Без названия 6
Заварить тебе чай? Если ты тоже будешь. Я выпью зеленый. Тогда я тоже. Он идет за мной в небольшую кухоньку. Аккуратный стол, маленький уголок и стул занимают почти все свободное пространство. Он присаживается, пока я включаю чайник. На подоконнике мои любимые домашние цветы — фиалки. Черная варочная поверхность из закаленного стекла натерта до блеска. Духовка соответствует ей по стилю. На простой пестрой скатерти стоит блюдо с домашним яблочным пирогом, накрытым белым вафельным полотенцем, вышитым по уголкам — наследство от бабушки. На холодильнике множество магнитиков и два Жениных рисунка. На одном она стоит между мамой и папой, яркое солнце посылает нам на головы лучи и пытается не затронуть огромный зеленый воздушный шар. На другом нарисована лошадка с голубой гривой и пышным хвостом, вся в яблоках и с дурацкой ухмылкой на своей смешной рожице. Моя кухня не идет ни в какое сравнение с его дорогой, в стиле хай-тек, кухней. У тебя очень уютно, — его голос кажется мне глухим. Я наливаю чай в кружки и оставляю его, чтобы переодеться. Мне нужно снять испачканное платье, но застирывать пятно сейчас нет сил. Я возвращаюсь в обычной хлопковой футболке и серых тренировочных штанах. Тебе нужно прилечь. Хотелось бы. Я не задержусь надолго. Мы идем в зал. Не в спальню же мне вести его. В этой комнате тоже все очень просто. Самый обычный диван и два кресла, обитые бежевым текстилем, стенка и телевизор. На журнальном столике я забыла шкатулку со своими немногочисленными драгоценностями. Стены украшены нашими фотографиями. Пара со свадьбы, все остальные — уже после. На двух я и Влад держим новорожденную Женю, лица уставшие, но счастливые. Нас сфотографировали при выписке. Потом многочисленные фотографии дочки в разном возрасте. Мы вместе на отдыхе. Я ложусь на диван, а Сергей рассматривает снимки. Его руки сжаты, спина напряжена. Он сейчас смотрит на мои самые лучшие дни. Тогда я была счастлива, солнце светило ярко, и жизнь ободряюще улыбалась. За последний год что-то изменилось. Радость покинула меня. И по странной прихоти судьбы я нашла этого мужчину. Твой чай остынет, — вдруг говорю я. Он поворачивается и смотрит на меня так долго, что мне становится сложно выносить его взгляд. Изучает мое уставшее лицо, пробегает по губам, ищет что-то в глубине глаз, словно хочет раскрыть мои секреты. Он расстроен и ... зол? Его огорчили эти фотографии? Что же, меня тоже огорчает тот факт, что сейчас передо мной словно встретилось прошлое и настоящее. Мое потерянное счастье, память о котором осталась только на глянцевой бумаге, заключенной в рамочки, и мои несбыточные надежды, воплощенные в этом мужчине с бирюзовыми глазами, такими колючими сейчас, такими пылающими, обжигающими. Мой чай уже остыл, Ира. Он говорит эти слова медленно. Но в них он вложил совсем другой смысл. И я чувствую, что ему больно. Позвони мужу, скажи, что с тобой все в порядке. Я захлопну двери. Он разворачивается и уходит. А вместе с ним уходит и моя душа, оставляя измученное тело в пустой квартире, на холодном диване, среди фотографий со счастливыми лицами, которые мне хочется сорвать и спрятать, потому что все это было давно. Все это больше не обо мне. Потому что я живу только им, дышу им, каждый удар моего сердца адресован ему в надежде услышать ответный стук рядом. Когда сухо щелкает замок, беру свой телефон. Влад, это я, — голос, как у старухи. — Я дома, мне стало плохо, — слезы бегут по щекам рекой, но голос не дрожит. — Сергей отвез меня домой, все уже хорошо, так что не спеши и не переживай. Как закончишь, забери Женю. Нажимаю на отбой и разлетаюсь на осколки. Сережа...Сереженька... Двери грязного лифта открываются и я захожу внутрь, не чувствуя под собой твердой опоры. Прислоняюсь к обрисованной стенке и закрываю глаза. Когда я увидел, как ей было плохо, что-то словно разорвалось внутри. Я жутко испугался. Она была бледной, и ее всю трясло. Первая мысль — это беременность. Что-то не так. Но когда она сказала, что это здесь не при чем, что она не ждет ребенка, меня неожиданно накрыло разочарование. Странное чувство, будто мне действительно хотелось, чтобы внутри нее жила частица меня. А когда ответила, что никогда бы не избавилась от моего ребенка, словно небеса упали на землю. Она хотела этого? Сердце защемило, меня неудержимо тянуло обнять ее и прижать к груди, целовать красивое лицо, подуть на мокрые ресницы. Я не знаю, что на меня нашло. Но когда я увидел ее кровь, понял, что готов послать к черту все и вся, лишь бы облегчить боль моей женщины...Моей ... Я был готов положить ее на заднее сидение машины и мчаться, сломя голову, в больницу. От этого меня удержало только появление работника комплекса. Слабая, беззащитная, неожиданно такая родная. Я чувствовал ее боль как свою собственную, и не находил места в номере. А она хотела, чтобы о ней беспокоился муж. Горечь оставляет очень неприятный осадок на языке. У него были на это все права. Я захотел отобрать их, забрать себе. Я захотел единолично защищать и оберегать ее, владеть безраздельно. И почти решил, что у меня хватит сил сделать это. Но здесь, в ее квартирке, на меня словно вылили ушат холодной воды. Теплый, уютный дом, которого у меня никогда не было. Все дышало ею, все напоминало о ее присутствии. В каждой мелочи, в каждой детали угадывалась ее рука. И любовь. Цветы на окне, полотенце с вышивкой, кружки, подобранные по цвету к кухне, с забавными надписями и шутливыми рожицами. Моя мать ... Я почти не помню эту женщину. Она бросила меня, когда я был маленьким ребенком. Она никогда не пекла мне пироги, не уверен, что она даже сделала для меня хотя бы один бутерброд. Я знаю, что отец любил ее. Он прощал ее до тех пор, пока его сердце окончательно не разбилось. Она возвращалась несколько раз. До сих пор вижу перед собой то яркое летнее утро. Она открыла двери своим ключом. Отец не менял замки после ее первого бегства, надеясь, что она одумается. Я помню, как он ждал, постоянно поглядывая в окно, как только чья-то машина останавливалась у нашего газона. И однажды это оказалось ее такси. Я бежал к ней, сломя голову. Кричал и плакал. Мне, наверное, было около четырех или пяти лет. Я тянулся к ней руками, дрожа от счастья. Отец вскочил с кресла и замер, не веря своим глазам. Она тогда наклонилась ко мне, обдавая запахом дорогих духов. Какими нежными мне показались ее волосы. Гладкие и мягкие. Они коснулись моего лица, я ловил губами прядки. Она с трудом расцепила мои руки, сцепившиеся вокруг ее шеи, выпрямилась и посмотрела на отца. Невероятно красивая женщина, так и не нашедшая счастья в материнстве и семейной жизни. Она ушла спустя три дня. Я услышал, как они ругались внизу. Выбежал босиком из спальни, перепрыгивая через две ступеньки, несся по