Глава 1. Кошачий Вой

Это слово ‒ очень фактурное и зудящее. Из-за двух “з” и булькающего “гн” между ними: прозопагнозия. Оно возникло в кабинете невропатолога в сентябре, когда Сона перешла в пятый класс. Низкая лампа на столе резала глаза белизной, потолок терялся в вышине. Сона всё посматривала туда, на тень от старой круглой люстры – там точно пряталась огромная, в человеческий рост, летучая мышь.

«Прозопагнозия». Ей хотелось почесать горло изнутри. Тогда для всех всё стало предельно ясно. Бабушка сказала, мол, вот и хорошо, мы теперь знаем. Мама не сказала ничего, а вечером плакала на кухне, и по квартире плыл резкий запах корвалола. Что изменилось? Сона не могла понять. Зато поняла, что никто теперь  не гоняет её за хлебом в угловой магазин. В школе учителя перестали приставать с тем, что она не поздоровалась с ними на улице. Всё это было так сочувственно, по-особому.

Кроме бабушки. Она не относилась с сочувствием.
Перед Новым годом она пришла к ним домой и громко, горячо отчитала маму, что у Соны сплошные тройки.

‒ Она больна! ‒ хрипло вскрикнула мама, но во взгляде отпечатались стыд и неловкость. И бабушка переехала к ним до весны. С ней переехал её запах, красная с орнаментом повязка на волосы и саквояж губных помад.

***

Бабушкину губную помаду Сона забрала с собой во внезапный побег. Прислонившись к шершавому боку книжного стеллажа, она медленно водила ей в воздухе перед носом, старалась вызвать воспоминание. Закрыла глаза. В темноте на веках росла фигура ‒ безликая и бесформенная. Сона ещё раз провела рукой. Какой-то проблеск в памяти, вспышка, но такая быстрая и неразборчивая, что бабушкиного образа не вышло. Оставалась непонятная фигура, не женская и не мужская, и запах советской помады. Сона выругалась, но всё же аккуратно щёлкнула колпачком и поставила золотистую пулю с выпуклым “L’Oreal” на полку со всякой мелочёвкой: шкатулками, вазочками, статуэтками.

Когда она вот так просто – р-раз, и уже на автобусной станции – пошвыряла вещи в чемодан и купила билет, она не думала ни о чём. Этим утром Сонин мир сузился до двух фраз в простом бумажном письме:

“...Санаторий “Грозный”, из дома с жёлтой лестницей. Крепко обнимаю, бабушка”.

Она хотела сорваться, что-то сделать, кровь кипела. Но стоило приехать, переступить порог, как запал исчез, адреналин выветрился в долгой дороге. Письмо лежало на журнальном столике, в маленькой сумочке с защёлками-рожками. Сона прилегла на продавленный диван в цветочек. Вертелся справедливый вопрос: “И что?”

“Бабушка, наверное, красилась, сидя на самом краю этого дивана”. Спина – пряма и изящна, как спинка её любимых венских стульев. И такая же несгибаемая. Сона как наяву видела, как бабушкина рука в крупных перстнях с негромким чпок открыла помаду – оттенок триста два, “Розовый Лес”. Маленькая Сона всегда мечтала в нём прогуляться. Рука приблизилась к лицу в том месте, где положено быть именно бабушкиным губам, и оставила аккуратный, но решительный след. Сона постаралась собрать другие именно бабушкины черты лица в одну картину, но это было бесполезно. Носы, глаза, какие-то особые уши – всё плавало в киселе и не желало соединяться. Сона, закусив губу, щёлкнула рожками сумки и вытащила стопку фотографий. Она была совсем тощая, потому как людей, которых Сона хотела бы запомнить – или хотя бы вспомнить в какой-то момент – было совсем немного. Мама. Мамин брат, дядя Тоша. Невропатолог Алексей Викторович. Психотерапевт Лада. Бабушка. Когда-то в этой стопке были все до одного одноклассники, учителя, Гоша из третьей гимназии. Эти фото Сона поначалу носила с собой, затем стала оставлять дома, в комоде, а потом выкинула с ненужными бумагами и бесчисленными фантиками от “Пчёлки”.

