Свет не рассеет вашу тьму
От этого некогда великого здания, забытого под слоем бетона и камня, остался лишь просторный погреб. Не менее прекрасный, но уже давно утративший запах терпких вин. Впрочем, место пользовалось популярностью. Старенький проектор тихо жужжал своей единственной лампочкой. На стене застыло круглое пятно света, в котором можно было увидеть двух обнимающихся людей. О популярности этого места свидетельствовали стулья разной степени паршивости. Их принесли люди, которые увидели в уличных плакатах толику несправедливости и, переборов страх, ушли к тем, кто ничего не боялся. Глупая затея. В круг света зашёл мужчина. Смоляные волосы, аккуратно зализанные назад, и кудрявые непокорные брови. Смуглая кожа. Узкая прорезь для глаз, в которых покоилась тьма зрачков, обведённая едва заметной линией ультрамариновой радужки. Глаза его поглощали свет и, казалось, никогда не выражали беспокойства. На лице играла обманчиво мягкая улыбка. Глянцевое чёрное пальто блеснуло наплечниками из стеклянных звёзд. Его тень рассекла обнимающихся по вертикали. Чуть щурясь, мужчина оглядел место преступления. Ему было хорошо известно, чем заканчиваются такие закрытые показы. Хватило секунды, чтобы рассчитать, как быстро подчинённые обыскали каждый угол. И всё же нашли не всё. Точнее, не всех. Не нашли только режиссёра. Смерть забрала его раньше. Мужчина неспешно открыл портсигар и посмотрел наверх. Там на каком-то хиленьком крючке висел человек, в картинах которого отвергалась смерть и царствовала вечная жизнь юности и мудрости. Взяв сигару, человек невольно усмехнулся. И в его мимолётной вольности не было ничего, что можно было бы назвать злорадством или торжеством. Уже не первый год в разных делах мелькали бабины с картинами этого режиссёра. Подобное всегда конфисковывали и просматривали. Он ещё помнил его первый фильм. Хиленький, но для начинающего режиссёра вполне себе. Тогда в человеке, который был окутан светом проектора, зародился интерес. Через его руки проходило много картин "умельцев". Может быть, слава их гремела громче, но напугать она не могла. Человек, умудрённый опытом, знал, что так гремит пустая чаша. Все они были гордецами. В редких случаях - учёными гордецами. Их горячность следовало бы направить в военное дело, но невозможно было в искусство. А висевший был другого толка. У него не было осуждения или призыва к бессмысленному самоуправству. Но ухмылялся он и не потому, что сожалел о его смерти. Нет. Горечи не было. Для режиссёра это был самый лёгкий выход. Такой он сам не смог бы ему подарить. Дело было в другом. Сценарий таких встреч был затёрт до дыр. Смерть была предвестником его появления. Глупцы, впрочем, избегали её. Но они и не были ему интересны.