лестнице на звук ее голоса. Она стояла у двери с чемоданами. Тогда я понял, что она снова уходит. Маленькому мальчику простительны слезы. Я выл, как волчонок, хватаясь за подол ее темно-красной юбки, который она пыталась высвободить из моих маленьких кулачков. Помню, как она склонилась, чтобы чмокнуть меня в лоб, но я не хотел получать прощальный поцелуй. Я хотел, чтобы она целовала меня на ночь, и каждое утро, и каждую секунду моей жизни. Когда она шла по подъездной дорожке, я как был, необутый и в пижаме, помчался за ней. Отец пытался меня удержать, но я вырвался и вцепился в ее чемоданы. Она шла к такси уверенной, танцующей походкой, сквозь зубы уговаривая меня прекратить. И когда мне почти удалось выбить поклажу из ее рук, резко обернулась и оттолкнула меня. Я упал и ободрал локоть. А она спокойно села в такси. Сквозь пелену слез я помню расплывающиеся очертания удаляющейся машины. Тогда отец подошел, взял меня на руки и попросил прощения. Этой с*ки больше здесь не будет, мой сын. Не плач. Ни одна женщина не стоит этого, — сказал он тогда. Но я чувствовал, что моя пижама намокла на плече, в том месте, куда он спрятал свое лицо. И сейчас, в доме Иры, я увидел, что могу разрушить. С семейных фотографий на меня смотрела ее дочь, такая безумно счастливая, солнечная девочка. Она играла с родителями на море, строя замки на песке, дергала за ухо ослика в зоопарке, сидя на руках отца, пока мама держала ее за ножку. Она рисовала их семью. У нее пока есть эта семья. У меня не было, и я никогда не брал в руки карандаши, чтобы нарисовать мать. Отец не смог мне ее заменить, да и не пытался. Он был мужчиной, не способным на нежные объятия. Иногда в нашем доме появлялись женщины, но я знал, как он относится к ним. Просто украшение его ночей, ничего больше. Я не знаю, кем стала Ира для меня, но одно я решил наверняка. Ее счастье я не заберу. Выйдя из подъезда, я на мгновение останавливаюсь и глубоко вдыхаю. Эгоизм борется с чувством справедливости. Хочу ее, Господи, как же я хочу ее, домашнюю, растерянную, хрупкую. Хотя бы в последний раз. Разворачиваюсь и застываю на месте. Если я сейчас вернусь, то не найду сил, чтобы уйти. Благородство — черта, которую воспитывал во мне отец, начиная с пеленок. Я проклинаю чертово благородство, которое уводит меня от ее дома, уносит за километры, за миллионы причин на расстояние в тысячи одиноких серых дней. Глава 12 Михаил Петрович согласился встретиться со мной в субботу. Я пожертвовала своим временем ради благой цели. Лавров был занятым человеком, поэтому я ценила его желание лично встретиться, чтобы обсудить судьбу Дома престарелых. Документацию я передала ему еще раньше. То, что он там прочитал, заставило его пересмотреть график и решиться на поездку в наш город, чтобы своими глазами увидеть весь объем работ. Он подобрал меня у ЦУМа. И теперь мы едем в его машине на окраину города, где расположен Дом престарелых. После нескольких фраз о предстоящей встрече в кабине воцаряется тишина. И я невольно погружаюсь в свои мысли. С того вечера, когда Вронский провел меня домой, прошло около месяца. А я все еще не могу войти в колею. После его ухода я долго смотрела на наши семейные фотографии. Первым моим порывом было разбить их, бросить чем-то тяжелым в глупые картинки прошлого, где мы с Владом такие счастливые, довольные, где мы еще семья. Это уже давно не актуально. И почему именно фотографии придали Вронскому решимости отступить? Будто бы он раньше не знал, что у меня есть муж, будто не вместе с ним увидел меня на вечеринке впервые? Я до сих пор не понимаю этого. Но мой телефон больше не звонит, не высвечивает его номер с двумя семерками. Я подсознательно жду, когда снова смогу услышать его голос, даже лично позвонила в компанию, пытаясь передать приглашение от директора Дома детского творчества на открытие компьютерного класса для всех городских ребятишек. Глупый предлог, но эта затея не принесла ожидаемого результата. Его секретарь сухо ответила, что передаст информацию. Я часами думала, что же такого произошло в тот день. Что в моей квартире было не так? Возможно, там я выглядела иначе, как мать семейства, привыкшая хлопотать у плиты, а не как привлекательная женщина, имеющая в своем арсенале достаточный запас сексуальности, чтобы пленить мужчину. А потом я поняла, что от прошлого не убежать. Оно — словно клеймо на моей коже, на моей жизни. Возможно, эти семейные снимки сказали ему то, что он как-то не замечал раньше — у меня есть ребенок, я уже несколько лет в браке, моя жизнь сложилась и потекла размеренно, словно река по равнине. Со мной нет никакого будущего. А все, что я могла ему дать, он уже взял. И получив наглядное тому доказательство Сергей ушел. Ушел навсегда. Я видела его лишь однажды. Это была случайная встреча в торговом центре. Как и в прошлый раз, они с компанией шли в боулинг. А мы с Женей после похода по магазинам решили сделать остановку в детском кафе. Он не видел меня, зато я все прекрасно рассмотрела. Жизнерадостный, сильный, он улыбался какой-то девушке. Не Насте. Я даже немного удивилась, потому что была уверена, что таких, как она, не бросают. Но он обнял эту длинноногую рыжулю и поцеловал, не стесняясь любопытных глаз. Она с легкостью обвила его руками и чувственно выгнулась, пока их рты сливались в яростном поцелуе. Тогда я шла домой, словно больная. Долго не могла прийти в себя, лежа на диване. А когда Влад подошел и притронулся рукой ко лбу, вскочила, словно меня ужалили, и унеслась в ванную, не сумев вынести его прикосновения. Глупо. Таких срывов я себе больше не позволяла. Однако отношения с мужем оставались отвратительными. От его манеры все спускать на тормозах меня начало тошнить. Любой другой мужчина уже орал бы на меня, колотя рукой по стене, призывая к честному ответу. А Владу словно не требовалась правда. Он не хотел ее знать. А потому не устраивал разборок и сцен. Мое плохое настроение списывалось на усталость. Моя холодность в постели не мешала ему приходить ко мне снова и снова. В конце концов, я обозвала себя с*кой и постаралась стать прежней. Все выглядит не очень-то впечатляюще, — говорит Михаил Петрович. Я резко возвращаюсь в реальность, запирая свои мысли и чувства глубоко в чулане своей души. Там им и место. Да, я знаю. Делать нужно много, но, поверьте, никто не достоин того, чтобы так доживать свой век, — говорю я. Я плохо помню дорогу. Покажите мне, куда дальше? Да. Дальше, метров через сто, будет заправка, за ней по развилке налево, а там уже прямо. Здание видно с дороги. Когда машина припарковалась возле разбитого бордюра, несколько старичков, прогуливающихся в скудной тени небольшой аллеи, с интересом посмотрели на нас. Лавров уверенно направился ко входу, а я почему-то стою и смотрю на