Бабушку они сфотографировали три года назад, на Сонин день рождения. Крупные серьги, длинное платье футляр бутылочного оттенка. Уши у бабушки были совсем не особенные, глаза – как у мамы, или её брата, или любого встречного. Все они одинаковые. Всегда. Сона должна была привыкнуть за двадцать один год, но каждый раз разочаровывалась, как в первый.

Зато дом не разочаровал – такой же, каким она его запомнила в детстве. Старый, до самой крыши полный вещей, уютный, спокойный. Запах – стойкий, из глубин давности. Если бы парфюмеры «Деметра» решили создать аромат этого дома, он бы назывался «Приглушённый секонд-хенд».

Когда-то он принадлежал санаторию, но тот переживал не лучшие времена, и «Дом с жёлтой лестницей» выкупил чиновник из местного самоуправления. А потом подарил его бабушке в знак большой любви.

Утром Соне пришлось преодолеть пролёт в тридцать жёлтых ступеней, чтобы добраться до дворика и главного входа в дом, и понадобился бы ещё бросок в пятнадцать ступеней, чтобы оказаться на самой вершине холма. Но ей не терпелось войти. Дверь – толстая и белая – открылась медленно, но без скрипа. Короткий коридор со шкафом, направо – большая комната, налево – проходная кухня и застеклённая веранда. Бабушка рассказывала, что с неё хорошо смотреть, как вечерами постояльцы играют в большой теннис. Из гостиной росла деревянная лестница в два пролёта, а на ней, как чаша цветка на стебле, держался укромный второй этаж из двух спален и ванных комнат им под стать – большой и маленькой. Оставив чемодан на первом этаже, Сона первым делом поднялась наверх.
Одна из спален, слева – окнами на лес и подъездную дорожку – была покинута так давно, что в ней совсем не осталось тепла и человеческого следа. Другая – с видом на пляж – ещё дышала размеренно и сонно. Это была бабушкина комната. Сона погладила дверной проём, словно здоровалась и в то же время спрашивала разрешение войти. Кровать с двумя пухлыми подушками-щеками, мягкая скамейка у окна, массивный комод на внезапно стройных, как у балерины, ножках. Зеркало над ним Сона привычно игнорировала. Она легла на кровать, носом в подушку, и в памяти всплыл один из сеансов с Ладой:

– Запахи играют огромную роль в системе распознавания. Поверь, это работает абсолютно у всех, просто чьи-то датчики хуже ловят сигнал. Не переживай – твой мы настроим, как надо.

Лада не обманула: они соорудили целую библиотеку ароматов, в которой Сона могла отыскать всё, что угодно, с закрытыми глазами. Вот, например, запах крапивы, залитой крутым кипятком…

Запах крапивы, залитой крутым кипятком, воцарился в доме вместе с бабушкой. Так пах “банный ритуал”. Летом был сбор крапивы – пока ба не переехала к ним, сбор был одним из немногих поводов собраться всем вместе. Ножницы резали цветущие стебли и прогретый воздух, внезапно радостная мама рассказывала что-то из детства, бабушка дополняла, а Сона смеялась. Не было места обычным пререканиям взрослых, не было места мелким обидам. Всё, что собрали, сушили на большом столе в бабушкиной старой квартире, а потом отправляли крапиву в тканевые мешочки. Ба всегда знала, сколько трав нужно для одного банного ритуала. Мешочки лежали долго, пока не приходил холод, и не наступало их время. В кастрюле кипело, вода наполняла ванну. Летняя крапива заливалась крутым кипятком, и по кухне плыл особый, магический запах. Ба переливала душистую воду в таз и разбавляла холодной. Тогда аромат перемещался в ванную комнату, и Сона, уже намытая и распаренная, опускала чистые волосы в таз. “Для блеска и силы – отвары крапивы”, говорила бабушка, черпая воду и поливая голову внучки, как при крещении. А потом, с тюрбаном на голове, Сона сидела на кухне и пила чай с чабрецом и лимоном. Это бабушка называла “здоровье внутри и снаружи”. Мама лимон не любила, но добавляла мёд, и они сидели и болтали. Время, когда они оставались втроём, было самым чудесным.

Именно запах крапивы – тонкий и отчего-то тревожный – Сона ощутила, когда маме позвонил бабушкин ухажёр. “Мой Григорий”, называла его ба. Все они были её, за всеми она приглядывала, словно за птенцами. И их связь навсегда разорвал один единственный телефонный звонок.

