9
Фредерик и Лили, которую он «спас из пасти злобного дракона» счастливы вместе уже месяц. И Скотт является мне парнем уже месяц официально. За этот тёплый август столько всего произошло, что начать вести счет — глупость мудреца. Случилось и очень плохое, и не менее прекрасное. Я не забуду в следующей жизни этот месяц, как и в этой, месяц май из жизни Виолетты, когда она родила первенца.
— Быстрее, мне нужно в туалет! — я стояла под мокрым после вчерашнего сентябрьского дождя деревом семьи Мэй, дожидаясь от их старшего ребёнка и моего лучшего друга — Фредерика, файл с докладом про «сложные металлы» по химии.
— Так сходи в туалет, — чтобы сказать это, Фредерик высунулся из окна своей комнаты, замарав белую рубашку о мокрый пыльный подоконник. А потом я услышала матерное слово и жужжание молнии его рюкзака. Бедный Фредерик, наверное он до сих пор думает, что школа — это то, что будет ему портить нервы каждый божий день. Дорогой мой друг, теперь школа Детройта перестала для тебя существовать. Не буквально. Как ты и мечтал в детстве. Иногда мечты имеют свойство сбываться, поэтому нужно быть очень осторожным со словами.
— Нет! В туалете меня никто не будет торопить, мол быстрее, иначе директор выгонит тебя из школы! — намекая на маму, я присела на корточки и осознала, что макнула край темно-синей юбки в темно-красную полоску в лужу, которая «гордилась» своей мутностью.
Чертов сентябрь! Это ужасный месяц!
— Лови! — изрекает друг, а затем из его окна вылетает файл, который в итоге приземляется в ту самую лужу, в которую я почти что села.
Сегодня день неудач?
— Фредерик, блин, — проскулила я, прокручивая в голове кадры, когда буду показывать доклад мисс Уолтер. А вот эта персона мне такой выходки не простит.
— Что? Все нормально!
Я подошла к луже и заметила, что файл был замотан в прозрачный пакет, а открытая часть заклеена скотчем. Мозг моего друга очень умён в тупости. Как иначе объяснить тот факт, что Фред мог просто скинуть мне его на сухой асфальт, расположенный под подоконником, нежели вышвырнуть, но прежде использовать все канцелярские товары, что нашёл в доме.
Дерере — есть Дерере.
— Спасибо, — в это слово я запихала и злость, и усмешку, и даже радость. Я люблю этого человека. И нет этому объяснения.
В школе меня приняли как всегда хорошо. Некоторые моему появлению были, конечно же, не очень рады, но мне все равно на тех, кому все равно на меня. Первый мой за новый учебный год урок прошел так быстро, как не пролетал еще никогда. Вторым уроком была химия. Миссис Уолтер не назвала меня свиней за то, что файл с докладом у меня был немного замаран — «лайфхак» Фредерика не удался. Третий и четвертый урок тоже прошли просто и без какого-либо напряжения, но уйти домой просто так мне не удалось. Меня посетило чувство страха, как только я покинула школьный двор, где никто не присутствовал из моих друзей.
— Ты знаешь, кто это? — спросила я парня, читающего книгу, сидя на довольно мокром бордюре.
— Нет, а что?
Я отрицательно помахала головой. Сначала, чтобы дать понять этому парню, что все нормально, а затем, тем самым жестом прогоняя от себя щекочущий ладони страх.
Рядом с магазинчиком напротив школы, где учащиеся покупают булочки, соки и жвачки, стояла желтая машина, похожая на машину такси. За рулем сидел парень. И, если меня не вводят в заблуждения глаза, это Кевин. Ублюдок, лишивший меня полноценных прогулок с другом, а Фредерика полноценной жизни. На пассажирском сидении был какой-то парень, а сзади сидел тот самый хулиган, который напал с не менее конченным своим другом на Скотта, пытаясь выбить из него деньги, как выбивают из пиньяты детки сладости.
Но что они здесь забыли? Хотят сделать тоже самое со мной? Дожидаются меня из школы?