худенького мужчину на невысокой лавке с ободранной зеленой краской. Я вспомнила, как унизительно с ним обращалась сотрудница, работающая здесь, и мне захотелось подойти и сесть рядом, просто чтобы узнать, как у него дела. Но Лавров повернулся, чтобы окликнуть меня, и я торопливо бегу к нему. Его карие глаза темнеют до черноты, когда он видит разруху внутри. Я замечаю, как его нос морщится от затхлого запаха старости и грязи. Цепкие глаза отмечают все — и трещины в стенах, и неровный, вздувшийся или протертый линолеум, и пятна на потолке в тех местах, где крыша дала течь. Да здесь работы- непочатый край! — взрывается он. — Как можно жить в таком убогом месте? Вот и я о том же. Когда городской совет снимает этот объект со своего баланса? Окончательное решение примут уже на этой сессии. Но это, по сути, чисто технический вопрос. Хорошо. Кто-то еще принимает участие в судьбе стариков? Да, фармацевтическая компания и еще один предприниматель, частное лицо. Нам многое нужно будет обговорить. Где тут кабинет директора? Пойдемте, я покажу. Разговор с директором был коротким. Лавров дал понять, что он скоро будет принимать здесь решения, а от женщины с прокуренным, низким голосом и уставшим лицом требовался только один ответ — или она продолжает работать здесь, но уже отчитываясь перед спонсорами, либо увольняется. Она выбрала первое. Мне кажется, что она неплохой руководитель, но каши не сваришь, если нет крупы. Как можно было делать здесь хоть что-то, не имея на это средств. Это была не ее вина. И я это понимала, и Лавров. Но его грубость, в конце концов, навела меня на мысль, что он таким образом четко дает знать — он не потерпит того, что очень распространено в бюджетных заведениях — махинаций с финансами. При нем здесь никто не сможет положить и копейки в свой карман. Еще полчаса мы рассматривали жилые комнаты, столовую, холл со старым телевизором, разбитые дорожки, на которых куски асфальта дрейфовали, словно льдины на весенней реке. Я переговорю с другими спонсорами. Нужно, чтобы кто-то один был главным управляющим, занимался отчетами и контролировал деятельность заведения. Судя по вашей доле финансовой помощи, было бы логично предположить, что это будете вы. Я тоже так думаю. И вряд ли кто-то станет возражать. Вся эта бумажная волокита... Вам следует встретиться с моей начальницей. Ну, или хотя бы созвониться. Это ее идея — передать Дом престарелых кому-то на попечение, а не просто закрыть. Думаю, она захочет выразить вам свою благодарность. И к тому же, многое может рассказать о нуждах здешних обитателей. Хорошо. Как скажете, Ирина. Михаил Петрович настоял на том, чтобы отвезти меня домой. Я и не возражала. Он — приятный человек. Находясь рядом, я ощущаю его бьющую через край жизненную энергию. Судя по тому, какой у него напряженный график, он не позволяет себе много отдыхать. И даже смерть любимой жены не подкосила его, не превратила в рохлю, убитого горем вдовца, запустившего себя. Я и сама чувствовала себя рядом с ним спокойнее и уверенней. Ира, а давно вы знаете Хомутова? — я слегка теряюсь, услышав этот вопрос. Мой муж работает в его компании. Несколько лет, наверное, знаю. Но чаще встречаться стали только после повышения супруга. А я знаком с ним с детства. Росли в одном дворе, ухаживал за одной девчонкой, — он тепло улыбается. Понятно. Тогда, когда я увидел его в ресторане, он был с дочкой и еще одним мужчиной. Да, Настя выполняла роль хозяйки на приеме в честь его юбилея совсем недавно. Очень приятная молодая женщина, — я стараюсь говорить спокойно. О Вронском не упоминаю специально, чтобы не привлекать внимания к его персоне. Однако мой маневр не принес ожидаемого результата. И его заместитель, Сергей Вронский, тоже произвел впечатление. Смекалистый парень вроде? Я медленно леденею внутри. К чему этот разговор? Собираюсь с силами, чтобы ответ звучал как можно равнодушнее. Мой муж говорит, что он на своем месте. Талантливый руководитель. Ваш муж хорошо его знает? Он работает под его непосредственным началом. В прошлом месяце возникли небольшие трудности с клиентами. Влад сказал, что с помощью начальника ему все удалось урегулировать быстро и без последствий. Молодой, но с мозгами. Я молчу. Говорить сейчас о Вронском нет никакого желания. И я вообще не понимаю, зачем Лавров у меня о нем спрашивает. Наверное, мой старый друг рассчитывает на него, не только как на сотрудника, но и как на будущего зятя. Вы так думаете? — мой голос звучит сухо, словно треск пожухлой травы, выжженной солнцем. Да, я посидел с ними тогда. Настя очень хорошо к нему относится. Я опять не нашлась с ответом. Что мне ему сказать? Что муж из него получиться не очень, потому что он видит себя только любовником, ни с кем серьезно не связанным? Что, встречаясь с ней, спал со мной, и, наверняка, не только со мной? И вдруг замечаю пытливый взгляд проницательных карих глаз. Неужели тогда, в ресторане, он что-то заметил? Господи, как стыдно! Против воли чувствую, как щеки заливает предательский румянец и отворачиваюсь к окну. Лавров больше ничего не говорит, просто ведет машину и отвечает на частые телефонные звонки. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы о моей связи с начальником мужа знал кто-то посторонний. И звучит-то как ужасно и цинично! Словно я шлюха, выбирающая более обеспеченного мужчину. Гадко так, что самой тошнит. Даже не представляю, что обо мне сейчас думает Лавров. И когда наша совместная поездка подходит к концу, испытываю настоящее облегчение. Мы прощаемся, когда он высаживает меня на том же месте, где подобрал. Я решаю, что делать. Сразу вернуться домой или несколько часов побродить по магазинам? Я выбираю одиночество. Мне необходимо отвлечься, просто немного помолчать, не отвечая на вопросы домашних, делать какие-то механические движения. Денег с собой немного, но это мне никогда не мешало ходить по магазинам. Иногда сам процесс намного интереснее, чем факт покупки. Я долго рассматриваю ювелирные украшения, восхищаясь про себя чистотой бриллиантов, тем, как они могут ловить свет и удерживать его в себе, заставляя играть миллионами бликов. Мой самый любимый отдел — парфюмерный — сейчас пуст. Никто не помешает мне бродить среди баночек всевозможных форм и третировать продавщиц. Для меня есть какая-то особая магия в запахах и звуках. И если окружить себя звуками у меня практически нет возможности, то капнуть на свою кожу чуточку волшебных духов я могу всегда. Сколько себя помню, я всегда принюхивалась к людям. Мама дразнила меня собачкой. Нелестное прозвище для девочки, но меня это не волновало. Иногда я смотрела на человека, ничем не примечательного, и не могла отвернуть от него голову. Гораздо позже я смогла понять, в чем секрет привлекательности таких людей. Их запах! Терпкий