Григорий принёс дикую, неправильную новость. Сожалел – искренне, от всего раненого сердца. Обещал не бросать их с мамой.

– Спасибо, – выдавила мама и положила трубку, окаменев. Сона была уверена, что и наощупь она окажется твёрдой, холодной, безжизненной. Молчание густело, от него кружилась голова. – Теперь я сирота.

Будто камень ухнул в воду. Сона вдруг почувствовала себя неправильно взрослой, неправильно огромной и значимой рядом с маленькой брошенной мамой. Всё, что она могла сделать – съёжиться ещё больше или всей своей взрослостью и огромностью заслонить маму от всего. Как это делала ба.

Так что они обнялись и не двигались – мама сидела, Сона стояла рядом, согнувшись, – глядели в окно, на тёмно-синее закатное небо, и видели в нём каждая своё горе, щемящее и необъятное.

***

Теперь, лёжа на кровати в “пляжной” спальне, Сона перечитывала письмо. Это были совсем иные ощущения, чем от электронных писем. Что-то живое, к чему человек приложил руку, то, что запечатлело след его дыхания, тепло пальцев. Ба вложила кое-что в письмо – столько лет прошло, а он всё ещё яркий и такой же корявый, но эти дрожащие линии смотрелись теперь совсем по-другому. Сонин рисунок. Она и мама – здесь, в санатории, под куполом беседки. Сона пристроила рисунок на тумбочке и перевернулась на спину, а письмо подняла над лицом.

Привет, зайчик!
К тому моменту, когда ты прочитаешь это письмо ‒ бьюсь об заклад, ‒  мы успеем ужасно соскучиться друг по дружке. И я бы очень, очень хотела отпраздновать двадцатиоднолетие любимой внучки. Это ужасно несправедливо, но жизнь всегда корректирует наши планы, этого не избежать.
Я знаю, что письмо ‒ не лучший способ поговорить открыто и с глазу на глаз. И уж точно не лучший способ поздравить с днём рождения. Знаю, после всего, что произойдёт, вы с мамой будете расстроены, даже будете злиться на меня. И это совершенно справедливо, я бы тоже была ужасно зла. Но я не нашла в себе сил признаться вам, что такая несгибаемая и невыносимая дама, как я, совсем скоро оставит вас. Просто знайте, что я любила вас обеих.
Но не будем об этом. Письмо задумывалось жизнеутверждающим.
В последние месяцы я очень много гуляю и много думаю ‒ атмосфера, знаешь ли, способствует. Ну и чиновник в поклонниках не помешал. Это я всё шучу, конечно, будь мой Григорий хоть сторожем, хоть менеджером ‒ всё одно, человек он потрясающий. Что-то многовато я думаю и отвлекаюсь.
Сона, я часто вспоминаю твоё детство, твою неудержимую, иногда совершенно безумную фантазию (невероятно горжусь, потому что она явно передалась по моей линии), удивительные истории, которые ты сочиняла на ходу, безо всяких усилий. Мне так не хватает твоей непосредственности и лёгкости. Знаю, что и тебе тоже ‒ ты попросту не разрешаешь им быть, не разрешаешь себе быть. Пожелание, которое я хочу тебе дать, я бы сама хотела услышать в твоём возрасте.
Не стыдно быть той, кто ты есть. Любой, кто заставляет тебя стыдиться и играть роли, не достоин твоего внимания. Люди долгие годы живут, не зная себя, и знакомятся только к старости, потому что важность этого действия всегда опаздывает, всегда является в последний момент. Тогда-то старики и жалеют о впустую потраченных годах, когда они не знали, кем были и чего хотели. Поэтому я не просто желаю, а настаиваю ‒ не теряй ни дня, узнавай себя прямо сейчас.
Может. это не то, что бы ты хотела от меня услышать, а тем более в день рождения: слишком по-стариковски, мемуарно и вообще. Но это моё искреннее пожелание, так что прислушайся к надоедливой бабке.
На этом я могла бы закончить, но надоем тебе ещё немного ‒ у меня есть необычная просьба.
Не думай, что я совсем выжила из ума или шучу. Нет, я говорю это вполне серьёзно, в здравом уме и твёрдой памяти: я приглашаю тебя на “поиск клада”. Помнишь? В детстве ты обожала эту игру, и никто не мог сыграть в неё лучше меня. Мне будет приятно думать, что ты и вправду приедешь и отыщешь мой небольшой, но ценный подарок. Естественно, я всегда играю по правилам ‒ даже с такой большой девочкой. Поэтому даю первую подсказку, а дальше ты уж знаешь, что делать.