Мне действительно стало страшно за себя. Что, если все мои предположения верны? Не хочу искать оболочку в третьей жизни. Я даже в такой ситуации позволяла себе шутить.
Надела на голову шапку, а волосы запихала под нее. Изменила походку и поспешила завернуть за угол, где страх спадет хоть чуточку. Машина за мной не проследила, а значит, сегодня я все-таки буду еще жить. Кевин не остановится, пока не добьется своего. Правда, я не знаю наверняка, что он задумал, но машина напротив моей школы стоит не просто так, я уверена.
— Не смей говорить ему об этом, а точнее так! — я пыталась сжигать взглядом все не устраивавшие меня мысли, вылетающие изо рта Скотта. Не хочу, чтобы и он подвергся преследованию. Как его родной брат может так поступать с ним? Он не человек!
— А что еще я могу сделать?
Я не знала, что нам делать.
— Не знаю. Но не надо грубить ему, я тебя умоляю, Скотт!
Он вздохнул. Как измотанный пес.
— Обещаешь не глупить?
Скотт потер подбородок и посмотрел на меня:
— Обещаешь быть осторожней?
— Обещаю, — заверила я.
— Хорошо, — на лице Скотта так и не появилось улыбка, которую бы я сочла за знак, что все еще не так плохо. Что есть выход из этой странной ситуации. Но, видимо, его нет.
На следующий день я не могла думать о ни одном из шести уроков, чтобы были по расписанию. Хоть и сейчас год, завершающий мою «карьеру» в школьном мире. Меня очень волновала мысль о делах Кевина. Почему он водится с теми ублюдками, связанные крепким узлом с наркотиками? Он тоже наркоман? Эти мысли стали моими соратниками на несколько дней.
***
— Что на счет такой идеи?
— Я не знаю, — Скотт поправил русую челку и вперил свой взгляд в ветвь дерева.
Я предложила ему поехать на несколько дней к моей бабушке. Там точно никто не станет искать нам. А через пару дней никто и не вспомнит о том, что Скотт должен кому-то денег.
Скотт не оставил мне точного ответа, когда ушел домой. В дом, где живут они втроем: Скотт, Кевин и их дядя-наркоман. Именно по этой причине мне не хотелось, чтобы Скотт ночевал в таком доме.
— Мисс Паркер, — обратилась ко мне учительница по алгебре и уже через секунду оказалась надо мной с книгой в правой руке и ручкой в левой. — Вас что-то беспокоит? Вы можете выйти, если так.
Куда же мне выйти? Из своего тела? Я бы рада.
— Нет, все нормально, — водила пальцем по цифиркам на линейке и думала, что мне делать со школой, если вдруг Скотт согласится. Придется соврать, что у меня депрессия, и тогда мама отпустит меня к бабушке. Именно бабушка была в моем детстве персонажем с особой силой — она лечила меня и физически и духовно.
После четвертого урока мне действительно стало плохо. И этот фактор стал для меня причиной, чтобы отправится домой.
Весь день пролежала с температурой под двумя одеялами и смотрела сериал «Анатомия страсти» по телевизору. Большего мне не позволяли делать кости, которые скулили как собаки.
— Оливия, мне принести тебе чего-нибудь? — говорит мама из-за полуоткрытой двери, ударяя ее о коробку с хламом. Дверь никак не могла открыться. Маме пришлось затолкать коробку внутрь ногой.
— Да, чая.
— С медом?
— Просто чая. Обычного.
— Хорошо.
Мама хотела уже выйти обратно за дверь, как зависла над той самой коробкой. Разглядывала там что-то и подняла оттуда брелок от дома — синего переливающегося медведя, сделанный из стразиков.
— Это папино? — перекидываю в ладошке брелок и пытается не улыбаться. Кажется, ей стало приятно прикоснуться к вещице, принадлежащую самому любимому мужчине в ее жизни.
— Да, — новела пульт на телевизор и включила следующую серию сериала. — Он отдам мне его за месяц до своего ухода.