или сладкий, легкий или насыщенный, успокаивающий или будоражащий. В тринадцать лет мне впервые подарили маленький флакон собственных духов. С тех пор я всегда пахну чем-то. В зависимости от настроения. У меня пять видов духов, но и этого мало. Разноцветные баночки почти повергают меня в состояний эйфории. Я брызгаю туалетную воду на полоски-тестеры, чтобы услышать весь букет, закрываю глаза от наслаждения и подолгу втягиваю в себя понравившиеся запахи. Пока я пытаюсь обновить обоняние, опустив нос в баночку с кофейными зернами, за стеклянной перегородкой, отделяющей маленький бутик от остального пространства торгового центра, вижу знакомую фигуру и замираю. Вронский под ручку со своей рыжеволосой спутницей выходит из отдела нижнего белья, прямо напротив парфюмерного. У нее в руках пакет с фирменной эмблемой бутика. Она зазывно улыбается, пока он притягивает ее к себе за бедро и что-то шепчет на ухо. Она заливается звонким смехом и качает головой, опустив глаза. Резко втягиваю воздух, вдруг понимая, что не дышала несколько секунд. Но грудь по-прежнему сдавливает с невероятной силой. Пульс бьется в ушах, заглушая остальные звуки. Они почти прошли мимо. На короткий миг во мне вспыхивает облегчение от того, что я осталась незамеченной. Но парочка останавливается. Сергей притягивает ее за талию к себе, такую длинноногую, высокую, ему под стать, и целует агрессивно, страстно. Жизнь покидает мое тело. Я старалась не вспоминать, каково это — ощущать его вкус, его прикосновения. Я запрещала себе думать об этом по ночам, отгоняла эти мысли во время работы, уборки, готовки. И сейчас он всего в нескольких метрах дает мне новые воспоминания — как он выглядит, когда целует другую, как закрываются его глаза, двигается челюсть, наклоняется голова, определяя максимально удобный угол. Я знаю, как он умеет это делать — подчиняет, поглощает, разжигает неистовый голод, утолить который может только он сам. И вдруг, не прерывая поцелуя, он открывает глаза, и его бирюзовый взгляд встречается с моим. Нет, он не остановился, не отстранил от себя девушку, не кивнул мне головой в молчаливом приветствии. Наоборот, после мимолетного замешательства, глядя мне в глаза, он целует ее еще жарче, прижимает еще ближе. Не могу отвернуться. Так и стою с поднятым на уровень груди флаконом, впитывая все подробности этой отвратительной сцены. Я лишилась спокойствия в тот момент, когда встретила его. А когда он впервые взял меня, в мире больше не осталось мужчин, кроме него. Все эти дни мне было больно, одиноко, невыносимо одиноко. Когда мы с Женей прогуливались по набережной, гуляли в парке, развлекались в торговом центре, я видела перед собой его лицо. И думала, что что-то значила для него. Сейчас я вижу, как сильно я ошибалась. Я ничего, нуль, пустое место. Ненавижу, как же я его ненавижу! Резко ставлю духи на место. Рука сжимает сумочку. Каблуки невозмутимо стучат по мраморному полу. Я выхожу из бутика медленно, с гордо поднятой головой. Неотрывно смотрю в его лживые, красивые глаза. Помнишь, как целовал меня? Как хотел до безумия? Пусть за этим не было ничего, кроме похоти. Во всяком случае для тебя. Но неужели мои губы не были мягкими и сладкими? И разве мое тело не идеально помещалась в твоих руках, когда ты обнимал меня так же, как обнимаешь ее? Он мог прочесть это в моих глазах, когда я проплыла всего в нескольких сантиметрах от целующейся парочки, покачивая бедрами. Какой-то мужчина оглянулся мне вслед, и я едва заметно улыбнулась ему. Сзади раздался странный звук. Готова поклясться, это был Сергей. Что случилось? — услышала я щебетание его подружки. Но его ответа я уже не смогла разобрать. Удаляясь той же неспешной плавной походкой, я желала ему медленной, мучительной смерти. В квартирке моих родителей царит оживление. После длительных баталий все же было принято решение ехать к тете в гости. Эту новость мама сообщила мне с радостной улыбкой, а папа, трагически вздохнув, покачал головой. Мы с Женей заскочили к ним случайно, не планируя этого визита. Просто как-то потянуло, и я не смогла сопротивляться. Женя скачет по кухне, выпрашивая у бабушки кусочек сырого дрожжевого теста, из которого через час получатся пирожки с абрикосами и шелковицей. Живот будет болеть, — слышу я мамин голос. Я ты немножко дай, — дочка наверняка строит грустные рожицы. У мамы спроси. Ну, ба, — тянет она, не желая получать отказ. Совсем чуточку. Уломала все-таки. Я и сама любила в детстве утащить маленький кусочек ароматного, мягкого теста. Но почему-то сейчас нет никакого желания снова ощутить этот вкус. Папа подходит ко мне, потягивая крепкий сладкий чай. Мы вдвоем наблюдаем за действом на кухне, стоя в дверях зала. Не хочешь ехать к тете? Вита может и гранит превратить в пыль. Что уж тут говорить о моей выдержке. Но все-таки море, солнце. Здоровье поправишь. Не так уж я и болен. Подхожу к нему и обнимаю за талию, прислонившись головой к плечу. Я очень люблю своего спокойного отца. Вдыхаю его запах, знакомый с детства, чувствую тепло его надежного тела и на миг закрываю глаза, забывая обо всем. Ира, что у тебя с Владом? Его тихий вопрос заставляет меня вздрогнуть. Все в порядке. Почему ты спрашиваешь? Ты почти не улыбаешься. Перестала смеяться. Лицо осунулось. Это просто усталость. Нет, дочка. Ты несчастна. И я не знаю, что с этим делать. У меня на душе тяжело и неуютно. Я бы не хотела, чтобы о моих семейных проблемах стало известно родителям. Но, видимо, от их чуткого глаза ничего не утаишь. Мама вошла в комнату, бросив на нас короткий оценивающий взгляд. Женя осталась на кухне, вычищая пальцем остатки теста из кастрюли. О чем это вы тут секретничаете? Да вот спрашиваю, что с Владом у нашей дочки. Да что тут спрашивать — разве не видно? И что же ты видишь? — меня разбирает любопытство. Что вам сейчас нужно больше времени проводить вместе. Мы и так проводим все свободное время вместе, — в моем голосе невольно слышится раздражение. Ты не кипятись, Ира, — мама деловито расставляет чайный сервиз на журнальном столике. — Влад сейчас работает, это ему нужно времени больше уделять, поддерживать, чтобы все получилось. По-моему, его никто никогда ни в чем не ущемлял, — отрезаю я. Он хороший муж. Таких еще поискать. У меня внутри начинает все закипать. Но нечеловеческим усилием я все же сдерживаюсь. И о тебе заботится, и дочку любит, и все для семьи, все для дома делает, продолжает мама. Да, мечта, а не мужчина. Мама мгновенно реагирует на иронию в моем голосе. Она оставляет чашки в покое, упирает руки в бока, сдвинув брови на переносице. Да, мечта. Ты посмотри вокруг — одни пьянчужки да бездельники. Держись за него. Другого такого не найти. Что это у тебя в голове? Никаких у меня мыслей нет, — устало отвечаю я.