у высоких холмов,
в долине снов
мы с тобой не спим
и в окошко глядим,
в двухэтажном домишке
храним одну книжку
и за лесом с котами бдим.

С днём рождения, зайчик!
Санаторий “Грозный”, из дома с жёлтой лестницей.
Крепко обнимаю, бабушка.

Стишок был легкомысленный и по-детски наивный, но Сона не улыбнулась. Она знала, что исполняет последнюю волю – замысловатую и необычную, но всё же последнюю волю. У неё было письмо, не предназначенное для маминых глаз – иначе зачем было прятать его в книжку-шкатулку, которую Сона сама сделала для ба? У неё был пустой дом, оформленный на бабушкино имя… Игра, это так в духе бабушки, что ничего лучше и не придумаешь. “Только фокус с исчезновением, он, будем честны, удался тебе особенно хорошо”.

Она почувствовала, что закипает, рывком встала с кровати и открыла окно, проветрить комнату и голову. Внизу оказалась маленькая смотровая площадка, вся в тени деревьев. Сона подумала, что выйти туда можно только из дома – где-то в гостиной должна быть дверь.

Она и вправду была там – узкая и невысокая. Сона нашла её наощупь: под лестницу едва проникал свет, крохотное пространство было забито разными ненужностями. Рукава ничьих курток и плащей осторожно трогали Сону за спину и плечи. Она безнадёжно дёрнула круглую ручку с гравировкой: Страну Чудес заперли на замок. Ей следовало поступить так с входной дверью. Эта мысль вспыхнула и померкла, Сона даже успела её осознать. Зато человек в коридоре успел откашляться и постучать о шкаф:

– Тук-тук!

“Господи, это и правда надо было озвучить?”

– Вы кто? – Мысли вращались вокруг телефона на столике, а столик был ровно между ней и толстым человеком. Он носил кепку, но Сона не могла понять, женщина ли это с прокуренным голосом или мужчина. Санаторская униформа всё только ухудшала.

– Простите, ради бога, дверь была не заперта, а Гриша, вроде, не говорил, что кто-то приедет.

Сона напрягла память. Теперь ей казалось, что Григорий упоминал какого-то знакомого сторожа в “Грозном”. Значит, мужчина. Он, тем временем, бочком вошёл в большую комнату, взглядом просветил саму Сону и её чемодан. Ей правда невольно пришла мысль, что он видит всё насквозь.

– Я Илларион Семёнович, старший охранник. Ещё раз простите, что прямо-таки ворвался к вам, но такая уж моя прямая обязанность, следить за всем. – Он развёл руками, показывая, как неловко себя чувствует. Сона с опозданием поняла, что от неё ждут объяснений.

– Нет, это вы извините. Наверное, надо было сразу к вам зайти. Я Сона, Григорий Васильевич вряд ли обо мне рассказывал, но…

– А, так вы, должно быть, внучка его зазнобы! – Слово было такое странное и старое, что Сона внутренне споткнулась и потеряла нить разговора. Илларион Семёнович медленно кивнул: – Да, вы очень похожи на свою бабушку.

– Правда?

– Естественно, неужели вы сами не видите разительного сходства? Что-то такое внутреннее, никак слов не подберу. И взгляд, конечно...уши, да!

“Издевательство!” Но охранник не мог знать о её заболевании, так что Сона кивнула и вежливо улыбнулась. Все эти “тук-туки” с “зазнобами” и странные комплименты, видимо, были для него привычными и естественными.

– Странно, конечно, что Гриша не позвонил, не предупредил. – От неловкости и следа не осталось, Илларион Семёнович подмигнул Соне, как старой подруге. Она подумала, что он из того сорта людей, для которых друзья друзей – и его друзья тоже. – Вы не думайте, я, если б знал, что у него будут гости, прибрался бы хоть чуть-чуть, ревизию в холодильнике провёл.