— А про меня ничего не говорил, когда уходил?
Она была полна надежд. Но, к сожалению, он ничего меня маме не просил передать. Она слишком обидела его.
— Просил передать, что будет тебя все равно любить, и хотел бы, чтобы ты пришла в чувство и стала хорошей женщиной, — соврала я, поудобнее устраиваясь под одеялом. При каждом новом движении кости и ткани щекотило от нарастающей температуры.
— Принесу тебе чая, — прошептала мама и вышла. Но я услышала, как она шмыгнула носом на лестницах, спускаясь на кухню.
Вечером ко мне пришел Фредерик. Точнее, приехал — мама помогла ему подняться по лестницам. Отныне я никогда больше не увижу Фредерика, запрыгивающего ко мне в комнату через окно. Он лишен всего, что так его забавляло. И забавляло меня.
— Привет, малышка, — голос Фредерика был сиплым, а внешний его вид оставлял желать лучшего: волосы, которые он мыл каждый день, теперь не мыты уже три дня минимум; вечно гладкое личико теперь стало обогащаться щетиной, но слава Богу, не слишком заметной. Нужно будет ему в этом деле помочь.
— Ты так свою Лили называешь?
— Мы расстались.
Вскакиваю с кровати и начинаю нагреваться еще сильнее, когда вижу его спокойное выражение лица.
— Нет! — протестую я, не желая верить в им сказанное. — Вы же были такой прекрасной парой!
Фред начинает хохотать, рисуя круги по всей комнате.
— Шучу же я!
Чертов засранец!
— Не смей шутить так. Нельзя шутить на счет того, что тебе дорого, — обратно заползаю в постель и понижаю звук на телевизоре.
— С чего ты взяла, что мне она дорога?
— Я знаю это, засранца кусок!
Фред подъезжает к кровати и берет меня за руку.
— А тебя дороже не будет.
Эти слова начинают колоть меня прямо в сердце. Подобно маме, я попыталась подавить глупую улыбку указательным пальцем, но слова были слишком мне приятны, и чувствам были бесполезно противиться.
— А у меня дороже тебя.
Мы начали гладить друг друга по руке. Никто бы и не смог догадаться, что мы друзья, а не пара, застав нас сейчас вместе. Об этом я уже не раз упоминала. И упомяну еще пару раз.
Дверь ударяется о коробку, и наши пальцы мгновенно расплетаются. Каждый сделал вид, что занят своим делом.
Входит мама с огромной кружкой чая.
— Дорогая, это тебе, — ставит кружку на прикроватную тумбочку и, проведя рукой по волосам Фредерика, удаляется. Уходя, она опять мельком заглянула на дно коробки.
— Твоя мама сегодня какая-то добрая, — Фредерик катит руками колеса инвалидной кресло к письменному столу и открывает ноутбук.
— Это из-за брелка, — заверяю, наблюдая за актерской игрой Эллен Помпео. Как по мне, играет просто потрясающе.
— Что за брелок.
— Папин. Подарил, когда уходил.
Фред открывает в браузере фейсбук и начинает листать мою ленту. У меня нет от Фредерика секретов, поэтому мне спокойно на душе. Ничего нового или удивительного он там не обнаружит.
— Понятно, — пролепетал он, начиная более внимательно всматриваться в монитор. Долго он что-то там читал, а потом вернулся к моей кровати. — Это что?
На экране я увидела открытый диалог со Скоттом. Пишет, что с Кевином недавно вернулся домой. Но что-то с ним не так. Ведет себя не так, как всегда и много времени проводит на заднем дворе, часто разговаривая сам с собой.
— Это когда пришло? — спрашивая я Фреда.
— Утром сегодня.
Меня снова посещают неспокойные мысли. Мне снова хочется только и делать, что беспокоится и думать о жизни Скотта.
— Что это значит?