Подожди, не напирай, — прерывает мою маму отец, — пусть сами разбираются. А я и не лезу, — возмущается мама. — Всего лишь напоминаю, что семейная жизнь — это труд, чтобы ее сохранить, нужно тяжело работать над этим. А я надеялась, что семейная жизнь — это радость и легкость, — отзываюсь я, — потому что когда есть любовь, все дается просто. Мама замолкает, а отец бросает на меня какой-то непонятный, тяжелый взгляд и отворачивается. Но я успеваю заметить промелькнувшие тени прошлого, тоски и горечи. И что-то подсказывает мне, что у них с мамой не все всегда было гладко. Возможно, это как-то связано с тем периодом их жизни, который я плохо помню, и, по всей видимости, именно моей маме пришлось приложить максимум усилий в их браке. Может, нам стоит забрать Женю с собой? Ей тоже будет хорошо. Поездка пойдет бедной девочке на пользу. А то летом в духоте города, в его пыли сильно не оздоровишься. Не знаю, — я испытываю неуверенность, — а вам не будет тяжело с ней? С нашей внучкой? Ну что за глупости! Я подумаю, мам. Давай. Мы через неделю уезжаем, билеты нужно брать уже сейчас. Мне необходимо посоветоваться в Владом. Тогда жду звонка. Влад не возражал. Он тоже обрадовался идее побыть без ребенка. Хотя, мне кажется, что это абсолютно ничего не изменит. Тем не менее, я собрала дочкины вещи и ровно через неделю стояла на вокзале, сдерживая слезы. Мы впервые расставались так надолго. И меня почему-то мучило предчувствие, что когда она вернется, все изменится. Домой мы ехали молча, мои глаза все еще были на мокром месте. А когда я увидела на кровати Женину шапочку, почему-то разрыдалась. Прижала к себе кусочек цветастого ситца и сидела так минут пять, пока не вспомнила, что нужно предупредить маму. Достала телефон и набрала номер. Мам, я забыла ей положить панамку. Я куплю новую, к чему эти волнения? Отдыхайте. И помни, что я тебе говорила о Владе. Когда я нажала на отбой, то не смогла преодолеть искушение со всей силы запустить мобильный в угол. Собирайся! Куда? — я открываю глаза. Днем меня неожиданно сморил сон. Я отключилась прямо в одежде. И теперь с трудом прихожу в себя. Мы идем на вечеринку. Влад, ты о чем? Не будет терять времени, — его голос звучит бодро, даже весело. Какая вечеринка? Субботний вечер. Мы вдвоем и вся ночь наша. Не хочу я никуда идти. Хочешь. Просто пока об этом не знаешь. Что та запланировал? С коллегами решили оторваться в клубе. А мы не староваты для этого? Ира, не смеши меня. Одевай что-то из того, что ты хранишь в шкафу, но не решаешься достать из-за своего прелестного, юного возраста, — он надо мной подтрунивает. Мне за тридцать перевалило. Я не считаю четвертый десяток прелестным возрастом. Я сейчас отшлепаю тебя по прелестной попке, которой позавидуют и восемнадцатилетние писюшки. Эта словесная перепалка все же возвращает меня из эмоционального вакуума, в котором я так долго пребывала, в обычный мир. В конце концов, я живой человек, и мне хочется иногда почувствовать весь вкус жизни. Я никогда не пыталась брать все, что она предлагает, но и не строила из себя ханжу. В моем гардеробе действительно есть вещи, которые я не ношу. Но иногда достаю их и любуюсь, прикладывая к себе. Влад это заметил, хотя я всегда старалась не выдать той тоски, которую испытывала по беззаботным временам юности. Черное платье, на которое пал мой выбор, провисело в шкафу год. И я ни разу не смогла в нем показаться на людях — просто не было повода. Неприлично короткое, плотно обтягивающее попку, но свободное сверху. Одно плечо открыто, рукава ближе к манжетам из широких становятся узкими. Выбор одобряю, — бросает Влад, проходя мимо комнаты. Спустя час мы уже едем в такси в самый знаменитый ночной клуб города. А мы попадем? Ребята заказали столик. Кто еще будет? — я напрягаюсь. Славик, Вадим, Лена, Аня из бухгалтерии. Славик все еще с Леной? Да, не удивлюсь, если эти двое поженятся. Я рада за них. Неплохая пара. Всю дорогу моя рука в руке мужа. Я как-то успокаиваюсь. Все-таки, мы столько лет вместе. Сейчас, когда привычные домашние заботы вдруг отброшены, я немного оживаю. В огромном темном помещении клуба не протолкнуться. К моему великому облегчению, не только молодежь штурмует танцпол и барную стойку. Совсем расслабляюсь и позволяю улыбке растянуть губы. За столиком уже все в сборе. Аня оказалась миниатюрной шатенкой с живыми зелеными глазами. Рядом с невысоким Вадимом она довольно гармонично смотрится. Славик с Леной живо приветствуют меня, чем немного удивляют — мы были не в таких близких отношениях, чтобы выказывать настолько бурные эмоции. Но глянув на стопки на столе перед ними, все понимаю. Что тут вкусного? — спрашиваю у них. Оргазм, — сладострастно говорит Лена низким, игривым голосом и смеется. Коктейль действительно оказался неплох. Бейлиз, куантро, сливки и что-то еще. Всего за полчаса мое приподнятое настроение превращается в просто восхитительное. Я танцую рядом с Владом. А он, как в старые времена, едва заметно касается моего тела своим, словно трется о наиболее выступающие части. И на фоне пары коктейлей, классной музыки и всеобщей эйфории это начинает меня заводить. Вскидываю руки мужу на шею и всматриваюсь в глаза. Когда-то мы были неплохой парой. Находили удовольствие в таких вечерах, в прогулках на природе, в уединенном просмотре старых фильмов на неудобном диване. Он наклоняется ко мне и целует. Я отвечаю, но ничего, кроме теплоты его рта, не ощущаю. Он распаляется, я чувствую это по движению его языка и твердости плоти у своего бедра. Давай отойдем в темный уголок, — шепчет он. Здесь? — я удивлена, потому что мы никогда не занимались сексом в общественных местах. Да, здесь, — я вижу, что именно новизна распаляет его страсть. Веди, — бросаю я. Он берет меня за руку и почему-то тащит по лестнице на второй этаж. Там много арочных сводов, но мало людей. Несколько молодых парней смотрят вниз на танцпол с мостика, опоясывающего весь второй этаж вдоль стен, раскуривают косячок и обсуждают девчонок. Дальше я вижу в тени колонны парочку, страстно впивающуюся друг в друга, но из-за темноты не могу рассмотреть ни их лиц, ни даже цвет их одежды. И уже через несколько метров Влад затягивает меня в похожий укромный уголок. Прижимает к стене и начинает неистово целовать. Алкоголь в моей крови позволяет расслабиться настолько, чтобы не думать о том, что нас могут застукать за очень непристойным делом. Поэтому когда настойчивый руки задирают мое платье почти до талии, я не испытываю страха или опасений. По-моему, парочка недалеко от нас зашла гораздо дальше. Слабая искра вожделения проскальзывает внизу живота, но тут же гаснет. Я бросаю рассеянные взгляды вокруг, пока Влад сминает мою грудь и целует в шею. На минуту закрываю глаза, когда луч прожектора выхватывает из темноты мое