– Он забыл, наверное, мы с ним всё так быстро решили, – соврала Сона, не отводя взгляд. – А продукты я наверху куплю, там вроде гипермаркет где-то недалеко.

Он замахал руками:

– Нет, нет, и речи быть не может! Вот вам охота через весь лес тащиться. И цены задраны выше крыши, а по качеству-то что, спрашивается? Нет, вот что мой дед тут работал, что отец, и я сейчас – всегда заказываем проверенное, и молочку, и фрукты. К нам раз в неделю грузовик приезжает. Так что, Соночка, не выдумывайте, я ещё успею на вас заявку сделать, завтра утром уже всё привезут.

Ей не хотелось соглашаться, но и портить отношения с другом Григория не хотелось. Сона пообещала занести список продуктов ему в сторожку. Разговор провис. Илларион Семёнович рыскал по сторонам в поисках вопроса или истории, и Сона уныло думала, как его спровадить. К счастью, вмешалось мелодичное щебетание смартфона. С экрана улыбалась мама времён их совместной жизни с бабушкой. Сона зажала телефон между плечом и ухом, всем своим видом показывая – как бы ей не хотелось, душевную беседу придётся отложить, звонок важный и срочный. Илларион Семёнович понимающе шаркнул, шёпотом напомнил о списке и закрыл за собой дверь.

– Не представляешь, как я рада, что ты позвонила!..
– А моё состояние ты себе представляешь?

Сону обдало жаром.

– Обеденный перерыв, беру телефон в руки – и здрасьте. Нет, спасибо, конечно, хоть написала, а то от полиции всё узнавать как-то… – Она всхлипнула. Сона не могла этого чувствовать, но знала – от мамы сейчас пахнет корвалолом. – Я ведь чуть с ума не сошла. Не знала, кому и позвонить.
– Мне можно было позвонить, – сообщила Сона. Она стояла на месте, но вся подпрыгивала и мялась от волнения, как первоклассница. Она этого даже не замечала.

Мама замолчала: то ли пыталась понять, как такое простое решение не пришло ей в голову, то ли думала, что высказать нерадивой дочери. Наконец, динамик взорвался:
– Неужели ты не могла нормально со мной поговорить? То есть, Сон, прости, но это какое-то наплевательское отношение. Я тебя оберегаю, буквально из кожи вон лезу, переживаю, как бы не случилось чего. А вот это как тогда понимать? Мол, а будь, что будет, убегу всем назло! Какой-то подростковый бунт? Ты же у меня рассудительная девочка, что за бред?

Сона нашла в себе силы сдвинуться с места, и теперь пружинила туда-сюда по короткому коридору, пропуская через себя мамино выступление. Попадались знакомые реплики: наплевательски; я стараюсь, как лучше; пойми, наконец; это не шутки. И про болезнь она тоже сказала, в тысячный раз. Сона перешла в большую комнату, поглядела в окно.

– Дяде Грише тоже достанется, уж поверь. – Сона встрепенулась. – Он такое отношение от твоей бабушки перенял, она тоже думала, «а что такого? Пусть погуляет допоздна. А что такого? Пусть съездит в Москву с классом!» Кто бы из твоих учителей знал, как тебе помочь в случае чего? Да! Никто! – Мама перевела дух. Возмущение сходило на нет, Сона слышала, как его вымещает усталость. – Ладно, в общем. Ты могла бы просто извиниться, в конце концов. Но это я уж так, к слову… Приеду, заберу тебя после работы.
– Что? Нет! Я хочу остаться!
– Вы, барышня, из дома сбежали, не забывайте.
– Мне двадцать один год и я оставила тебе сообщение. В полиции только посмеются. – Сона опешила от собственной резкости. К щекам прилила кровь. – Извини, что так вышло, мне правда жаль. Но мне нужно побыть здесь совсем немного. Знаешь, воздухом свежим подышать.
– Мне приехать? – сходу уточнила мама. – Так нам обеим будет спокойнее, я могу взять работу на дом, будем гулять до обеда.
– Да, здорово, конечно… Вот только… – Сона зубами содрала частичку обветренной кожицы с губ. Кисель, медленно заполнявший голову, мешал соображать. – Только я читала, что иногда нужен раздельный отдых, понимаешь? Это из книги по психологии.
– Раздельный отдых? Не на работе ведь, как друг от друга устанешь!
“Какая ты непробиваемая”
– Я тогда лучше Ладе позвоню, – сказала вдруг мама. – У тебя опять, видимо, какие-то эти периоды…непонятные. Может, у неё будет место на вечер. Ты же ноутбук взяла?
– Да, но…
– Вот и хорошо. Посмотрим, что скажет специалист. – В её голосе звенела непоколебимая уверенность: стоит немного подождать, и авторитетное мнение подтвердит её правоту. Ради такого мама была согласна переночевать на разных концах города. Она оттаяла: – Ладно, не буду откладывать в долгий ящик. Напишу Ладе и перезвоню, когда ответит. Пожалуйста, держи телефон под рукой. Всё, побежала, и без того уже поесть не успеваю нормально. Давай, целую.
– Целую. Буду ждать звонка!

