вами.
Ты кивнула, слова пропали. Он осторожно вошёл, присел рядом, словно боясь сломать что-то невидимое между вами.
— Я... — начал он, но запнулся. Его глаза блуждали по твоему лицу, и ты видела, как ему трудно собраться с мыслями.
— Ты не должен был молчать, — сказала ты, стараясь не давать волю голосу дрожать.
Он вздохнул, тяжело и долго.
— Я боялся... боялся, что если скажу тебе всё — ты уйдёшь. Я боялся, что моя боль разрушит то, что между нами осталось.
Ты взяла его руку, почувствовав, как он дрожит.
— Но я не ушла. Я не ушла даже тогда, когда казалось, что это уже невозможно.
Он посмотрел прямо в твои глаза — впервые за много лет без масок и защиты.
— Я изменил тебя. Я изменил нас. — Его голос дрожал от боли. — Я думал, что не заслуживаю тебя. Что ты достойна лучшего. Но ты была единственным светом, что не давал мне погрузиться в тьму окончательно.
Ты сжала его руку сильнее.
— Нет. Ты не сломлен. Ты ранен. И раны лечатся, если есть любовь.
— Я не знаю, смогу ли я быть тем, кого ты знала. Тем, кто строил шалашы и говорил, что всегда будет рядом.
— Я не прошу вернуть прошлое. Я прошу только настоящего. Чтобы ты был здесь, со мной. И если мы будем вместе — мы сможем построить что-то новое.
Он наклонился и медленно коснулся твоих губ своими. Это был не просто поцелуй — это было обещание, молитва, просьба и прощение в одном касании.
Ты ответила ему так же нежно, позволяя всем страхам и боли раствориться.

конец