лицо. Влад заводится все больше, хотя я еще не решила, смогу ли поступить абсолютно безнравственно и позволить ему взять меня прямо здесь. Несмотря на грохот музыки, я слышу голоса неподалеку и, открыв глаза, понимаю, что парочка рядом прервала свои занятия. Девушка что-то кричит парню, она почти вышла из тени, поэтому я вижу, как она нервно размахивает руками, явно злясь на него. Но его силуэт неподвижен. Клуб на мгновение погружается во тьму, которую почти сразу рассекают короткие вспышки стробоскопа. Замечаю, как в этом световом безумии рывками движется стройная женская фигурка, направляясь в сторону лестницы. Влад наклоняет мою голову для поцелуя и реальность для меня пропадает. Он забрасывает одну мою ногу себе на бедро, проникая рукой в трусики. Знакомое тепло от его ласки все же разливается внутри, сердце начинает стучать быстрее, кровь стремительнее бежит по венам. Я запрокидываю голову, когда понимаю, что близка к оргазму. И сквозь полуприкрытые веки замечаю в красно-синих бликах застывшую в тени колонны фигуру. Девушка ушла, но парень нет. Что его задержало? Поссорились и он не хочет идти за ней? Или ему доставляет удовольствие наблюдать за такими же, как и он? Я не успеваю определиться с ответом, потому что Влад подхватываем меня за ягодицы, прижимает спиной к арке и неожиданно резко входит. Что-то неправильное во всей этой ситуации. И дело не в том, что мы занимаемся сексом в общественном месте. Несмотря на то, что с каждым движением чувственная агония все больше нарастает, я не могу избавиться от ощущения, что нам стоит остановится. Невольно мой взгляд возвращается к таинственному незнакомцу, который, я уверена, не спускает с нас глаз. Ощущение ужаса и восторга смешиваются внутри и я кончаю, всматриваясь в темную фигуру, чувствуя исходящее от нее напряжение. В голове все плывет от выпитых коктейлей и оргазма. Я тяжело дышу, когда Влад, наконец, отпускает меня и поправляет платье. Проходя мимо того парня, я не могу отделаться от ощущения, что он меня знает. Что не просто так смотрел на нас. А если это кто-то из наших знакомых? Будь я более трезвой, я бы залилась краской. Но сейчас я очень далека от этого состояния. Уже спустившись по лестнице на танцпол, я оборачиваюсь и задираю голову вверх. Никогда не знала, что ярость может придать бирюзовым глазам такой невыносимый, пронзительный зеленый оттенок. Глава 13 Красная пелена медленно спадает с глаз. В темноте клуба я выхватываю ее тонкую фигурку. Это все, что я вижу сейчас. Когда я планировал этот вечер, делал это без особого предвкушения. Хотел просто влиться в движение, чтобы толпа подхватила меня, громкая музыка вытеснила из головы все мысли, а тело возбудило другое тело, мягкое и доступное, податливое и нетребовательное. Я порвал сразу с двумя подружками месяц назад. Ира ... Впервые я почувствовал что-то сродни боли, когда уходил от женщины. Отворачиваясь от ее глаз, в которых плескалось желание, в которых светилось что-то нежное и проникновенное, столь тревожащее меня, я почувствовал, будто день стал темнее, словно солнце стало светить скупо и нехотя. И тогда я понял, что никогда больше не назову ее «подружкой», даже про себя. Она — нечто большее, совокупность всего того, что мне хотелось бы видеть в близком человеке. Мне не удалось до конца познать всю ее, я до сих пор не знаю, что она делает по утрам, когда просыпается, что заставляет ее напевать веселую мелодию или вгоняет в глубокую задумчивость, плачет ли от грустных фильмов и любит ли слушать птиц. И тем не менее, мне сложно определить ее статус. Кто она для меня? Вернее, кем была? За ее дверями я оставил часть себя. Возможно, самую светлую часть, которая была способна на доверие и чувство. Я не помню, как вернулся обратно, на прием Хомутова. Всю дорогу не шли из головы образы ее счастливой семейной жизни. Ее улыбающееся лицо рядом с дочкой. Каким бы м*удаком меня не считали, я все же не смог разрушить жизнь маленького ребенка. Настя ждала меня. И зря. Ее плохое настроение и рядом не валялось с моим. Ссора была неизбежна. Но не разрыв. Если бы она не заподозрила о моем отношении к Ире, если бы не сказала мне об этом вслух, не выбирая выражений, возможно, все еще была бы со мной. Из Насти получилась удобная подруга. Но в тот раз у нее словно в голове помутилось. Она кричала, как сумасшедшая, заставляя гостей прислушиваться к нашему разговору, если эти вопли можно таковым назвать. Ты тр*хаешь ее, это же сразу видно! Замолчи. Ты не знаешь, о чем говоришь! Уж я-то как раз знаю. Ты спутался с женой подчиненного. Настя, не устраивай скандал на виду у всех. Ей стало плохо, ее мужу пришлось уехать, он попросил меня позаботиться о ней. И ты не упустил этой возможности, — ее слова сочились сарказмом. Я отвез ее домой и сразу вернулся. Ты бросил меня. Ты даже не спросил, каково мне было, когда я сочиняла какие-то небылицы для отца, оправдывая твой уход. Я ни перед кем не должен оправдываться в этой ситуации. Ни перед тобой, ни перед ним. Тебе плевать на меня! Да. И заруби себе это на носу! У тебя нет никаких прав устраивать мне сейчас этот разнос. Ты мне ни жена и уже ею никогда не будешь, потому что я все и всегда решаю сам, а мнение ревнивой истерички как в данной ситуации, так и на протяжении всей моей жизни было бы мне безразлично. Я тогда отвернулся и пошел прочь от оторопевшей Насти. Если она на что-то и надеялась, то я развеял в пух и прах все ее чаяния. Основательно надравшись в тот вечер, я уехал в клуб, где познакомился с милой недалекой рыжулей. Она на какое-то время согрела мою постель, но после той встречи с Ирой я даже смотреть на нее не мог. Она словно стала для меня напоминанием о том, что все это мишура, сверкающая и абсолютно ничего не значащая, подтверждение моих грешных мыслей и поступков в попытке хоть как-то сохранить прежний уклад жизни. Но больше все это было мне не по вкусу. Однако сколько вещей мы делаем даже в том случае, если они не доставляют удовольствия? Это как курение: вроде бы настал момент, когда понимаешь — все, кайфа нет, только дурацкая привычка, но продолжаешь тянуться к помятой пачке за вонючей сигаретой. А после — только горечь во рту и надсадный кашель утром. Вот так и со мной. Снова клуб. И снова незнакомая легкомысленная красотка, готовая дать себя тр*хнуть в первый же вечер в темном уголке. Она на пару мгновений заглушит тупую, тянущую боль. Когда дело почти дошло до главного, я заметил еще одну парочку напротив. Такие же безбашенные, готовые занятья диким, бездумным сексом. Однако как только свет прожектора на секунду выхватил из темноты лицо девушки, я замер. Ира... Там Ира... Ее голова запрокинута назад, ее руки обнимают другого мужчину. Он целует ее, гладит ее тело, подхватывает ее и прижимает к стене. Я вижу, как