Экран потух. Сона чувствовала себя так, словно её выпотрошили, как мягкую игрушку. Дверь под лестницей уже не привлекала. Ничего больше не привлекало.

Сона “провела ревизию” в холодильнике и ей пришлось признать, что и вправду лучше было бы предупредить охранников или взять хоть что-нибудь из дома. В чемодане были только дорожные печенья, а на кухне – бесчисленное количество травяных чаёв и две банки кильки в томате. Утро с грузовиком, полным еды, казалось бесконечно далёким. Илларион Семёнович был прав ещё кое в чём – дом истосковался по влажной уборке. Сона мялась из комнаты в комнату, стараясь отвлечься, рассеянно собирала в большой таз тряпки, средства для очистки стёкол, плиты... Но в голове снова и снова крутился разговор с мамой, а список для Иллариона Семёновича мельтешил перед глазами, хотя ещё даже не существовал. При мысли о том, что придётся идти в сторожку и с кем-то разговаривать, сжимался пустой желудок. Сона заранее начала потеть от волнения. Когда идиотский список уже разросся настолько, что заслонял остальные мысли, Сона вырвала страничку из пустой тетради, которую нашла в шкафу, и набросала самые важные пункты: хлеб, батон, пакет молока, упаковка яиц, макароны “рожки”, три овсяные каши “Минутка” и пачка сосисок.

Потом она долго ходила от окна к окну, теребя несчастный тетрадный лист. Все пенсионеры, должно быть, либо грелись на пляже в последние тёплые деньки, либо ушли на физиопроцедуры. Дорожки внизу пустовали. Стараясь побороть наплывающий страх, Сона надела кеды и вышла. Будка сторожа была совсем недалеко, рядом с крытым бассейном. У входа резвились пластиковые дельфины. Сона уже поравнялась с ними, как из сторожки вышли трое. Двое толстых и кто-то худощавый, но все в санаторских униформах. У Соны вспыхнули щёки. “Если что, он меня окликнет, он меня окликнет, если что…” Паника поднималась к горлу, угрожая затопить. Как в дурном сне, неведомая сила подталкивала её вперёд. Шаг, ещё один. Трое у сторожевой будки обернулись на неё, но ничего не сказали. Сона продолжала идти, судорожно пытаясь вспомнить, чем мог отличаться Илларион Семёнович. Он был выбрит, но они все были выбриты. Он носил кепку, как и все. Он был полноват, как эти двое. И тут ей в голову пришла гениальная в своей простоте мысль. Остановившись в нескольких шагах от охранников и не смотря ни на кого и на всех одновременно, Сона произнесла:

– Добрый день! Где можно оставить список продуктов?

Один полный упёр руку в бок, а другую протянул к ней:

– Славно, славно, Соночка! Давай мне, я внесу всё в заявку.

Сона почувствовала себя так, словно её вытащили из-под завала. Звякнул телефон. Сообщение от мамы: Позвонить не могу, уже работаю. Лада согласна на семь. Блеснула хрупкая надежда на то, что психолог одобрит её маленькое путешествие – пусть и не напрямую. Сона отдала Иллариону Семёновичу лист и уже собиралась идти, как он с улыбкой произнёс, ткнув полного приятеля локтем:

– Мы тут все как под копирку, да?