— Я пока сама не знаю, — укрываюсь одеялом по подбородок, кусая внутреннюю сторону щеки из-за нервного состояния. Не знаю, как такие мысли пробрались мне в голову, но я боюсь, что Кевин может сотворить еще один грех — убить младшего брата.
— Точно?
— Я не собираюсь тебе врать!
Температура весь день запрещала мне делать то, что мне хотелось. Только ближе к ночи мне стало получше. И этот часик без излишней боли я решила провести с ноутбуком. Но второе сообщение от Скотта меня вернуло в прежнее состояние. Он отправил мне на телефон голосовое сообщение в котором он мне сказал особо грустным голосом, что Кевин отправился в мир иной. Повесился на заднем дворе дома, где последнее время и обитал. Сказать честно, мне стало жалко его. Я не знаю, что заставляло его совершать такие пакости, но говорят, что ужасно поступают те, кто ужасно живет. И вот еще что. Все возвращается бумерангом, друзья.
— В добрый путь, — пожелала шепотом я Кевину, который сейчас, может быть, в пути в мир иной, если тот существует.
Следующие два дня в школу я тоже не ходила. Мама не отпускала меня из-за скачков цифр на градуснике, да и мне особо не хотелось идти туда, где меня могут поджидать дружки покойного Кевина.
— Тебе стоит немного прогуляться, Оливия, — стоя в дверном проеме, советует мне Генри — самый понимающий в мире отчим.
— Схожу чуть попозже, — поправляла книги на полке.
— Как хочешь, — говорит Генри, и покидает комнату.
На улице погода была замечательная: солнечные лучи больше не грели асфальт, но ветер был по-прежнему летним и приятным. Вот бы сейчас мне кто-нибудь сказал, что проблемы с парнями из наркомира больше нас не коснутся. Тогда бы мое настроение восстановилось, и думаю, даже температура бы отступила.
Мне не хотелось быть на улице одной. Я позвала Скотта.
— Мне жаль, — заверяю я ему.
— Мне тоже.
Как никак, Кевин был родным братом Скотта, и кого бы он не лишил возможности ходить, все равно он его любил, я уверена. И это правильно. Кевин ушел в тот мир любимым своим братом. Даже мудаки как он не заслуживают умереть без внимания.
— Тебе грустно? — я потянулась своим накаленным от градусов лицом к губам Скотта, что подарить ему поцелуй больной, но он остановил меня и стал глядеть на меня заговорщически.
— Послушай, Оливия... Дела совсем пошли под откос, — Скотт грел мои и так горячие руки в ладонях и глазами будто бы оберегал меня от чего-то. От вот-вот рухнувшего самолета. Или от демона, пытающегося меня убить.
— Что значит под откос? Объясни мне.
Ветер разбушевался и много свежих листочков посыпались между нашими лицами. Как будто хотели вмешаться в конфликтный разговор, не предвещающий ничего хорошего.
— Это все мой брат, — стал злиться. — После его смерти все стало в несколько раз хуже. Теперь уже меня убьют, а не попинают ногами.
Я все еще не понимала, что он хочет мне сказать.
— За что?
— Кажется, дядя задолжает им не несколько десятков, а целое состояние. Кевина заставили пойти на этот шаг они. Эти наркодилеры давили на него, — в глазах Скотта читалось беспокойство. — И теперь они будут заставлять заниматься всем этим делом меня.
Мои страхи сбылись. Именно этого я боялась.
— И что теперь нам делать?
— Тебе ничего, а я разберусь. Ты должна как можно дальше отныне держаться от меня. Это очень опасно. Сунешься — проблемы коснутся и твоих родителей. И даже Фредерика.
Становилось все страшнее. Я действительно не могу допустить, чтобы Фредерика хоть как-то это коснулось. Я всю жизнь чувствовала за него ответственность. Я была для него старшей сестрой с самого детства. А он был всегда избалованным ребенком, хоть и разница в возрасте у нас меньше, чем в два месяца.
— Тебе нельзя возвращаться домой, Скотт! — на сей раз это его руки оказались в моих кулаках. — Твой дом — это то место, где им будет легче всего тебя найти. А начнут искать они тебя уже очень скоро. Они знают о смерти Кевина?