они движутся в точном ритме, скорее угадываю, чем слышу ее тихие стоны. Моя партнерша что-то недовольно мне кричит сквозь грохот музыки, но у меня даже нет сил ей ответить. В конце концов, она психует и уходит. А я не могу оторвать взгляд от Иры. Волосы упали на лицо, стройные ноги оплели мужскую талию. Кто он? Ее муж? Другой мужчина? Ярость, ревность, жгучее желание убивать разрывает изнутри. Она вдруг вскидывает лицо и смотрит прямо на меня, хотя не может разглядеть в густой тени. Потом ее черты искажает оргазм, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на нее, не оторвать от другого тела. Со мной она была такой же? Или в ней было больше страсти? Но почему в голову лезут не картины нашей близости, а те немногие, но драгоценные моменты, когда желание было утолено и мы просто были вместе, лежали рядом. Когда пульс выравнивался, успокаивался, я вновь чувствовал тонкий аромат ее тела, видел, как теплели, словно оттаивали ее глаза, угадывал сдерживаемый ею порыв прикоснуться ко мне. И тогда я гадал, как бы это было. Когда тебя хотят не в сексуальном плане, а просто нуждаются, как в человеке, возможно, любимом, но однозначно небезразличном. Да, я знал, но боялся этого, как египетской чумы. Потому что отдавать что-то большее, чем свое тело, и получать в ответ такой же дар было мучительно страшно. Они проходят мимо. Замечаю довольное лицо Влада. Так и хочется вмазать ему, сбить кулаком сытую улыбку. Она опять смотрит прямо на меня, но не узнает, не видит. В ее глазах застыло какое-то отстраненное выражение, будто ее нет здесь, будто не ее только что тр*ахнули у стены, не она кончала для другого. Сжатые кулаки начинают трястись от напряжения. Алкоголь в крови придает ярости. Я выхожу на балкон и смотрю вниз, на танцпол. Она идет за ним следом, держа за руку. Походка плавная, слегка неуверенная. Из каждого ее движения становится понятно, чем она только что занималась. Ее кожа прямо светится сексом и эротической негой. И тут она поднимает глаза и видит меня. Между нами словно проскакивает молния. Я вижу, что ее взгляд становится осмысленным, жарким, в нем плещется желание, тоска и обида, но она отворачивается и больше не смотрит на меня. Хочу, чтобы она снова подняла глаза, хочу увидеть в них то, что манит с невероятной силой, гораздо большей чем та, что притягивает планеты. И тонкая, невидимая для чужих глаз нить связывает струны наших душ, а не только тела. Никогда не думал, что у меня еще осталась душа, но сейчас она болит и мечется в агонии. По моей собственной вине. Я сделал все, чтобы оборвать эту связь. Поэтому ее ясный, чистый взгляд ни на мгновение не устремляется в мою сторону. Я наблюдаю, как она сливается с толпой, как медленно движется в такт музыке, как покачиваются ее бедра, свет играет на белоснежном плече, не прикрытом платьем, как белокурые пряди падают на лицо. Спускаюсь вниз и иду через весь танцпол к выходу. Когда прохожу мимо нее, слышу горячий, пряный запах ее кожи и едва уловимую нотку духов, позволяю себе слегка задеть ее рукой. Она вздрагивает и, словно чувствуя мое прикосновение, поворачивается. Никогда и ни у кого я не видел таких выразительных глаз. В них можно увидеть ее суть, не прикрытую ничем лишним, напускным. Она не умеет скрывать эмоции и мысли. Именно это меня и привлекло в ней в тот вечер, когда мы встретились. Она посмотрела на меня так, будто увидела что-то удивительное и в то же время ужасное. Она была ошеломлена и смущена, но на самом дне этих голубых озер, словно серебристые вспышки, полыхали искры. И даже длинные ресницы не смогли скрыть их от меня. Ее взгляд, обращенный на меня, остался тем же. Голубые всполохи заставляют мое сердце биться чаще. Она смотрит снизу верх, а мне хочется поцеловать запрокинутое ко мне лицо, приоткрытые губы. Она одновременно выглядит беззащитной и неприступной. И я понимаю, как глубоко ранил ее, как тяжело легла на ее душу эта обида. Но едва моя рука начинает подниматься, чтобы погладить ее нежную щеку, она отворачивается и опять начинает медленно двигаться, сводя с ума этими ленивыми двусмысленными движениями. Я заставляю себя идти дальше. Где-то здесь ее муж, здесь мои подчиненные, здесь мне не место. Утро принесло с собой похмелье. Так плохо мне уже давно не было. Голова раскалывается, мутит, и вообще мне кажется, что я умираю. Хорошо, что не нужно идти на работу. Поднимаюсь осторожно, стараясь не делать резких движений, и иду в ванную. По-моему, меня сейчас хватит удар. Конечности немеют, сердце замирает. Зубы чищу через силу, заставляю себя встать под душ, чтобы хоть как-то прийти в сознание. Я вчера прилично накидалась. Наверное, такого не было со студенческих времен. А во всем виноват Вронский! Если бы не он, я бы сейчас не чувствовала себя так паршиво. Когда я поняла, что произошло, на меня словно опустился густой туман. Никогда не была распутницей, не испытывала желания делать это на людях или наблюдать, как делают это другие. Но вчера у меня случилось что-то вроде помутнения. Я не думала, как это выглядит со стороны. Просто пыталась раздуть ту искру, которая вновь начала тлеть между мной и Владом. Но что-то пошло не так. И я уже не знаю, сможет ли все быть по-прежнему. Тот момент, когда я поняла, кто видел наши с Владом упражнения, стал для меня шоком. Я автоматически двигалась, пила коктейли, чтобы приостановить хаотический бег мыслей, танцевала, но даже не отдавала себе в этом отчета. Мой внутренний радар против воли искал его, словно большое щупальце, исследовавшее пространство вокруг. Я ощущала его всей кожей. Я не смотрела по сторонам, не выхватывала его взглядом, просто в одно мгновение вдруг почувствовала его рядом. Меня подбросило от его прикосновения, как от удара электричеством. Это мог быть только он, единственный, кто может делать такое со мной. Казалось, будто между нами пролегли годы совместной жизни, а не несколько коротких свиданий, во время которых мы почти не разговаривали, а только занимались сексом. Это не могло быть обычной интрижкой. Такие отношения не приносят столько противоречивых, но, несомненно, сильных эмоций. Они, как в зеркале, отражаются в его глазах. Но разве раньше он не видел того же в моем взгляде? Разве не замечал, что я разрываюсь на части каждый раз, когда он рядом? Я не была ему нужна. Всю жизнь я говорила себе, что только в фильмах романтические герои безумно влюбляются и совершают подвиги ради дамы своего сердца. В реальном мире мужчины не сохнут от любви, они способны без каких-либо сожалений променять свидание с понравившейся женщиной на посиделки с друзьями за кружкой пива или вечер на собственном диване перед телевизором, по которому транслируют футбольный матч. Слишком часто я получала крепкие подзатыльники, едва начав мечтать о чем-то серьезном. И