Это должна была быть дежурная шутка. Пустяковая, чтобы завязать очередной бесконечный и пустой разговор. Но это был провал. Сона не помнила, как добралась до дома, но успела закрыть за собой дверь и доковылять до большой комнаты. До этого она не замечала, сколько там отражающих поверхностей, в каждой – мельтешение её рук, лица, тень волос. Сона прижала ладони к глазам так сильно, что темнота пошла разноцветной рябью. Навалилась тишина, острая, тревожная.

Так бывает, когда смотришь фильмы ужасов: всё замирает, ты знаешь, что вот-вот из-за угла выскочит что-то, что напугает тебя до смерти; и секунды тянутся; и уже хочешь, чтобы напряжение скорее отпустило – пусть выскочит монстр, ты хотя бы увидишь его.

Но Сона знала, что не выскочит никто, не обдаст дыханием. “Никого нет, здесь никого, ты одна, дыши, успокойся”. Но самотерапия не работала. Она чувствовала себя наблюдаемой. Сона распахнула глаза, глядя сквозь растопыренные пальцы на голубые обои в тонкую полоску. Потом завалилась, поползла, стуча коленями по столетнему паркету. Этот стук был тяжёлым боем дедовых часов – медленный, катящийся звук. Ей было противно от самой себя, но она заползла под лестницу, к запертой двери, где не было ни зеркал, ни даже блеска – только спокойствие и запах вещей, и прохладная темнота. Муравей заполз в щель в полу, и Сона слышала, как он топчется там, убегает от неё. Тише, тише, тише. Потом привычные звуки вернулись, словно вата выпала из ушей.

Через несколько минут она выползла на свет, привалилась к дивану, сердце словно билось во всём теле сразу. Мутная синева перед глазами сходила, её резали тонкие солнечные лучи, поглощали старые, пахнущие вещи гостиной. Икры превратились в дрожащий кисель. Голова была ватная, её покалывало и морозило, как затёкшую конечность. Сона приложила ледяную ладонь к потному лбу. Очень давно такого не было. “Надо рассказать об этом Ладе перед сессией. Нет. Тревожить нельзя не писать, так сказать. Просто приступ. Просто они были слишком одинаковые, вот и всё. Возьми себя в руки, что за тряпка! Надо отвлечься...уборка, да.”

Солнце здесь заходило раньше – из-за холмов. Едва краски сгустились, заголосили коты. Санаторий зажёг фонари, и мягкий рассеянный свет падал на теннисный корт и извилистые дорожки. Сона чувствовала приятную усталость в мышцах. Дом ещё не сиял чистотой, но выглядел гораздо опрятнее и свежее. Сона тщательно пропылесосила на обоих этажах, прошлась мокрой тряпкой по перилам лестницы, подоконникам, комоду пляжной спальни. Она решила, что спать будет именно в этой комнате. Ей очень нравились старые окна из выкрашенного белым дерева. Она часто видела такие, только пластиковые – вроде бы, они назывались «французскими».

Никаких книг она с собой не взяла, но прихватила парочку томов из большой комнаты и пристроила их на комоде, рядом с сухоцветами в прозрачной вазе: чтобы интерьер выглядел живее. Плед крупной вязки, наоборот, отправился вниз, на кресло у окна, а графин с водой из кухни пристроился у кровати. Бабушкино письмо Сона убрала в тумбочку, переживая новую для неё смесь эмоций: боязнь его трогать, вину, где-то далеко – любопытство и азарт. Пара одинаковых белых футболок, свитер, бельё и цветастая юбка-солнце перекочевали в узкий шкаф в спальне. Ноутбук занял почётное место на широком подоконнике. Разбор полок с безделушками и книжный шкаф Сона решила оставить на завтра и занялась кухней. Там обнаружилась коллекция эфирных масел, и Сона с удовольствием капнула смесь “Апельсина” с “Можжевельником” в таз с водой.

“Лада бы одобрила эту уборку. Очень терапевтично.” Она ойкнула и быстро глянула на часы, затем убрала таз и средства для мытья в шкаф, поднялась к себе и включила ноутбук. Тёплый электрический свет, что вспыхивал и затухал из комнаты в комнату, действовал медитативно.

Сона подышала на камеру-глазок, протёрла её краешком футболки. Тут же всплыло сообщение: “Привет. