2 часть
В пятницу вечером к даче подрулил голубой грузовик. На буксире у него — изрядно помятый спереди «Запорожец», за рулем которого сидел сияющий Гарик. Алена и Сережа бросили игру в теннис и, ничего не понимая, стояли и таращили глаза. А Гарик что-то говорил, размахивая руками, улыбался, но из-за шума мотора слов не было слышно.
Сережа первым сообразил, что произошло.
— Гарик машину купил! Ура-а! — крикнул он и, подпрыгнув козлом на месте, бросился к «Запорожцу». Тем временем из кабины грузовика вылез кудрявый шофер и стал отцеплять буксирный трос. Подошла к машине и Алена.
— Не успел купить — и уже попал в аварию? — сказала она. — И еще радуется!
— Отличная машина, — возясь с дверной ручкой, говорил улыбающийся Гарик.
— Чего ты там застрял? — поинтересовался Сережа.
— Дверцу — черт! — заклинило… — пробормотал Гарик.
— Выйди в другую, — посоветовала Алена.
— Другая вообще не открывается…
— Как же ты туда попал? — удивился Сережа.
— Разве это машина, — подал голос шофер. — Жестянка на колесах… Уж если брать, так надо «Москвич». Или «Жигули».
— Я сейчас принесу открывалку, — невозмутимо предложила Алена. — Откроем сверху, как консервную банку, ты через крышу и выберешься…
— Не надо открывалку, крышу можно запросто лбом прошибить, — пошутил шофер.
Гарик с сердцем рванул ручку, и она осталась у него в руке. Лицо у него было такое, что Сереже показалось, он сейчас запустит этой ручкой в кого-нибудь. На всякий случай он отодвинулся и посоветовал:
— Ты через окно…
— Соображаешь… — начал было Гарик, но, метнув быстрый взгляд на Алену, опустил стекло и, с трудом протиснув плечи в квадратную щель, стал выползать из машины, как улитка из раковины. Когда руки его коснулись земли, ноги все еще оставались в машине.
— Сережа, тащи фотоаппарат, я сейчас запечатлею этот исторический момент… — сказала Алена.
Сережа, вцепившись в Гарика, стал помогать тому выбираться из кабины. Шофер, смотав трос и спрятав его под сиденье, с философским спокойствием наблюдал за этой картиной.
— «Москвичек» — это вещь, — заметил он, закуривая. — У моего шурина уже пятый год. Так он горя не знает.
Гарик поднялся с земли, отряхнулся и, лишь сделав несколько шагов, заметил, что один полуботинок его остался в машине. Алена, прикрывшись ракеткой, хихикала. Помрачнев, Гарик сказал шоферу:
— Мы рассчитались?
— Мог бы еще на полбутылки подкинуть, — заметил тот.
— Перебьешься, — ухмыльнулся Гарик. — Тоже мне знаток! Да мой аппарат будет бегать, как зверь… И даже твой шурин его не догонит.
— Бодливой корове бог рог по дал, — туманно выразился шофер и, выплюнув окурок, зашагал к своей машине. Широкая спина его в зеленой телогрейке выражала недовольство.
Когда голубой грузовик скрылся меж деревьями, Гарик достал из кабины полуботинок и, не развязывая шнурок, всунул ногу. Хорошее настроение снова вернулось к нему. Похлопав ладонью по вспучившемуся капоту, сказал:
— В августе, друг Серега, поедем в Островитино.
— Ты снова эту несчастную машину прицепишь к какому-нибудь грузовику? — невинно спросила Алена.
— Не веришь? — широко улыбнулся Гарик. — Да мы с Сорокой… — На последнем слове он споткнулся, помрачнел и закончил уже не столь оптимистично: — Через две недели, ну от силы через три, «Запорожец» будет как новенький.
— Зачем ты его сюда привез? — поинтересовалась Алена. — Поставил бы к Сороке на станцию техобслуживания. Там бы и отремонтировали.
— Я и хотел, да Сорока… — Гарик сердито сплюнул. — Как же, станет он нарушать правила!
— А ты не толкай его на преступление, — съехидничала Алена. — Сорока ни на какую аферу не пойдет.
— Какая же это афера — помочь другу? — возмутился Гарик. — Автомобиль-то наш, общий! Он ведь тоже деньги дал…
— Все до последнем копейки, — заметил Сережа. — Попросил на теннисную ракетку, а у него в кармане пусто.
— Я уже на станции с одним пареньком столковался, — стал рассказывать Гарик. — Они бы за неделю отремонтировали, причем в рабочее время. Нужно было только договориться с их начальником, чтобы разрешил в кузовной цех поставить… А тут пришел Сорока и…
— …и выставил тебя вместе с этой инвалидной коляской за ворота? — ввернула Алена.
— Сорока сказал, что заниматься ремонтом в рабочее время он не имеет права. И просить начальника, чтобы тот разрешил поставить разбитую машину в цех без очереди, он не станет. Люди по нескольку месяцев ждут своей очереди…
— Узнаю Сороку! — рассмеялась Алена.
— Ты ее здесь будешь чинить? — спросил Сережа. Он обошел «Запорожец» со всех сторон, заглянул внутрь.
— Сорока обещал сегодня привезти классного жестянщика, — сказал Гарик. — Главное — вмятины выправить и покрасить. Я договорился с одним слесарем из гаража, он мне переднюю подвеску за полцены устроит.
— Я и не подозревала, что ты такой ловкач! — сказала Алена.
Улыбка погасла на оживленном лице Гарика. Что-то в ее тоне не понравилось ему. Взглянув ей в глаза, он ответил:
— Не для себя стараюсь. Для всех… Помнишь, я говорил, что мы поедем в Островитино? И мы поедем. Вот увидишь!
В голосе его явственно прозвучала обида. Наверное, и Алена поняла, что переборщила со своими насмешками. Взглянув на покалеченный «Запорожец», она сказала:
— Этот шофер дурак. Хорошая машина… — И, переведя взгляд на Гарика, прибавила: — Я тоже вам буду помогать, ладно?
— Не девчоночье это дело — с машиной возиться, — сказал Гарик. На душе у него, видно, полегчало. Открыв багажник, он достал инструмент, какие-то детали и все это стал раскладывать на брезенте перед машиной. Сережа с воодушевлением помогал ему. Схватил тряпку и стал протирать замасленные детали.
Из дома вышел профессор.
— Это что такое? — поинтересовался он, кивнув на «Запорожец».
— Машина, — с гордостью ответил Сережа и, подумав, присовокупил: — Наша машина.
— А почему она сморщилась, будто чихнуть собралась?
— Она уже чихнула, — сказал Гарик. Он стоял на коленях и вертел в руках деталь, не зная, куда ее привернуть.
Профессор потыкал металлическим концом зонта в разбитую фару, другой рукой почесал свой солидный нос.
— Это… безглазое чудовище долго тут будет стоять? У меня под окном?
Ребята переглянулись, не зная, что ответить. Выручила Алена.
— Оно исчезнет, как только сможет исчезнуть, Ростислав Андреевич, — бойко ответила она.
— Что еще за парадокс, Алена? — удивился профессор, но ответа не стал дожидаться, так как фокстерьер, заметив на на лесной тропинке Сороку и незнакомого паренька, с громким лаем бросился вперед. Размахивая зонтиком, профессор поспешил за ним, крича на ходу: «Фу! Грозный! Фу!»
А Грозный, ростом чуть побольше кошки, отважно атаковал сразу двух парней.
— «Чудовище»… — хмыкнул Гарик, глядя профессору вслед. — Надо же так назвать машину!
— Он крупный физик, — пояснила Алена. — Обычно он ничего вокруг не замечаем, у него в голове одни математические формулы и физические законы… Он не признает никако-го транспорта, кроме электрички и велосипеда. В Ленинграде ездит в институт на спортивном велосипеде. А машины, — Алена кивнула на «Запорожец», — терпеть не может. Он еще их называет механическими приспособлениями для перевозки людей…
Подошли Сорока и худощавый глазастый парень в черном кожаном пиджаке, через плечо на ремне вместительная брезентовая сумка.
— Саша Дружинин, — коротко представил его Сорока. — спец по ремонту машин.
Исподтишка бросая любопытные взгляды на Алену, Саша раскрыл сумку и вывалил на брезент свои инструменты: киянки, деревянные и металлические бруски, рихтовочные молотки. После этого с озабоченным лицом обошел кругом «Запорожец», ощупал все вмятины, заглянул под крылья. Увидев отломанную ручку, неодобрительно покачал головой. Все с вниманием следили за ним. Опершись рукой о покоробленный капот, Саша задумчиво взглянул на розовеющее небо, проводил взглядом проплывшую над кромкой леса чайку и негромко произнес:
— Красиво тут. Тихо.
Саша Дружинин столько за сегодняшнюю смену наслушался металлического грохота, что вот эта девственная тишина загородного поселка на какой-то миг заворожила его… Но нетерпеливый Гарик быстро вернул его на землю, задав вопрос:
— Что нужно делать? Скоро темнеть начнет.
— С дверцы нужно снять обивку, освободить капот, передние крылья пока не трогайте, — распорядился Саша и, стащив с себя пиджак, аккуратно свернул его, положил на траву.
— Пойдем в дом, переоденемся, — предложил Сорока.
Саша взял свою сумку, и они скрылись в коридоре, откуда деревянная лестница вела на второй этаж. Гарик обозрел разложенные на брезенте инструменты, разные приспособления для правки металла, покачал головой:
— Не внушает мне доверия этот работничек…
— Почему же? — полюбопытствовала Алена.
— Вздыхает, на небо смотрит…
— И на Алену… — не удержался и съязвил Сережа. Ему не понравилось, что Гарик так отозвался о Саше.
— Бери фигурную отвертку, забирайся в кабину и отвинчивай на дверце все шурупы, — приказал Гарик. — Этот… спец сказал, что обшивку надо снимать.
— А что мне прикажете делать, командир? — спросила Алена.
— На залив сходи, к бую… Этот губошлеп в тесных брюках, наверное, заждался… — Гарик сам на себя разозлился, чувствуя, что опять сморозил глупость.
— Ты мне подал хорошую идею, — не осталась в долгу Алена.
Однако никуда не ушла.
Переодетые в рабочее Сорока и Саша немедля приступили к ремонту: жестянщик ловко открыл заклинившиеся дверцы, помог Сереже снять хромированную облицовку и обивку, вместе с Сорокой освободил от креплений капот. Гарик и Сережа превратились в подсобников: то подадут инструмент, то поддержат крыло или дверцу.
Когда по металлу застучали железные и деревянные молотки и на траву посыпались сухие комки грязи и глины, возле них снова возник долговязый профессор. С минуту наблюдал за ребятами, увлеченно орудующими молотками, потом зонтиком дотронулся до плеча Сороки и спросил:
— И надолго?
— Что надолго? — не понял тот.
— Шумовой эффект, превышающий примерно… — Профессор по привычке дотронулся до носа, будто это ему помогало найти правильное решение любой теоретической задачи. Наверное, так оно и было, потому что он тут же сказал: — Семьдесят децибел.
— А что это такое, Ростислав Андреевич? — спросила Алена.
— Децибелами измеряется шум, воздействующий не только на ухо, но и на человеческую психику, — охотно пояснил профессор. — Триста децибел вполне достаточно, чтобы нормального человека менее чем за сутки свести с ума.
— А семьдесят? — задал вопрос Сережа.
— Вполне достаточно, чтобы я попросил вас, молодые люди передвинуть это… гм… э-эту гору крашеного железа подальше от моих окон. Видите ли, я еще сегодня поработать собираюсь, если вы не возражаете.
— Нет-нет, не возражаем, — сдержимая смех, ответил Сережа.
Пожелав всем доброго здоровья, профессор, постукивая по ступенькам зонтом, удалился в свои комнаты. Грозный напоследок с крыльца басисто облаял всю компанию и тоже скрылся за дверью.
— Как смешно он разговаривает, — сказал Саша.
— Гору крашеного железа… — пробурчал оскорбленный таким отношением к его приобретению Гарик. — Понимает он в машинах!
— Он прав, — сказал Сорока. — Такой шум мертвого из могилы поднимет… Давайте передвинем… э-э… гм… гору крашеного железа… — очень похоже скопировал он профессора, — подальше от дома.
— А вдруг украдут? — засомневался Сережа.
— Железное чудовище? — улыбнулась Алена. — Разве что школьники заберут на металлолом.
— Папа скоро из города с Дедом приедет, — вспомнил Сережа. — Дед будет ночью охранять наш «Запорожец».
— А это удобно? — взглянул на него Саша.
— Что удобно? — не понял Сережа.
— Ну, заставить старого человека по ночам караулить машину? — пояснил Саша.
Все разом грохнули. Гарик даже киянку из рук выронил. Саша недоуменно смотрел на развеселившуюся компанию. Когда общий смех стал затихать, Сережа наконец внес ясность.
— Дед — это собака, — объяснил он. — Эрдельтерьер. Отец вот-вот должен приехать на электричке и привезти его.
— Потешный пес, — ввернул Гарик. — Только вряд ли он станет охранять машину. Он привык спать с удобствами в комнате на ковре.
— О чем вы говорите? — не выдержала Алена. — Кому ваша машина нужна? Да еще сломанная?
— Мы не про машину — про Деда, — примирительно сказал Гарик.
— Интересно, сколько в нашем цехе этих… децибел? — задумчиво произнес Саша, поднимаясь с брезента, — он, лежа на боку, выправлял рихтовочным молотком крыло. — Наверное, и не сосчитать!
— Сережа, садись за руль, а мы сзади толкнем, — распорядился Сорока. — Правь к сараю…
Белые ночи пришли в Ленинград в конце мая. Солнце скрывалось, а на позолоченном шпиле Петропавловской крепости всю ночь не угасал багровый отблеск заката. Корабли с ажурными мачтами, на которых горят красные и зеленые сигнальные огни, бесшумно плывут по фарватеру, минуя один за другим разведенные мосты. Кажется, что косо взметнувшиеся вверх железобетонные створы поддерживают над водой белесое небо с желто подсвеченными дремлющим солнцем высокими перистыми облаками. Караваны кораблей плывут и в одну и в другую сторону. Тихо скользят они по спокойной ртутной воде, оставля за собой широкий блестящий след. И не слышно шума двигателей, всплеска, человеческих голосов.
Сорока приехал на Дворцовую площадь сразу после занятий. Перед экзаменами им через день читали обзорные лекции. Когда не было лекций, он допоздна занимался в Публичной библиотеке на Фонтанке. Сороку удивлял и восхищал Ленинград. Первые дни он часами бродил по городу, подолгу простаивал на площадях, читал надписи на мраморных мемориальных досках, установленных на старинных зданиях, рассматривал удивительные памятники. Эти пешие путешествия по городу стали привычкой.
Дневные заботы, стычки на работе, тревога за исход весенней сессии — все это отступало куда-то на задний план, стоило ему выйти на Невский проспект. Иногда он ловил себя на мысли, что когда-то все это уже с ним происходило и вот теперь, бродя по Ленинграду, он восстанавливает в памяти неуловимо знакомые черты города.
Шли дни, недели, месяцы, а тяга к прогулкам не проходила. Эту романтическую приподнятость он ощущал, лишь когда один бродил по городу. Если с ним рядом был еще кто-то, ничего подобного он не чувствовал. А если этот кто-то начинал неумеренно восторгаться чем-либо, будь то Казанский собор или памятник Екатерине, что напротив Пушкинского театра, это его раздражало. Сам он никогда и никому не говорил о том, что каждый раз испытывает при встречах с городом.
Напротив Эрмитажа он вдруг резко остановился: по другой стороне шла девушка в светлом плаще. На голове тонкая зеленоватая косынка. Коричневая сумка на плече покачивалась в такт ее быстрым шагам. Он смотрел вслед удалявшейся в сторону Летнего сада девушке, она ему напомнила Нину, доставившую его под конвоем овчарки Найды в отделение милиции… Нина сказала, чтобы приходил встречать белые ночи на Дворцовую площадь… Вот он и пришел, а ее что-то не видно…
Ему впервые сейчас пришло в голову, как хорошо встретить в прекрасном, но все-таки чужом городе знакомого человека. Пусть он обознался, это была совсем не Нина, но он знает, что в Ленинграде есть девушка, которую ему хотелось бы встретить.
Несколько раз он приходил на проспект Металлистов и дежурил возле ее дома. Один раз увидел Найду. На поводке ее вел подтянутый молодой человек. На брюках у него голубой кант. Он чем-то напоминал Нину. Она, кажется, говорила, что ее брат работает в милиции… Найда узнала Сороку и рванулась, но хозяин ее натянул поводок и что-то негромко сказал. Найда, вильнув пушистым хвостом, потрусила по тротуару, а молодой человек внимательно посмотрел на Сороку.
Ему трудно даже самому себе объяснить: зачем он ищет встречи с Ниной? Он даже не знает: работает она или учится? Хотя они почти соседи, встретить ее возле дома так и не удалось. В ту ночь, вернувшись домой и потихоньку забравшись в комнате под одеяло, он по-настоящему почувствовал себя одиноким в этом городе. Так уж сложилась его жизнь, что он вырос без родителей. Нет у него на свете ни одного близкого родственника. Нет и далекого. Он не жаловался на судьбу. Но вот, бывая у Большаковых дома и видя, как хорошо ладят между собой Владислав Иванович, Сережа и Алена, Сорока ловил себя на мысли, что завидует им… Завидует, что у них есть такой чудесный добрый отец! Забывал даже, что у них нет матери, которую они давно похоронили… Но у него-то, Сороки, никого нет! А это очень плохо, когда у тебя никого нет.
Нина напомнила ему другую женщину, которая была для него самым дорогим человеком в этом мире…
За годы, проведенные в детдоме, он привык во всем полагаться лишь на себя. Сколько ребят у одного воспитателя? Целая армия! И ко всем своим питомцам настоящий воспитатель должен относиться одинаково. Но воспитатели тоже люди, у них бывают разные характеры, разный и подход к детям…
После первой же драки, когда его жестоко избил сосед по койке, Сорока решил, что он должен стать сильным и всегда уметь постоять за себя. Физрук только диву лдавался, глядя на него: хилый, слабосильный мальчуган все свободное время пропадал в спортивном зале, занимаясь там на различных снарядах до полного изнеможения.
В седьмом классе Сорока стал лучшим спортсменом детдома. Когда перешел в девятый класс, у него уже был первый разряд по легкой атлетике…
И, только обладая жестким, непреклонным характером, он смог создать на Каменном острове мальчишескую республику. Его воле подчинялись все, его уважали ничуть не меньше, чем директора детдома. То, что он не прощал другим, он не прощал и себе, то, что требовал от мальчишек, требовал и от самого себя. Наверное, поэтому он всегда был первым во всем, будь то учеба, спорт, работа.
Но иногда Сорока испытывал непонятную, глубокую тоску, которая накатывалась на него неожиданно и подолгу не отпускала. В такие часы он старался быть один на один с собой. Ему не хотелось портить людям настроение, он был раздражен и лишь огромным усилием воли заставлял себя сдерживаться, чтобы не сорваться и не нагрубить воспитателям или товарищам…
Был в его жизни один челоиек, который всегда понимал его. Это воспитательница детдома Нина Владимировна. Наверное, только мать так можно любить, как любил ее девятилетний Сорока, да и она относилась к нему как к родному сыну. Она привила ему любовь к книгам, музыке, поддерживала его страсть к спорту, научила быть сдержанным, любовно относиться к природе, всегда помогать слабым, а Сорока благодаря спорту вытянулся, окреп, стал сильным. Нина Владимировна всю его энергию, волю направляла на добрые, полезные дела. Она дала мальчишке-сироте как раз то, что может дать лишь умная мать своему ребенку.
Но жизнь почему-то с самого рождения Сороки была сурова к нему. Эта чудесная женщина погибла ранней весной в половодье, спасая детдомовских ребят. Лодка, на которой они переправлялись через бурно разлившуюся речку Березайку, опрокинулась, и воспитательница — она была с ними — первым делом стала спасать ребятишек. Всех спасла, кроме одного. Вместе с ним она и утонула…
Это была самая тяжелая потеря для Сороки. Ему тогда было двенадцать лет. Может быть, таинственная Нина, которую он так упорно разыскивает в белую ночь на Дворцовой набережной, разбудила в нем глубоко спрятанную от всех нежность… Ведь ее тоже зовут Ниной, и она так похожа на молодую красивую воспитательницу, отдавшую не только всю свою любовь, но и жизнь осиротевшим детям.
Сорока так и не встретил на набережной Нину. Белая ночь подарила ему другую встречу, совсем неожиданную… Ночь была уже на исходе, один за другим опускались на Неве створы мостов. Огни кораблей маячили далеко впереди. Не доходя до Литейного, он наткнулся на группу парней, которые, взявшись за руки, окружили стройную девушку в брюках и черной рубашке с большими блестящими пуговицами. Ребята с хохотом кружились вокруг нее, а девушка молча смотрела на них. Сорока так и прошел бы мимо, если бы в этот момент девушка не повернулась в его сторону.
Сорока разорвал круг, схватил девушку за тонкую руку и, не обращая внимания на недовольные реплики парней, вывел ее на тротуар.
— Вот уж не знал, что ты любишь ночные прогулки, — сказал он.
— Эй ты, похититель! — то ли в шутку, то ли всерьез возмущались парни. — Оставь ее, это наш трофей… Идем с нами на Дворцовую площадь, красавица? Ты только прикажи, мы этого пирата в два счета в Неве искупаем…
— Вы мне надоели! — крикнула она. — Все! Все! Все!
— Хочешь, мы тебе песню споем? — не унимались парни У одного из них появилась в руках гитара. — Школьный вальс? Или испанскую серенаду?..
Перед Сорокой стояла злющая Алена. Она уперла маленькие кулачки в бока и с вызовом смотрела на Сороку. Видя, что парни не отстают, он обнял ее за худенькие плечи и увлек за собой к Литейному мосту. Сзади дружно грянула песня:
Ах, зачем такая страсть,
Ах, зачем красотку красть,
Когда можно ее так уговорить…
— Да отпусти ты! — вырвалась она. — Вот возьму и пойду с ними!
— Ради бога, — сказал Сорока, убирая руку. — Ну, что же ты не идешь? — улыбнулся он.
— К этим? Дикарям? — рассмеялась она. — Знаешь, что они сказали? «Девушка, мы сейчас исполним ритуальный танец „там-там“, а потом уведем вас на площадь, водрузим на Александрийский столп и будем вам поклоняться…»
— Такая честь, — сказал он.
— Я уже было собралась спать, но вспомнила, как после выпускного школьного бала гуляла с подругами по набережной в белую ночь, — рассказала Алена. — Оделась и потихоньку убежала из дома! — Глаза ее стали грустными, она вздохнула: — Нет, нельзя вернуть то, что когда-то было. — И сбоку взглянула на него. — Ты думаешь иначе?
— Кто-то сказал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — сказал он.
— Смешно, — сказала она, хотя видно было, что ей совсем не смешно, а скорее наоборот — грустно. — Президент Каменного острова, вместо того чтобы готовиться к экзаменам, в белую ночь один гуляет по набережной… Встречает попавшую в плен к дикарям девушку и, как Робинзон Пятницу, вовремя спасает ее…
— Надо было пройти мимо?
— Ты действительно появился кстати, — рассмеялась она. — Я уже хотела кричать от злости… Они преследовали меня от самого Зимнего. Какие-то балбесы из Технологического института…
— Тебе одной ходить по улице опасно… — усмехнулся Сорока.
— Почему же ты не сопровождал меня? — Она резко вскинула голову и взглянула ему в глаза.
Он не выдержал ее взгляда и отвернулся. Помолчав, сказал:
— Я даже не знаю, что тебе и ответить.
— Тогда молчи! — Она схватила его за руку и, ни слова не говоря, потащила к парапету. — Красиво? — тихо спросила она.
По Неве, подсвеченной нежно-розовым занимающимся рассветом, со стороны Финского залива бесшумно двигались три длинные узкие восьмерки. Гребцы в желтых футболках с номерами синхронно взмахивали веслами. Вода казалась застывшей, неподатливой, и быстрые лодки не плыли, а скользили по поверхности, как по катку.
Откуда-то прилетела ночная бабочка и уселась на черный воротник Алениной рубашки. Бабочка была серой с двумя круглыми пятнами на сложенных крыльях. Она отчетливо выделялась на черном фоне. Сорока острожно дотронулся до бабочки, она тут же улетела, оставив на кончике пальца серебристую пыльцу. Алена обернулась. Глаза ее на бледном лице показались ему огромными и глубокими, а губы черными.
— Я вспомнила «Грозу» Островского, — сказала она. — Неужели можно вот броситься в эту — бр-р! — холодную воду и… все. Ничего больше никогда не будет. Ни солнца, ни белых ночей, ни любви… — И тихо прочла:
Кончен пир, умолкли хоры,
Опорожнены амфоры,
Опрокинуты корзины,
Недопиты в кубках вины,
На главах венки измяты, -
Лишь курятся ароматы
В опустевшей светлой зале…
— Что это на тебя нашло? — спросил он, чувствуя, как снова шевельнулось столь мало знакомое ему чувство, как нежность.
Сорока не любил еще ни одну девчонку. Он просто не знал, что такое любовь. Еще там, в Островитине, когда впервые увидел на берегу Алену, он подумал, что с такой девчонкой хорошо бы подружиться… И вот они стали друзьями. Но почему же тогда всякий раз при встрече с ней ему приходится внутренне сжиматься, контролировать каждый свой взгляд, слово, движение? Даже тогда, когда Гарика рядом нет? Почему ему с Аленой так несвободно? Почему всякий раз, уезжая с дачи, где они последнее время чаще всего встречаются, он чем-то встревожен? Снова и снова повторяет про себя все произнесенные ею фразы, припоминает взгляды, улыбку?..
И тут же, злясь на себя, гонит все мысли о ней прочь.
— Почему ты не спросишь, чьи это стихи?
— Я знаю, — ответил Сорока.
— Интересно, чьи же? — Она смотрела на воду и улыбалась.
— Блока.
Она повернулась к нему и засмеялась:
— И вовсе не Блока, а Тютчева! Ну что, самоуверенный пингвин? Не знаешь такого замечательного поэта — Федора Ивановича Тютчева?
— Знаю, — на этот раз очень уверенно сказал Сорока. — Сейчас… Вот, пожалуйста:
Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний первый гром,
Как бы резвяся и играя…
— Ха! — сказала Алена. — Это стихотворение все с первого класса знают, так же как пушкинское «Сижу за решеткой в темнице сырой…».
— А это чье стихотворение? — спросил Сорока и тоже прочел:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.
Алена назвала около десятка поэтов, даже Державина вспомнила, но Сорока только качал головой и улыбался.
— Ладно, не знаю, — призналась она. — Кто же это?
— Твой любимый Федор Иванович Тютчев, — невозмутимо ответил Сорока.
— До чего же ты противный, — сказала Алена. — Не успела я насладиться тем, что посадила тебя в галошу, ты тут же мне отомстил… Женщинам надо уступать.
— Женщинам — да, но… как говорили древние: Платон мне друг, но истина дороже.
— А жаль, — помолчав, негромко произнесла Алена.
— Что тебе жаль? — глуховато спросил Сорока.
— Жаль, что тебе на меня наплевать, — жестко, даже без намека на кокетство сказала девушка.
— Ты знаешь, что это не так, — мягко возразил он.
— Да, конечно, ты мой друг! — вдруг взорвалась она, поворачиваясь к нему. — Ты настоящий друг, на которого всегда можно положиться. Ты не бросишь в беде… Всегда выручишь. Не дашь в обиду, защитишь… Если я сейчас брошусь в Неву, как Катерина из «Грозы», ты, не раздумывая, кинешься вслед за мной и спасешь. И не только меня — любого! Ты честный, благородный, справедливый! Я удивляюсь: почему о тебе в газетах не пишут? Например, в «Смене»? Как это у них называется: «Наш воскресный гость»? Очерк с портретом! У тебя волевое мужественное лицо, ты очень хорошо будешь смотреться на газетной странице…
— Перестань, — не повышая голоса, сказал Сорока, но даже в этот предрассветный час было заметно, как он побледнел.
— А я не люблю таких… сверхположительных! — немного тише продолжала она. — Мне не нравятся голубые литературные герои, о которых в книгах и газетах пишут… Мне больше нравятся такие, которые ошибаются, спотыкаются, даже падают!.. И не краснеют, как красные девицы, перепутав Тютчева с Блоком!..
— Ты все сказала? — спросил Сорока. Он уже овладел собой и снова выглядел спокойным, чуточку насмешливым, как всегда, когда разговаривал с Аленой.
— Чего это я? — будто очнувшись, сказала она. — Ты меня чем-то разозлил…
— Я провожу тебя домой? — предложил он.
— Ладно, прояви заботу… Мне ведь одной по улицам ходить опасно, — грустно улыбнулась она. Сорока взглянул на часы: половина четвертого. Уже где-то за Смольным монастырем всходит солнце. Небо так и полыхает в той стороне, а облака уже не нежно-розовые, а ярко-багровые.
Алена пристально смотрела ему в глаза.
— Кого ты ищешь, Тима? — совсем тихо спросила она. — Девушку?
Он молчал, глядя на Литейный мост, по которому медленно ползла поливочно-моечная машина. Сверкающие струи веером ложились на асфальт.
— Она не пришла на свидание? — допытывалась Алена. — И ты очень переживаешь?
— Не очень, — улыбнулся он.
— Неужели ты способен влюбиться! — неестественно громко воскликнула она. Проходившая мимо парочка обернулась, они услышали негромкий смех.
— Ты считаешь, что не могу? — повернулся он к ней.
— Только подумать: Сорока влюбился! — На губах ее странная улыбка. — И хорошенькая она, эта твоя избранница?
— Ничего, — ответил он.
— Она, конечно, высоченная, как жердь, и мастер спорта? По гребле? Или толкает ядро?
— Скорее всего она играет на скрипке… — Он попытался сделать серьезное лицо. — Или на арфе.
— Ты даже не знаешь?
— Я ее всего один раз видел, и то она меня забрала в милицию, — сказал он.
— Ты пристанал к ней?
— Она ко мне… Точнее, ее собака.
— При чем тут милиция? — спросила Алена. В голосе ее появились раздраженные нотки.
— Видишь ли, она приняла меня за жулика, — сказал Сорока. Его стал забавлять этот разговор.
— Удивляюсь, как тебе могла понравиться такая идиотка!
— А что с нее взять? — невозмутимо пожал плечами Сорока. — Она ведь овчарка.
Алена секунду ошарашенно смотрела ему в глаза, затем нос ее сморщился, губы дрогнули, и она от души рассмеялась.
— Ты меня совсем запутал, — сказала она. — Кого же ты, дорогой, ищешь: девушку или овчарку?
— Теперь никого, — ответил он и, отвернувшись, снова стал смотреть на Литейный мост. По мокрому настилу проносились такси с зелеными огоньками. Где-то далеко прозвенел трамвай.
— Извини, если я тебя обидела, — помолчав, сказала она. Я очень устала и хочу домой.
— Вот и кончилась белая ночь, — сказал он.
До ее дома они не произнесли ни слова. Когда прощались на улице Восстания, со стороны Московского вокзала показался трамвай. Высекая из проводов голубые искры, он с воем и грохотом приближался к остановке. Солнечный луч вымахнул из-за громоздкого серого здания с круглой башенкой, заставил вспыхнуть маленькие листья на старом клене и прыгнул в раскрытую форточку бурого дома с белыми колоннами.
На смену белой ночи в город пришло солнечное летнее утро.
В обеденный перерыв к Сороке подошел парень в какой-то необыкновенной рубахе, усыпанной медными заклепками. Вид у него был озабоченный.
— Послушай, шеф, — развязно обратился он. — Не видел Боба Садовского?
Боба сегодня Сорока не видел в цехе, хотя вся смена его работала. Может, взял отгул или заболел, Сороку это как-то мало волновало. И потом это вольное обращение: «Послушай, шеф…» Сороке не нравилось, когда незнакомые люди называли его на «ты». Наверняка хочет проскочить на поток без очереди. Он уже собрался было поставить нахала на место, но что-то его остановило: лицо парня показалось ему знакомым.
— Может, ты меня выручишь? — мгновенно уловив перемену настроения у Сороки и истолковав это по-своему, наступал парень. — Мне нужно помыться и проверить зажигание… Плохо на прямой передаче тянет. Будь человеком, помоги! Понимаешь, спешу… — Он оглянулся на «Жигули» цвета слоновой кости, в которых сидели две миловидные девушки, и подмигнул: — Мои люди заскучают…
Сорока наконец узнал: это был тот самый парень, который катал на «Жигулях» Алену. Еще Гарик с ним в Комарове у залива сцепился… Сороке стало неприятно, что Алена сидела в машине рядом с ним. А теперь катает сразу двоих… Странно, но они совершенно одинаковые, как две капли воды! Парень, поймав его изумленный взгляд, рассмеялся:
— Близнецы! Я и сам их не различаю…
— У меня обед, — сказал Сорока и, отвернувшись, зашагал в столовую. Навстречу попался Ленька Гайдышев. Увидев Сороку, скривился в какой-то невообразимой гримасе. Ленька проделывал такую штуку при встрече с ним уже не перный раз. Сорока остановился, загородив ему дорогу. Краем глаза он видел, как разыскивающий Длинного Боба парень подошел к «Жигулям» и, нагнувшись, стал что-то говорить близнецам, показывая рукой в сторону моечной. Две одинаковые темноволосые головки разом повернулись к нему. И выражение у них на лицах одинаковое.
— ,Зуб болит? — сочувственно спросил Гайдышева Сорока.
— Чего это он должен болеть? — опешил Ленька.
— А я думал, зуб схватило, — глядя ему в лицо, сказал Сорока. — Хотел помочь тебе от него избавиться…
— Ну, чего пристал? — визгливо крикнул Гайдышев, явно стараясь привлечь внимание проходящих мимо рабочих. — И еще грозится!..
Те, равнодушно взглянув на них, прошли мимо, и Ленька сразу умолк. Из оттопыренного кармана его спецовки торчала длинная блестящая отвертка. Ленькины пальцы прикоснулись к ней, и в этот момент глаза их встретились. Пальцы отдернулись, будто отвертка была раскаленная.
— Береги зубы, Гайдышев… — миролюбиво посоветовал Сорока и пошел дальше. Уже взявшись за ручку двери, он услышал, как парень в рубашке с кнопками обрадованно закричал:
— Леня! Шеф, а я тебя по всей территории ищу…
Гайдышев направился к нему.
Раздался резкий продолжительный сигнал: это одна из девушек нажала на клаксон. Близнецам надоело сидеть в кабине.
Гайдышев помог парню без очереди проскочить на мойку. Примерно через час после обеденного перерыва светлые «Жигули», на этот раз в порядке живой очереди, зарулили в бокс диагностики, где работал Сорока. Володи Кузьмина сегодня не было, его вызвали в военкомат. Но Сорока уже освоил новую специальность и справлялся с работой без помощи электромеханика. Стоя в глубине бокса, он показал руками, чтобы водитель заезжал. Тот кивнул, резко взял с места, потом сбросил газ: мотор заглох, и машина откатилась назад. Сорока про себя улыбнулся: это случается почти со всеми. Дело в том, что надо заезжать в бокс медленно, стараясь попасть колесами в специальные углубления, в которых вращаются рубчатые резиновые ролики. При их помощи проверяются передние и задние тормоза. Но водители, подъезжая к выемке, машинально убирают газ — и мотор глохнет.
Когда парень поставил машину на место, Сорока попросил его открыть капот. Прикрепив провода приборов к распределителю зажигания, к свече и аккумулятору, велел нажать на акселератор. Стрелка на приборе отклонилась в сторону. Парень не ошибся: зажигание на несколько градусов сбито. Отрегулировав его по прибору, попросил включить вторую скорость, дать газ и сильно нажать па тормозной рычаг. Тормоза были в порядке.
Парень вылез из машины и через плечо Сороки стал заглядывать под капот.
— Двигун на холостом ходу барахлит, — сказал парень. — При остановке на приборе красная лампочка загорается; случается, прямо перед светофором глохнет.
— Зимой трудно заводится, бензина расходует больше нормы, — прибавил Сорока.
— Точно! — удивился парень и повнимательнее на него посмотрел. — Вы давно здесь работаете? Раньше я вас не видел. Тут Кузьмин колдовал… Мастерюга!
Сорока нагнулся над мотором, пощупал пальцем под карбюратором: так и есть, отломалась выводная трубка!
Сорока объяснил парню, в чем загвоздка, и достал из ящика трубку. Пока он привинчивал ее на место, в цех пришли близнецы и с обеих сторон атаковали Глеба — так звали владельца «Жигулей»: мол, зачем он их сюда привез, как будто не мог без них машину починить? В общем, им надоело и они уходят…
Глеб, косясь на Сороку — он вроде тоже начал его узнавать, — стал говорить, что вот сейчас товарищ проверит еще аккумулятор — и они поедут в «Олень», у него знакомый официант Володя, который все может…
Так они пререкались, пока Сорока возился с трубкой, низко нагнувшись над мотором. Когда он разогнулся, близнецы с явным интересом принялись его разглядывать, да и язычки сразу прикусили. Сороке хотелось совсем не обращать ни них внимания, но, помимо воли, он то и дело оборачивался к ним. Не каждый день увидишь близнецов! Причем симпатичных и совершенно одинаковых. Он подумал, что их, наверное, и родная мать не различает. Обе высокие, стройные, они безусловно производили впечатление. У этого прощелыги Глеба, видать, губа не дура…
— Оля.
— Аня, — по очереди назвали себя девушки. Тут же перешли с места на место, и Сорока ни за что бы не угадал, кто из них Оля, а кто Аня. Они и одеты были одинаково: в синих рубашках, коротких расклешенных юбках, которые высоко открывали их необычайно длинные, стройные ноги.
— Тимофей, — улыбнулся он.
— У вас тут столько приборов, — сказала одна из сестер. — И что они показывают?
— Мне говорили, что опытные мастера, как врачи, по звуку мотора определяют все «болезни» автомобиля, — прибавила вторая.
Прямо наваждение какое-то! И голоса у них одинаковые: тонкие н вместе с тем чуть приглушенные.
— Я умею немножко водить, — похвасталась первая.
— Глеб, не давайте ей руль, — засмеялась вторая. — На Киевском шоссе она чуть нас всех в кювет не опрокинула…
— Можете выезжать, — сказал Сорока, захлопывая капот. Удар получился чересчур сильным, сестрички замолчали и одновременно посмотрели на него: две пары одинаковых темно-карих глаз.
— До свиданья, — вежливо кивнул Сорока девушкам.
Одна из них — кажется, Оля — улыбнулась и, согнув руку в локте, приветственно пошевелила пальцами. Вторая — наверное, из чувства противоречия, — придерживая короткую юбку, присела.
Девушки вышли из бокса, и Глеб точным профессиональным движением сунул Сороке в карман трешницу, покровительственно похлопал по плечу и полез в кабину, но Сорока задержал его. Глеб недоуменно задрал вверх круглое лицо.
— Мало, старик?
— Деньги тебе пригодятся в «Олене», — сказал Сорока, возвращая трешку. — Где наряд?
— Послушай, друг… — развел руками Глеб — дескать, что за ерунда. — Возьми пятерку. Кому эта дурацкая квитанция нужна? Мне ребята всегда…
— Выгони из бокса машину, — сдерживая раздражение, сказал Сорока. — Сходи в контору и выпиши квитанцию на диагностику и карбюраторную трубку. Знал бы, что у тебя нет наряда, и на стенд не поставил бы.
Глеб в сердцах так хлопнул дверцей, что гул пошел по боксу, и резко подал машину назад.
— Следующий, — посмеиваясь про себя, пригласил Сорока. Он видел, как Глеб вышел из машины, на ходу что-то сказал девушкам и пошел в холл на первом этаже, где находился стол заказов. Вернулся он не скоро, пришлось постоять в очереди. На лице откровенное презрение. Молча протянул квитанцию, где была проставлена сумма: два рубля восемьдесят копеек. Сорока выпрямился — он выворачивал свечу из блока цилиндров, — взял квитанцию, расписался.
— Видал я болванов, но таких!.. — проворчал Глеб и уже повернулся, чтобы уйти, но Сорока ухватил его за рукав, приблизил к себе и положил руку на плечо: Глеб, багровея, стал приседать на корточки.
— Что ты сказал? — все сильнее сжимая его жирное плечо, спросил Сорока.
— Извини… — прошептал Глеб. Лицо его побледнело, губы скривились от боли.
— Советую быть осторожнее в выражениях, — сказал Сорока. — Счастливого пути!
Глеб пулей вылетел из бокса. Сейчас он не казался таким самоуверенным, как вначале, когда лихо подкатил к боксу и, пританцовывая, беседовал с близнецами. Он был ошарашен и растерян.
Все это произошло так быстро, что сидевший за рулем владелец «Москвича», который обслуживал Сорока, ничего не понял. К машине Глеба подошел Гайдышев. О чем они говорили, отсюда было не слышно, но можно догадаться, что Глеб изливал свое негодование Гайдышеву. Тот понимающе кивал головой и, по-видимому, поддакивал, соглашаясь с Глебом.
Сорока улыбнулся и, взглянув на хозяина «Москвича», скомандовал:
— Включите первую скорость!
Несколько дней спустя, выйдя из автобуса на пересечении Кондратьевского и Металлистов, Сорока по привычке завернул к дому Нины. Прошелся раз мимо парадной, второй…
Внизу щелкнул лифт, и Сорока вдруг решил, что сейчас распахнется тяжелая створка высокой двери и выйдет Нина с Найдой на поводке…
Дверь распахнулся — и вышла маленькая сгорбленная старушка с авоськой в руке. Не глядя по сторонам, она засеменила в сторону гастронома.
Сорока уже вышел на Кондратьевский, когда заметил, как на Металлистов повернули со стороны «Гиганта» «Жигули» цвета слоновой кости. Машина остановилась сразу за домом, где жила Нина.
Сорока так и замер у газетного киоска, не спуская глаз с машины. И предчувствие не обмануло его: оттуда вышла Нина… «Ну, Глеб! — подивился Сорока. — Феноменальный парень! Уже и тут успел…» Машину Глеба ом сразу узнал по цвету и номеру, который почему-то запомнился.
Еще больше он был потрясен, когда из «Жигулей» вслед за Ниной выбрался Длинный Боб! Он взял девушку под руку и подвел к тополю, возле которого они и остановились. Боб что-то говорил ей, потом нагнулся и поцеловал, после чего снова направился к машине. А Нина стояла под деревом и смотрела, как разворачиваются «Жигули». Подняв руку, улыбаясь, она помахала.
Сорока спрятался за киоском, когда они проехали мимо. За рулем сидел Глеб, а рядом с ним Садовский. Смеясь, он что-то говорил приятелю.
Вот наконец и встретил Сорока Нину… Но подойти к ней — она все еще стояла под тополем — ему не захотелось…
Алена протирала вазу, когда Сережа пришел из школы и слишком уж поспешно проскользнул в свою комнату, даже дверь притворил за собой. Последнее время с ним творится что-то странное: стал молчалив, задумчив и даже аппетит пропал. Раньше, бывало, после школы и минуты не может посидеть дома, пообедает — и на улицу, а теперь часами валяется на скрипучем диване и, наморщив лоб, изучает потолок. Алена как-то попыталась вызвать его на откровенный разговор, но Сережа не поддержал, сразу замкнулся в себе и отвечал односложно: «да» или «нет». А когда у человека такое настроение, лучше его не трогать. Может быть, влюбился? Ростом догоняет отца, на верхней губе уже темный пушок. Как-то весной она видела его у мороженицы, что рядом с кинотеатром «Луч», с какой-то высоченной блондинкой в белых кедах и спортивных брюках. Сразу видно, что баскетболистка. И Сережа в этом году всерьез увлекся баскетболом: купил спортивную форму, кеды, по утрам стал прилежно делать зарядку… Алена в тот раз свернула в переулок, чтобы не встретиться с ним. Не захотела брата смущать. А вид у него был смешной: порозовевший, с торчащим хохлом на затылке, на губах незнакомая улыбка… Дома он так никогда не улыбался.
Дед, радостно встретивший в прихожей Сережу, обиделся, что тот не обратил на него внимания. Постоял на коврике, глядя на захлопнувшуюся за молодым хозяином дверь, подошел к ней и попытался носом и лапой открыть, но дверь не поддалась. Дед обиженно гавкнул и, наклонив голову, прислушался. Сережа не встал с дивана и не подошел к двери. Вздохнув, Дед улегся на пороге. Он понял, что Сережа не в духе. Такие вещи собаки всегда чувствуют.
К Алене тоже лучше не соваться: когда она убирает комнаты, нужно от нее подальше держаться. И Дед, поднявшись с пола, ушел на кухню и забрался под стол. Здесь сейчас самое спокойное место.
Квартира у Большаковых трехкомнатная, с высокими потолками. Самую просторную комнату занимал отец. В угловой комнате находилась Алена, а в самой маленькой, что примыкала к кухне, — Сережа. В этой комнатке никогда порядка не было: книги валялись на столе, на подоконнике, на полу, плед на диване всегда скручен, гантели он ухитрялся оставлять в самом неподходящем месте: зайдешь в комнату — и обязательно на них наткнешься. Кеды почему-то не ставил в прихожей, где хранилась обувь, а подвешивал на белых шнурках на ручку двери.
Квартиру Алена содержала в чистоте и порядке. Каждую субботу затевала генеральную уборку: смахивала пыль с вещей, пылесосила, натирала паркетные полы. Впрочем, эту, самую неприятную, операцию поручала Сереже. Тот ставил пластинку и с щеткой на ноге начинал приплясывать на скользком полу под быструю музыку.
Больше всего Алена не любила убирать в большой комнате. Отец не терпел, когда переставляли его вещи, трогали бумаги, чертежи, — в этом отношении он и Сережа были одинаковы. На книжных полках всякие древние окаменелости (повреди хоть одну — целая трагедия). А на этих окаменелостях, глиняных черепках, топорах и наконечниках больше всего собиралось пыли. Отец говорил, что пыль не помеха всем этим экспонатам, тысячелетия пролежавшим в земле. Оботри их, покрой лаком — и они утратят свою историческую ценность, превратятся в обычные безделушки…
Закончив уборку в комнате отца, Алена ногой толкнула дверь в комнату брата (в руках у нее были метелка и совок) и увидела, как Сережа отпрянул от своего стола, на котором блестело круглое зеркало на подставке.
— Могла бы и постучать, — недовольно пробурчал брат. Сегодня он явно не в духе. И лицо чего-то отворачивает в сторону. Наверное, со своей баскетболисткой поссорился…
— Извините, сеньор, мне сегодня не до этикета, — язвительно ответила Алена… да так и замерла на пороге с метелкой в одной руке и совком в другой.
— Кто это тебя, Сережа? — изумленно спросила она.
Под глазом у братишки красовался синяк самой первой свежести. И его обычно розовощекое добродушное лицо сейчас выглядело зловещим. Вдвое уменьшившийся правый глаз выглядывал из узкой щелки красным угольком.
— Никто, — сказал Сережа. — Сам.
Как всегда, скажешь правду — не поверят!
— Ты ведь у нас пай-мальчик и мухи-то не обидишь!
Братишка подозрительно взглянул на нее. Сейчас он походил на коалу — смешного австралийского зверька, напоминающего медвежонка. У того тоже были разноцветные круги под глазами. Его показывали по телевизору в передаче «В мире животных».
— По-твоему, я трус?
— Ты просто мирный человек и, по-моему, никогда раньше не дрался.
— Много ты знаешь… — хмыкнул Сережа.
— В этом, конечно, девочка замешана? — улыбнулась Алена.
— Какая девочка?
— Высокая такая, с тебя ростом… В белых кедах и спортивных брюках. Наверное, она баскетболистка?
Сережа озадаченно посмотрел на сестру.
— Откуда ты ее знаешь? — удивился он.
— За хорошую девушку пострадать не так уж обидно, — сказала Алена.
— Девушка тут ни при чем, — сказал Сережа и отвернулся. Зеркало он поставил на полку.
— Иди на кухню, Аника-воин, обед на плите, — распорядилась сестра. — Я пока уберу у тебя в комнате.
Сережа ел холодным суп (подогревать не захотелось) и горестно размышлял: как же он пойдет завтра в школу с таким фингалом?..
Еще утром ни одному из них и в голову бы не могло прийти, что они после уроков крупно поссорятся.
Они вместе возвращались из школы. Андрей Песков пониже Сережи, но зато поплотнее. Еще в шестом классе они вместе хотели записаться в секцию бокса, но потом Сережа раздумал. В спортивном зале он познакомился с девчонкой, которая занималась баскетболом, и тоже записался в эту секцию. Правда, до этого года посещал ее нерегулярно. Наверное, поэтому его никогда и не включали в основной состав сборной школы. Он считался запасным. И только в этом году он по-настоящему увлекся баскетболом. И даже два раза заменял на ответственных играх центрового. А Песков упорно тренировался на ринге. На последних районных юношеских соревнованиях в личном первенстве Андрей даже завоевал призовое место.
Кажется, Андрей первый начал разговор о девчонках. А говорил он о них всегда презрительным тоном. Он никогда ни с одной девчонкой не дружил и считал, что тратить время на глупые ухаживания — самое последнее дело. Спорт — вот что главное в жизни настоящего мужчины! А с девчонками вожжаются хлюпики и маменькины сынки. Ну, о чем можно с девчонками разговаривать? О школе, домашнем задании, цветочках-ягодках? Или о знаменитых артистах кино, фотографии которых они покупают в газетных киосках? В спорте они ни черта не соображают. Спросите: кто нынче чемпион Ленинграда по боксу? Ни одна не ответит… А вот молодых киноартистов назовут тебе без запинки, как таблицу умножения…
Сережа и раньше слышал от друга такие речи, но как-то не относил их на свой счет. Не то чтобы он с Андреем соглашался — иногда тот нес явную галиматью, — но и не спорил. Мало ли у кого какие мнения? А Лючия Борзых (такое странное имя было у баскетболистки) в спорте не хуже Андрея разбирается. Ездит в другие города на спартакиады, и ее по телевизору два раза показывали. Поэтому Сережа все желчные слова приятеля на счет своей знакомой не относил. А другие девчонки его не интересовали. А с Лючией ему было интересно. С ней на любую тему можно поговорить, и время летит незаметно. С ней всегда жаль было расставаться. Обидно, что она часто занята: то тренировки, то поездки, то театр. Лючия очень любила театр и готова была каждый свободный вечер бежать туда. Часами простаивала в очередях за билетами. Рост у нее такой, что ее беспрепятственно пускали на любой фильм, когда она еще в пятом классе училась.
В этот день Андрей особенно зло говорил о пагубном влиянии этих кривляк — девчонок — на настоящих мужчин. И когда Сережа нерешительно возразил раз-другой, приятель ястребом кинулся на него.
— Сам сопли распустил и бегаешь за Лючией Борзых, как борзая… — заявил Андрей. — Караулишь, ее то у школы, то у дома, даже на вокзал бегаешь встречать ее… и небось чемодан до дома тащил? И за билетами в БДТ охотился? «Дяденька, нет у вас лишнего билетика для моей любимой девушки?..»
Что было, то было. Лючию он встречал недавно на Московском вокзале, она возвращалась из Киева. Там была юношеская спартакиада. И чемодан нес. Только не до дома, а лишь до автобуса. И за билетами в театр пару раз в очереди стоял. Ну и что зазорного?
— Посмотрел бы ты на свое лицо, когда ждешь ее у школы на углу! — продолжал Андрей. — Более глупой рожи я еще не видел!
Сережа почувствовал, как запылали у него щеки.
— Ты сам на Лючию всякий раз пялишься, когда она идет по коридору, — подковырнул друга Сережа. — Думаешь, я не вижу?
— Я? — Андрей даже остановился на тротуаре и прохожие, косясь на них, стали обходить. — Я на нее пялюсь?! Да, если хочешь знать, она сама мне проходу не дает! На все соревнования по боксу ходит, садится в первый ряд и на меня глаза таращит…
— Ты ниже ее на полголовы! — повысил голос и Сережа. — Нужен ты ей, как… как…
— Ну говори! — подзадорил Андрей.
— Да она и как звать-то тебя не знает! — выпалил Сережа. — Ты для нее, что этот… — он кивнул на уличный фонарь, — столб!
Они стояли посередине тротуара и сверлили друг друга ненавидящими глазами. Сережа в этот миг подумал: как он мог столько лет дружить с негодяем? Ишь глазищи вылупил, как будто его кто-то боится. И нос у него со шрамами, широкий. Мало, видно, лупили, еще захотел… И хотя злость захлестнула его, он ни за что не ударил бы первый Андрея, если бы тот не доконал его последними словами:
— Ты дальше своего носа не видишь! А знаешь ли ты, глупец, что твоя прекрасная Лючия встречается с Воеводиным из «Зенита»? Да и не только с ним: любой известный спортсмен поманит ее пальцем и…
Это было последней каплей! Сережа почувствовал, как напряглись все его мышцы, сжались кулаки… Нужно было размахнуться и ударить, но он не размахнулся и не ударил, а вместо этого крепко зажал портфель под мышкой и побежал по тротуару не домой, а в другую сторону. Прохожие уступали ему дорогу, останавливались и удивленно смотрели вслед. Он видел все как в тумане и боялся самому себе признаться, что это горячие слезы застилают ему глаза…
Андрей догнал его, схватил за руку, но Сережа вырвался и побежал дальше. Лишь на улице Пестеля, возле большой красивой церкви, Андрей снова поймал его и, обняв за плечи, усадил на скамью, что приткнулась к высокой чугунной ограде.
— Дурак! Кретин! Болван! — ругался он. — Это я себя, — пояснил он удивленно уставившемуся на него приятелю. — Я не знал, что ты так серьезно… влюблен!
Сережа безучастно смотрел прямо перед собой и молчал. Из распахнутых дверей церкви доносилось печальное песнопение. «Отпевают кого там, что ли?» — вяло подумал он.
Андрей извинился и сказал, что был не прав, настроение у него сегодня такое… Наверное, оттого, что двойку по геометрии схлопотал… Лючия действительно была один раз в спортзале, но смотрела на всех одинаково, просто ему показалось, и, если уж честно говорить, она ему тоже нравится и он ее немножко ревновал к Сергею, но это не значит, что он когда-нибудь перейдет дорогу лучшему другу. В этом отношении Сережа пусть будет спокоен; он, Андрей, не такой… Лючия не похожа на остальных девчонок, которых он презирает, наверное, поэтому он… в общем, обратил на нее внимание. А теперь все: точка! А с Воеводиным он действительно видел ее два раза. Просто шли вместе по коридору и о чем-то весело разговаривали… Вот и все.
Сережа простил друга, но видеть его сейчас ему было неприятно. Он сказал Андрею, что еще посидит тут немножко, а он, Андрей, пусть уходит…
Андрей ответил, что не спешит и тоже может посидеть. Тогда Сережа сказал, что хочет побыть один.