долго потом возвращала внутреннее равновесие и подобие покоя. Когда он хотел коснуться меня, я отвернулась от него. Он ушел, а я пила все, что было в меню. Влад подумал, что я просто разошлась, наконец, вырвавшись из круга домашних забот и проблем на работе. Но я лишь заглушала все те чувства, которые до сих пор живы во мне. Глупый способ. Больше никогда не прибегну к нему. Кое-как добравшись до холодильника, я нахожу куриный бульон, разогреваю его в кружке, выпиваю и ползу обратно в постель. Влад шевелиться, но я заставляю себя уснуть, не отвлекаясь на посторонние звуки и движения. В одиннадцать часов я открываю глаза уже другим человеком. Головная боль прошла, руки больше не ледяные, тяжесть в желудке пропала. Осталось только странное отупение. Впрочем, оно не мешает мне выйти на кухню, чтобы приготовить нам завтрак. Влад уже работает за компьютером в зале. Классно оттянулись вчера. Как ты? Будто меня сбил поезд. Но уже лучше. А я нормально. Сергей разбудил. У нас на завтра перенесли встречу, которая должна была состояться через неделю. Срочно нужно кое-что доработать. Ты завтракать будешь? Я уже яичницу пожарила и тосты почти готовы. Да, перекушу и поеду. Куда? В офис. Сейчас доработаю одну программку и там ее протестируем. Я принесу еду тебе сюда. Мы завтракаем, и Влад убегает. Я начинаю медленно убирать квартиру. Постепенно физический труд возвращает меня в нормальное состояние. Когда я домываю пол в прихожей, раздается звонок мобильного. Влад. Зайка, подойди к моему столу и загляни в верхний ящик. Что я там должна увидеть? Черную флэшку. Со шнурком? Да. Нашла? Да. Возьми такси и привези мне ее. Это срочно. У меня есть полчаса для душа? Я вся грязная. Да. Давай, я жду тебя. Неохотно плетусь в ванную. Снова принимаю душ, чтобы смыть пот и грязь. Всклокоченные волосы, которые я с утра не трогала, а просто собрала и сколола заколкой, заставляют меня поскуливать от боли, когда я пытаюсь их расчесать перед тем, как вымыть. Ехать в офис к Владу я не хочу. Но почему-то уверена, что там не будет никаких неожиданных встреч. Я только отдам флэшку и уйду. Пять минут. Да и разве мне грозит чем-то появление там? Муж рядом, все под контролем. Высушиваю волосы, накладываю легкий макияж, чтобы не казаться живым трупом, и выхожу на балкон, чтобы посмотреть на градусник. Июнь выдался довольно прохладным. Сегодня небо заволокло тучами, настолько плотными, что они не пропускают ни одного теплого солнечного луча. Всего восемнадцать градусов. Одеваю строгий жемчужный топ без рукавов, светлую юбку, легкий голубой пиджак с рукавами на три четверти. Вызываю такси, кладу злосчастную флэшку в сумку и всовываю ноги в туфли с открытым носком. В такси играет какая-то попсовая музыка, водитель — немолодой потрёпанный мужичок — с интересом поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Я делаю вид, что рассматриваю за окном мелькающие здания. Офис компании «ИнтреАктив» находится в большом бизнес-центре и занимает три верхних этажа. Я вхожу в фойе. Охранник спрашивает меня о целях моего визита. Не хочу подниматься, поэтому набираю Влада. Я внизу. Спустись, пожалуйста. Не могу. Поднимайся на тринадцатый этаж и зайди в мой офис. Единственная распахнутая настежь дверь. Не ошибешься. Внутренне корчу мину, но делать нечего. В здании безлюдно, это немного успокаивает. Двери лифта открываются, и я в гордом одиночестве еду в офис мужа. Сердце начинает учащенно биться. Когда звуковой сигнал говорит о том, что я приехала, вздрагиваю. Но коридор пуст, нет ни души. Предпоследняя дверь справа открыта, оттуда доносятся неясные голоса. Мои туфли оглушительно громко стучат по полу, вымощенному серой матовой плиткой. В кабинете мужа к компьютеру склонились Славик и Вадим. От облегчения легкая улыбка расцветает на лице. Привет, мальчики. И как это вас угораздило после вчерашнего выйти на работу. Это не нас угораздило, это заказчика перемкнуло, — осипшим голосом отвечает Вадим. Успеваете? Да, если потрудимся до вечера. По крайней мере, мы хоть вечером отдохнем, — добавляет Славик, выразительно глядя на моего мужа. Я непонимающе смотрю на нахмуренного Влада. Он поднимает глаза и пожимает плечами. Мне сегодня нужно будет вылетать в командировку. Куда? Наш заказчик в Китае. Где? — Я ошеломленно моргаю. В Китае. И как же ты туда попадешь? Документы для рабочего визита уже давно готовы, просто дата вылета изменилась. Мне все еще не верится. Вадим улыбается. Везет же! Я бы и сам полетел, — завистливо говорил Славик. А чего ж не летишь? А мне никто и не предлагал, это прерогатива начальства. Ты летишь сам? — спрашиваю мужа. Да. Сделку заключал Вронский, но я отвечаю за разработку программного обеспечения. У них там полетело старое, это и заставило их поторопить нас. Оборудование стоит, они несут убытки. И на сколько дней ты летишь? Не знаю. Как все установлю. Возможно, на неделю. Но это максимум. Тогда тебе нужно собрать вещи. Да, зайка. Я и забыл совсем. Собери мне чемодан. У меня в восемь самолет. Пересадка в Москве. Неудобно, но дело не терпит отлагательств. Что тебе нужно положить? Да самое необходимое. Пару джинсов, штуки три рубашки и сменное белье. Тогда пойду. Уже половина второго. Ты успеешь? Да, не переживай. Там забронирован отель, командировочные уже выдали. Все будет в порядке. Поужинаешь дома? Вряд ли. Перекушу в аэропорту. Выплываю в коридор, ничего не видя перед собой от волнения. Я соберу чемодан за час. Это же не развлекательная поездка. Но Влад впервые едет по делам так далеко. Я чувствую тревогу за него. И за себя. Мне бы не хотелось, чтобы он уезжал. Я боюсь остаться сама с собой наедине. Это подтолкнет меня к ненужным мыслям, к тяжелым воспоминаниям. Я просто буду сходить с ума, не имея возможности на что-то отвлечься. Подхожу к лифту, мысленно составляя список вещей, которые нужно собрать в дорогу и тянусь к кнопке, когда двери неожиданно раскрываются. Он поднимает голову, и я больше не думаю, больше не замечаю ничего вокруг. Бирюзовые глаза ярко блестят, только они кажутся живыми на застывшем, напряженном лице. Я захожу в кабинку. Словно заяц, загипнотизированный питоном. Этот шаг был бездумным, автоматическим. Или нет? Или я всегда подсознательно буду тянуться к нему, буду стремиться навстречу. В тесном, замкнутом помещении вдыхаю знакомый запах одеколона и неповторимый аромат его кожи. Невероятное, сногсшибательное сочетание. Оно всегда действовало на меня и как паралитик, и как стимулятор одновременно. Он смотрит, не отрываясь, и по моему телу начинает пробегать дрожь. Тишина осязаема, она оглушительна. Лифт останавливается, и я понимаю, что мы этажом выше. Наконец, он нарушает неподвижность. Крепко и резко берет меня за запястье и увлекает за собой. Я резко втягиваю воздух в легкие.