— Оливия, он умер вчера.
— Точно, — лишь сказала я, а потом мы разошлись. Теперь мне придется каждый день засыпать и просыпаться с дурными мыслями, пока Скотт не мне не скажет, что все удачно разглаживается.
* * *
— Сегодня мы с вами будем анализировать основную мысль романа Харпер Ли «Убить пересмешника».
В классе образовался гул. Никто не хотел в первый же месяц возвращаться к книгам и писанине. Все рассчитывали на то, что как в прошлом году, нам объявят хорошую новость и весь сентябрь мы будем только слушать преподавателей, чтобы не грузить мозг.
— А как в прошлом году уже не будет? — задала я вопрос мисси Робейн — училке по литературе.
— Нет, такого приказа от директора не было? Придется нам в этом году взяться за ум, — почти что шепотом говорит она. Миссис Робейн как серая мышь среди остальных учителей. Она всегда спокойна, добра к нам и не терпит шума. За это ее и любят все ученики.
— Понятно, — проскулили в унисон аж несколько человек.
Моя жизнь тоже больше не будет такая, как год назад. Теперь в моей жизни появился добрый и хороший парень. А еще ноги Фредерика теперь походят больше на ножки марионетки. Что он будет делать летом? Сидеть и, защищаясь рукой от красных солнечных лучей заката, с завистью наблюдать за ребятами, которые в это время будут потеть и веселиться на поле? Гнусно все это.
Рядом со мной садится девушка с прыщом под левым глазом и начинает щуриться, чтобы разглядеть доску.
— Привет, — выпалила я, злая на то, что Фредерик больше не ходит в школу, а значит, что не присядет вот так около меня. А этой девочке не скажет, что «гнездышко» это лично его.
— Здесь ведь теперь свободно?
— Что значит теперь?
Выгибаюсь в спине и скольжу взглядом по светло-ванильным, но очень соломенным кудряшкам Брианы. Так зовут эту наглую.
— Фредерик же теперь не будет ходить?
Внутри меня кипел суп с главным ингредиентом — злостью.
— Не спрашивай меня! Спроси его! Или его врача! — на повышенных тонах бросала ей слова прямо в лицо, от чего она менялась в лице.
— Я же просто спросила...
Она хотела заплакать, мне так казалось. И мне стало жаль. Было стыдно за такое обращение с девушками «униженных кругов». Такой термин придумала одна моя давняя подруга. Так она называла людей, которых вечно бьют и обижают. Как собаки задирают бездомных котов, пытающихся хоть где-то найти себе ночлег.
— А я просто ответила, — я успокоилась. — Я не знаю ничего.
Сложил руки на груди, обороняясь от глупых взглядов одноклассников, считающие меня вечно сквернословной девушкой, что не умеет уживаться ни с кем. Место мне в лесу, если так и есть. Эти слова в меня невпопад бросала моя собственная мать, когда была на пике популярности среди наркодилеров. Тогда она каждый день была недовольна и сердита. Могла ударить без поводу, а потом извиниться. Но лучше бы она не извинялась. Не стоит извиняться за то, чего ты желала всем сердцем и душой.
— Так можно мне здесь остаться? — в лицо ей посветило солнце и прыщи стали быть видны намного сильнее. Мне хотелось подарить ей тональный крем, чтобы она умылась им, а не намазала.
— Можно, — я все еще была на взводе, но мой ответ был искренним. Мне не было противно с ней сидеть. Хотя все боятся с ней даже поздороваться при ком-то — мол измарают свой статус.
— Жалко Фредерика, — подавленным голоском пролепетала она, вынимая из сумки книгу и несколько тетрадей.
— С чего бы это? — не спускала рук с груди.
— Он был хорошим. Балованный мальчик, конечно, но местечко для добрых дел у него всегда находилось в сердце, — легонько хохотнула, ковыряя дно сумки и наблюдая за учительницей.