И Андрей, вздохнув, ушел. Наверное, обиделся, но Сергею было наплевать, он мучительно раздумывал: почему не ударил Андрея? Оттого, что он боксер и даст сдачи? Какой же он мужчина, если боится боли?..
Об этом он думал до самого дома, а поднявшись на свой этаж, поставил портфель у двери, прислушался: никто не поднимается по лестнице? А потом изо всей силы ударил себя кулаком в глаз. На миг ему показалось, что наступила ночь, затем она взорвалась фейерверком разноцветных искр. Глазу стало сначала тепло, потом горячо.
Нет, боли он не боится. И Андрея он не испугался. Просто Сережа никогда в жизни не дрался. И сейчас он мог признаться самому себе, что не страх перед болью остановил его руку, а что-то другое… А что это другое, он не знал…
Вот какая странная история нынче приключилась с Сережей.
Алена ушла в магазин, а Сережа присел в полутемной прихожей на старое бархатное кресло, положил телефон на колени, снял трубку и очень медленно набрал номер. Последнюю цифру придержал пальцем, не решаясь отпустить диск.
Дед стоял рядом и смотрел на него. Видя, что Сережа задумался, подошел поближе, понюхал скулу и, высунув язык, осторожно лизнул.
— Обалдел! — оттолкнул его Сережа и нажал на рычаг, но трубку не повесил. Потом, вспомнив, что Алена говорила, будто в слюне собаки тринадцать лекарств, стал подзывать Деда — пусть синяк полижет, может, скорее пройдет.
Но Дед на этот раз всерьез обиделся и, неслышно ступая мягкими лапами по паркету, ушел из комнаты. И обрубленный хвост у него был опущен.
— И ты, Брут? — с горечью произнес Сережа.
На этот раз он без колебаний набрал номер телефона.
Трубку сняла она.
Несколько раз произнесла ленивым глуховатым голосом: «Але, але, я слушаю».
— Лючия, я не могу сегодня с тобой в кино, — наконец ответил он.
— Грипп? — поинтересовалась она, однако в ее голосе он не почувствовал тревоги.
— Лючия, ты иди одна, — сказал он.
В трубке молчание, потом вздох.
— Что за глупости?
— Ну, с кем-нибудь другим.
— Ты никак меня ревнуешь? — В трубке смех. Негромким такой, равнодушный.
— Ты знаешь Андрея Пескова? — помолчав, задал он мучивший его вопрос.
— Конечно, знаю, — не задумываясь, ответила она.
— Он нравится тебе?
— Ты мне какие-то странные вопросы задаешь… — Она усмехнулась на том конце провода или кашлянула. — Мне нравятся передачи, которые он ведет.
— Передачи? — теперь удивился Сережа. — Какие передачи?
— «В мире животных», — раздраженно ответила она. — Они идут по телевизору каждую неделю.
— Разве его зовут Андреем? — Сережа с трудом сдерживал смех.
— Я не знаю, как его зовут, но фамилия его Песков. Это точно.
— Мне тоже нравятся передачи про животных, — сказал Сережа. — Помнишь, как крокодилов в Африке ловили?
— Не помню, — холодно ответила она и замолчала.
Что-то разговор не клеился. Потрогав ноющую бровь, он неожиданно для самого себя сказал:
— Лючия, может, нам не надо больше встречаться?
Сказал и ужаснулся: что она сейчас скажет?
Трубка с полминуты молчала. И снова он услышал вздох. На этот раз не равнодушный, немного прерывистый, будто она хотела рассмеяться или зевнуть.
— Как хочешь, — наконец ответила она. И после паузы: — Скажи: какая тебя сегодня муха укусила?
— Да нет, все в порядке, — поспешно сказал он. — В понедельник увидимся, гуд бай!
И повесил трубку.
«Запорожец» стоял у деревянного сарая под толстой сосной и сверкал в лучах солнца. Он был выправлен, отремонтирован и покрашен в голубой цвет. Саша Дружинин как следует постарался для своих новых друзей. Только вблизи можно было заметить на капоте и дверце следы вмятин. Лучше бы не сделали и на станции техобслуживания. Сорока полностью отремонтировал все остальное: ходовую часть и мотор.
Они рассчитывали, что провозятся больше месяца, а уложились в семнадцать дней.
Сорока уже несколько дней один жил на даче: у него началась сессия, и он на работу не ходил. Еду готовил на газовой плитке. Первое сразу на несколько дней варила Алена. После их отъезда в город в понедельник рано утром Сорока обнаружил кастрюлю с супом.
Экзамен по философии Сорока сдал на «четыре», а теперь готовился рассчитаться с политэкономией. И еще останется два по спецпредметам. Потом почти полтора месяца отпуска! Сорока отправил в Островитино четвертое письмо, но ответа до сих пор нет. Последнее письмо он получил от директора школы-интерната год назад. Тот писал, что в районе поговаривают о ликвидации в Островитине школы-интерната, — мол, неудобное месторасположение, далеко от райцентра и прочее. И больше из Островитина не было никаких известий. Бывшие члены республики, с которыми он поддерживал переписку, тоже ничего не слышали о школе. После десятилетки разъехались по разным городам. Может, уже и школы нет?..
Сорока забрался в машину, положил ладони на руль и представил, как он с ветерком мчится по Ленинградскому шоссе… Здорово все-таки он соскучился по Каменному острову, летчикам… Отличные ребята эти шефы! Если бы не они, наверное, на Каменном острове и спортивного лагеря не было бы… Это они, летчики, доставили на вертолетах спортивное оборудование, строительные материалы, радиотехнику. Да что ни попроси у них — никогда не откажут!
Жаль, если школу-интернат расформировали, а пожалуй, так оно и есть, иначе бы директор давно ответил. Нет школы-интерната — нет и мальчишеской республики! Что там сейчас делается, на Каменном острове?..
Сквозь лобовое стекло он увидел, как по тропинке гуськом идут к дому Владислав Иванович, Алена и Сережа. Дед трусил впереди. В руке у Владислава Ивановича кожаный портфель. Лицо озабоченное. Помнится, там, на озере, он все время подшучивал над ребятами, а сейчас редко когда улыбнется и очень рассеянный. Нет бы отдохнуть на природе после города, а он как заберется в свою комнату, так до ужина не показывается. Слышно, как машинка стучит: то рассыпается длинными трелями, то будто споткнется и надолго замолчит, потом снова робко застрекочет… Большаков готовит докторскую диссертацию. Из-за нее он не поедет с ними на озеро. Говорил, что плотно засядет в технической библиотеке. У него еще не все концы с концами сходятся. А сейчас в институте он принимает экзамены у студентов. И только на даче в свободное от сессии время работает над диссертацией.
Никто из них не заметил Сороку. Лишь Дед, добежав до крыльца, нашел след и потрусил к машине и, поднявшись на задние лапы, заглянул в окно. Бородатая пасть его раскрылась, красный язык свесился поверх белых клыков — казалось, он сейчас спросит: «Ты чего тут в машине торчишь?» Испугавшись, что Дед поцарапает свежую краску. Сорока вышел. Дед обрадованно запрыгал вокруг него.
Все окружили машину. В последний их приезд она еще не была покрашена: стояла ободранная, вся в безобразных пятнах шпаклевки.
— Недурно, — сказал Владислав Иванович. — Как философия?
Не будь здесь Алены, Сорока сказал бы, что получил четверку, а так лишь улыбнулся — мол, все в порядке.
Сережа любовно гладил «Запорожец», трогал рукоятки, наконец не выдержал и забрался в кабину. Видя, как он там защелкал тумблерами, завертел баранкой, Алена обеспокоенно посмотрела на Сороку:
— Он не заведет ее? Чего доброго, врежется в сарай?
— Вряд ли, — улыбнулся тот.
Во время аварии «Запорожца» аккумулятор треснул и вышел из строя, и сегодня Гарик должен был привезти новый, который два дня был на зарядке. Сорока не завидовап ему: тащить на себе в такую жару в продуктовой сетке пудовый аккумулятор! Вообще-то Гарик уже должен был бы приехать.
— Теперь даже Ростислав Андреевич не назовет машину металлоломом, — сказала Алена. — Вот только цвет…
— А что цвет? — высунул голову в окошко Сережа. — Наша голубая мечта и должна иметь голубой цвет.
— Ты, оказывается, романтик, — улыбнулся сыну Владислав Иванович.
— Какая же это романтика? — возразила Алена. — Голубая мечта… Банальщина!
На тропинке — легок на помине! — показался профессор с фокстерьером. Он поздоровался со всеми за руку, критически осмотрел машину.
— По-моему, эта вещь была другого цвета, — заметил он.
Сорока отвернулся, чтобы не прыснуть. Алена кусала губы, а Сережа нагнулся над рулем, пряча лицо.
— Кстати, почему вы ее сделали голубой? — спросил профессор.
— Цвет голубой мечты, — сообщила Алена.
— Гм, — изрек профессор, — звучит довольно вульгарно… Алена победоносно взглянула на Сережу — дескать, что я говорила?..
— Вы перекрасьте этот агрегат в цвет слоновой кости, — с невозмутимым видом посоветовал Ростислав Андреевич.
— Зачем? — поинтересовался Сережа.
— Видите ли, цвет слоновой кости на семьдесят процентов будет отражать солнечные лучи… — В этот момент Грозный с рычанием бросился на вылезшую из большой сумки, что стояла у ног Алены, сиамскую кошку. Поднялся истошный лай, визг. Кошка взлетела на ближайшее дерево, причем совсем не высоко, и оттуда, махая когтистой лапой, тоненько рычала и фыркала на прыгавших у ствола собак.
Это отвлекло профессора от машины, и он о чем-то оживленно заговорил с Владиславом Ивановичем. Видно, это был старый спор. Посыпались непонятные технические термины. Концом своего зонта он принялся на тропинке чертить какую-то сложную схему. Владислав Иванович сначала стоял и смотрел, вставляя слова, потом присел на корточки и, взяв с земли сучок, тоже принялся рядом чертить другую схему.
Алена посмотрела на них и повернулась к Сороке.
— Теперь до ужина не остановятся, — понизив голос, чтобы они не услышали, сказала она. Впрочем, если бы она и громко произнесла эти слова, они бы не услышали. Теперь оба ученых сидели на земле и, оживленно переговариваясь, чертили пересекающиеся линии и формулы на песке. А сверху с интересом смотрела сиамская кошка на двигающиеся палочки в их руках.
Дед и Грозный, забыв про кошку, обследовали стволы деревьев. Оба пса давно были знакомы и жили в дружбе и мире. И оба терпеть не могли кошку. Той было скучно, и, по-видимому, чтобы развеселить себя, она при всяком удобном случае внезапно нападала на собак, кусала за ноги, хвост и тут же взлетала на ближайшее дерево.
Алена поднялась наверх переодеться и скоро спустилась вниз в брюках и коричневой рубашке с засученными рукавами. Подошла к машине, провела пальцем по сверкающему стеклу.
— Скорее бы каникулы, — вздохнула она. — Все куда-то собираются ехать…
Сегодня после зачета она вместе с близнецами Олей и Аней зашла в кафе «Восточные сладости». Сестры рассказали, что, как только свалят последний экзамен, сразу уедут из города. Глеб пригласил в интереснейшую поездку на машине по историческим русским городам… Главное — родителей уговорить: кажется, Глеб понравился их отцу. «А нам — не очень!» — со смехом сказала одна из сестер.
— Конь на мази, — сказал Сорока, похлопав по капоту. — Надо только свистнуть!
— Свистни! — с усмешкой взглянула на него девушка. Сорока, не долго думая, заложил два пальца в рот и так оглушительно свистнул, что Дед и Грозный примчались из лесу и стали ошалело метаться вокруг дома. Лишь Владислав Иванович и профессор даже голов не подняли от своих чертежей.
— Я чуть не оглохла, — проговорила девушка, глядя на него.
— Извини, — улыбнулся он.
— Сходим на залив? — предложила Алена. Сорока не возражал.
Они зашагали по узкой тропинке: Алена впереди, Сорока сзади. Один раз прямо перед ними дымчатым клубком мелькнула в папоротнике белка, стремительно скользнула на дерево и исчезла в ветвях.
Обычно белки здесь не были пугливыми. Алена рассказала, что зимой какой-то негодяй повадился тайком приходить в комаровский лес с мелкокалиберной винтовкой и стрелять в почти ручных белок.
— Выродок какой-то! — заметил Сорока.
— К нам часто спускалась одна белочка с дымчатым ухом, — продолжала Алена. — Брала прямо из рук сыр и орехи… Я ее прозвала Огонек. А теперь ее не видно. Неужели этот тип убил ее? Как можно выстрелить в такую прелесть? — проводив глазами белку, вздохнула Алена.
— Даже если дурак и умный смотрят на одно и то же дерево, дураку оно кажется совсем иным, чем умному, — сказал Сорока. — Это я где-то вычитал…
— Теперь мне понятно, почему ты поступил в Лесотехническую академию, — сказала Алена. — Ты ведь и там, на озере, боролся с браконьерами.
— Можно распинаться в любви к природе, умиляться белками, птичками и вместе с тем палец о палец не ударить, чтобы чем-то помочь ей.
— Посмотри, сколько мы с папой и Сережей птичьих кормушек повсюду поставили, — с обидой произнесла Алена. — Я специально зимой приезжала и привозила корм.
— Я не о тебе, — улыбнулся он.
— Почему ты думаешь только о себе? — упрекнула Алена. — Можно подумать, что ты вечно будешь один! Я уверена, что не каждая девушка согласится поселиться с тобой в глуши.
— Черт возьми, о девушке-то я и не подумал! — неестественно громко рассмеялся Сорока и, понимая, что разговор принимает опасным оборот, переменил тему: — Я взял в библиотеке томик Тютчева. Послушай, что он пишет о природе:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик -
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…
— Тютчева ты хорошо изучил, — заметила Алена. — А кто тебе еще нравится?
— Ты меня экзаменуешь? — усмехнулся он.
— Это хорошо, что ты любишь стихи, — сказала она. — Вдруг там, в дремучем лесу, ты и сам станешь поэтом?
— Ты меня прочила в космонавты, теперь в поэты, — засмеялся он.
— А ты всего-навсего лесник, — сказала Алена.
— Может быть, мне лучше стать дворником? — Сороке стало надоедать, что она его называет лесником. Лесотехническая академия готовит пе лесников, а инженеров лесного хозяйства широкого профиля. Но объяснять все это не хотелось.
— Ну что ты! — живо возразила она. — Уж тогда лучше иди в милиционеры, — и официальным голосом произнесла: — Гражданин, с вас штраф три рубля!
— Почему три? — не смог он сдержать улыбки.
Они не успели перейти путь: к станции подошла электричка. Из первого вагона вышел Гарик с сеткой в руке. В сетке чернел аккумулятор. Гарик сразу увидел их, улыбнулся, помахал рукой. Однако когда подошел, сгибаясь в одну сторону от тяжести, лицо его было не таким жизнерадостным. Гарик вглядывался в их лица, будто пытался в чем-то уличить. Сорока уж в который раз подумал, что его друг неправильно ведет себя: Алена умная, тонкая девочка, и ничем не оправданная ревность ее оскорбляет. Вот и сейчас она нахмурилась и отвернулась. Зачем он постоянно испытывает ее терпение? Обычно независимый, уверенный в себе, гордый, он при Алене становится невыносимым. Сороке неприятны были их постоянные стычки: пользуясь любым предлогом, он уходил с дачи к заливу, где, все еще скособочившись, стоял ржавый поплавок с надписью: «Алена, я тебя буду ждать по субботам и воскресеньям с 20 до 21 часа!» Тоже хорош гусь! Тебя, Алена, буду ждать, а сам раскатывает на «Жигулях» по ресторанам с близнецами Олей и Аней!.. Чем бы стереть эту дурацкую надпись?..
— Вы меня встречали? — спросил Гарик и наконец догадался опустить тяжелую сетку на землю.
— Нет, — ответил Сорока. — Мы идем к заливу.
— А что, нельзя? — вызывающе взглянула на него Алена.
— Нам надо аккумулятор поставить, — заявил Гарик.
— Ну и ставьте, — сказала Алена. — А я — на залив!
И, бросив взгляд вдоль высокого перрона, перебежала через блестящие рельсы.
— Тащи! — сунул Гарик Сороке тяжеленную сетку. — Я пока допер его до Финляндского, руку оттянул… — Он проводил взглядом Алену. — Наверное, этот типчик опять ее там поджидает!
— Не думаю, — сказал Сорока.
— Так я за ней сзади и побежал! — продолжал Гарик. — Позвольте вас, миледи, сопровождать. Подол вашего прскрасного платья нести!..
— Она в джинсах, — заметил Сорока.
— Поставим аккумулятор, заведем машину и махнем в Выборг? — предложил Гарик. — А Алена пусть нам ручкой помашет.
— И что это тебе даст? — полюбопытствовал Сорока.
— Пускай нос не задирает.
— Что нового на работе? — перевел Сорока разговор на другое. — С мастером помирился?
Гарик рассказывал ему, что у него в цехе произошла стычки с мастером: тот поставил его на токарный станок устарелой конструкции, а Гарик отказался на нем работать, и тогда мастер забрал чертежи и до конца смены оставил его без работы…
— С мужчиной всегда можно найти общий язык, — туманно ответил Гарик.
— Дали новый станок?
— Пару бутылок в субботу после работы распили с мастером — и сейчас у меня станок — люкс! С программным управлением. Я давно уже понял: чем лезть в бутылку, лучше распить ее с хорошим человеком, — скаламбурил Гарик и первым рассмеялся. — А как у тебя? — поинтересовался он, просто так, из вежливости.
— Я, видишь ли, не пью, — улыбнулся Сорока. — Наверное, поэтому у меня все по-другому…
— Вы сейчас про меня говорили? — немного погодя нарочито равнодушным голосом спросил Гарик.
— Больше нам не о чем говорить!
— А все-таки — о чем? — Гарик старательно смотрел себе под ноги.
— Я ей стихи читал.
— Стихи? — изумился Гарик. — Пушкина или Лермонтова?
— Ага, — сказал Сорока.
— Если он опять ошивается у поплавка, я ему… — вдруг разозлился Гарик. — Я его, толсторожего, в заливе утоплю!
— Ты лучше буй в море столкни, — посоветовал Сорока.
— Это идея! — воскликнул Гарик и, повернувшись, бросился бежать в ту сторону, куда ушла Алена.