Ее слова о Фредерике заложились в моей памяти. Прокручивала то, что она сказала и соглашалась со всем. Она права.
— Откуда ты знаешь, что он хороший? — как только мое отношение к Бриане Спаркс стало улучшаться, мои руки самовольно сползли с груди и легли на парту. Хочу послушать, что она может еще сказать о Фредерике.
Бриана улыбнулась мне своими тоненькими алыми губами. Ветер ворвался в класс, и до меня донесся аромат Бри — парфюм с ароматом персика или абрикоса и что-то похожее на запах сырости.
— В прошлом году я увидела, как он помог мальчику-инвалиду перейти дорогу, — ее речь звучала как сплетни бабушки. — Не дорогу с машинами. Он помог ему переехать через лужу. А ведь мог не помогать. Правильно же я говорю?
Она смотрела на меня голубыми глазами и слегка кивала.
— Правильно, — мне захотелось тоже подарить ей улыбку. Она мне начинает нравиться. Не тем, что говорит хорошее о моем друге, а тем, что хорошо разбирается в людях. И знает, как пахнет добро.
— А потом он меня заметил и на следующий день осыпал оскорблениями, — Бри рассмеялась, но шепотом. — А ведь мне-то известно, зачем он это сделал.
Я улыбнулась на максимум, и произнесла:
— Чтобы ты никому не смела рассказать.
Бри закусила губу и положительно покивала мне головкой, всего на пару сантиметров крупнее дыни. А через несколько минут прозвучал звонок, и нам пришлось с ней разойтись по домам. А дома меня не покинуло чувство спокойствия от голоса Бри.
— Бриана Спаркс? — бродила с домашним телефоном по улице и пинала камни на своем пути. Несколько собак пронеслись сломя голову вдоль меня, и мне пришлось бросить тревожный вздох в трубку. Всегда думаю, что они пытаются на меня напасть.
— Мама Брианы, — поправила меня женщина в телефоне.
— А вашей дочери нет дома?
— Да, вот она здесь.
Несколько раз что-то прошелестело и зазвучал голос Бри:
— Алло? Кто это?
Она жевала. Я, кажется, прервала ее трапезу.
— Это Оливия.
— Какая?
Я усмехнулась в трубку. Мне стало смешно от слов, которые я приготовила для Бри, чтобы дать ей понять, кто с ней говорит.
— Непригодная для жизни в обществе Оливия Паркер.
Бриана рассмеялась с неким восторгом.
— Люблю, когда люди могу над собой пошутить.
— Ага.
Завернула за угол и наткнулась на желтый грузовик, который вообще-то был оранжевым от блеклого света фонаря. Подняла голову и увидела высунутую из окна по пояс мою собеседницу. Это была Бриана. Она не сразу меня заметила.
— Я не знала, что такие случайности возможны.
Бриана растеряно заправила прядь белых волос за ухо и боковым зрением на меня глянула. Она не доверяла своим ушам.
— Бри? — я помахала ей рукой, и тогда она наконец посмотрела вниз — на меня, стоящую под ее окнами.
— Такое случается в жизни? — ее тоже озадачила только что создавшаяся ситуация. — Или ты знала, где я живу?
— Да я даже номер твоего домашнего в справочнике нашла, — поднялась на большой камень, чтобы лучше слышать Бри. Я чувствовала себя юношей, просящий руку и сердце у девушки, которую никак не может добиться.
Бри широченно улыбнулась и белые до сверка зубы начали изливаться разноцветными красками от света улицы.
— А зачем пришла?
— Просто так.
Волосы Бри разлетелись по подоконнику от ветра и мне тогда стало казаться, что я надоедливый лягушонок, а она Рапунцель.
— Нет, вообще-то не просто, — я полезла в карман куртки и достала тональный крем. Прочитала на нем глупые слова «Для кожи», и с усмешкой повертела тюбик рядом с лицом Брианы.
— Что это? Дай посмотреть, — она попыталась выхватить его из моих рук, но я оказалась ловче.
— Это тональный крем.
— Зачем?
Я пожала губами и почувствовала щекотные ощущения. Это все из-за блеска для губ. Сегодня я хотела побыть немного девушкой, а не разгильдяйкой, как меня звал всегда папа, любящий меня больше всех из семьи. Я тоже всегда любила его больше всех на свете.
— У тебя ужасные прыщи! — не скрывая своего подлинного мнения, сказала я, понюхав колпачок тоналки. Он пах канцелярией.
— Тебе не стыдно мне это говорить? — Бри была возмущена, но позитив так и просился на лицо.
— Я принесла его не для того, чтобы прикольнуться над тобой. Мама говорит, что это — королева косметики. Самая властная косметическая богиня среди всех! Хочу, чтобы ты попробовала с помощью этого избавится от прыщей.
Звонкий и простодушный смех Бри пронесся по всей оглушенной улице, и она приняла от меня этот подарочек.
— Ты совсем не лицемер! — Бри открывает тоналку и тоже преподносит ее к ноздрям. — Пахнет... канцелярскими принадлежностями.
Я киваю как собачка, что крепят в салоне автомобиля. Именно с этой тоналки началась дружба хамки и чмошницы. Такое название дали нашему дуэту элитные ублюдки нашей школы. С тех пор мы с Брианой Спаркс были неразлучны: мы делили с ней место в столовой; ходили вместе наведовать Фредерика, чаще всего грустно сидящего в душной комнате. Он все свободное время посвящал просмотру американского футбола и поеданию маминых домашних вкусностей, в последствии чего поправился на аж на пять килограмм. Фредерик все также занимал в моем сердце самое главное место, но Бриана подкрепила мое отношение к дружбе.
Спустя 10 месяцев.
— Что с нами стало? — спрашиваю я Скотта, а мне кажется, что саму себя. За весь учебный год произошел развал моей жизни.
— Я не знаю, — с ленью в голосе отвечает Скотт, крепче сжав в кулаке мою руку. А вот Скотт за это время наоборот похудел.
Сейчас по улицам Детройта опять скитается теплый ветер, солнечные кипящие лучи издеваются над людьми, и закат тоже недавно стал чаще навещать нас. Отныне ему жалко нас.
В ноябре Скотта опять избили некие мужчины. А через два месяца наконец убили его дядю Элвина. «Наконец» я употребила не потому, что жадно желала этого. Дядю Скотта уже несколько раз предупреждали, что не жить ему долго. Вот и сдержали слово. А на порог апреля изнасиловали Бриану. Бедная Бри... она лишилась драгоценной невинности самым ужасным способом. Мне кажется, в этом как-то замешана наша со Скоттом история с наркотиками. Меня часто видели в компании этого белокурого ангела с небрежно нанесенной тональной основой на лице. Бри не научилась краситься за все эти месяца.
— Нет выхода, — я хотела как можно опаснее и страшнее произнести эти слова. Хватит защищаться мягенькой подушкой от напасти проблем. Нужно принять боль и терпеть ее. Так лучше.
— Выход есть всегда, — наивные слова Скотта.
По моим слегка потным щекам пронеслась слезинка и моментально иссохла на подбородке от жары. Я впервые за июнь заплакала. Сейчас пора выпускать боль. Сейчас самое время. Что еще может случиться хуже, чем ныне моя жизнь? Моя мать снова начала употреблять наркотики, но теперь ей в этой стали помогать. И угадайте, кто спустил все сбережения на продолжение моего обучения на дозы, бутылки алкоголя и сигареты с дурью? Генри! Моя отчим. Человек, который подарил надежду моей матери. А теперь он забирает надежду у меня. Никто больше не поможет маме.
— Выхода нет, Скотт, — я хотела, чтобы он поверил в эти слова, хоть и они настолько опасны, что могут покалечить человека изнутри.
Мы просидели под огромным деревом на незнакомой мне хорошо улице почти два часа. И эти два часа мы перемолвились всего парой слов и вздохов. Нам не хотелось говорить. Слова были никчемны в нашем случае.
Запоминаю закат, что иссякнет через пять секунд и вхожу в дом, откуда мне бы хотелось навсегда уйти. Но куда деваться? Пойти жить к Фреду? Сами знаете, где он живет. Или к Скотту? Он-то и сам живет в гараже у своего знакомого. Дома ему появляться отныне нельзя. Сомкнув веки, открыть он их, возможно, больше не сможет никогда.
— Убирайся, раз не нравлюсь тебе, — ехидным голосочком говорит мама, а потом какой-то парень показывается из-за стены и идет в мою сторону. Меня этот человек заставляет дернуть от страха плечом.
Обходит меня и удаляется в дверях.
— Мама, — лишь произношу я, и липкая дорожка на моей правой щеке вновь становится влажной — по ней прокатывается слеза.
— Извини меня, — мама начинает странно себя вести. Резко чешет себя за ухом, а потом начинает смотреть в потолок. Это все из-за наркотиков. Они сделали из нее недоумка. — Это мой друг. Леон! — резко бросает мама имя «сонюхальшика». Что-то вроде «собутыльника, только вот мама не пьет. Она нюхает.
— Никогда не прощу, прости, — в секундной тишине птица за дверью успевает прощебетать, и разочарованная я иду к себе.
Всю ночь плачу. Мне больше нечего делать. Скотта могут вскоре убить, что окончательно меня порвет изнутри; Фредерик что бы не делал, все равно по моей вине будет инвалидом всю свою жизнь; Бриана возможно развяжет порочный узел, связывающий нас на протяжении полугода дружбы, узнав, что насиловали ее неспроста. Мама больше никогда не займет статус «мамы», а отчим перестал быть для меня человеком. Мы даже не знаем, где он сейчас. Он был противником уродливых зависимостей (даже сигарет), и в итоге пошел по наклонной прямо в бездну всего за пару месяцев. Шагнул в болото, откуда невозможно выбраться. Кевин тому пример.
Делаю громче звук на телевизоре. Не хочу слышать шаги женщины, родившей меня и не хочу, чтобы было слышно, как мне сейчас больно. Мне очень больно. До невозможности. Недавно все еще было почти что хорошо, а сегодня моя жизнь — страшная сказка.
— В прошлой жизни моя мать не была наркоманом! — до предела стиснув зубы, процеживая я эти слова. — В прошлой жизни Николас не был связан с наркотиками! Родители Виолетты были хорошими! У нее был отец! Николас не стал другом-инвалидом! Все было хорошо! — эти слова я тоже произносила с болью. И эта боль неутолима. Ничего больше не будет так, как было когда-то.
Закрываю глаза, стараясь не дышать так громко. Веки стали дрожать как две беспокойные тучи. Это было знаком? Ближе к ночи пошел дождь. Гроза помогла мне успокоиться и уснуть.
Это все так приятно трогать. Мыло совсем высохло. Страницы блокнота пахнут старостью и стали желтыми. Еще там были несколько фотографий отца. На них он еще женат на маме. Меня тронула одна фотография. Там счастливый папа, счастливая сестра и счастливая я. На этой выцветшей фотографии счастливые все. Возможно даже человек, фотографирующий нас. На фото папа сидит на корточках и обнимает нас с сестрой. На голове у него темно-зеленая панамка.
Прикусываю губу, чтобы не заплакать и сажусь на деревянный пыльный пол в гараже. Кладу коробку себе на колени и закрываю на секунду глаза. Хочу попытаться переместиться мысленно в то время. Не вышло, и тогда вновь открываю, продолжая рыться в своем детстве. Мне это занятие понравилось. Посему, в гараже я провела со дня по самую ночь. Мне нечего делать дома. Дома только мама. Но ей не до меня. Она весь день в ломках спала. Пусть спит.
Чихаю и просыпаюсь. Сквозь кирпичики видно, что на улице уже светло. Уже наступило утро. Я ночевала в гараже.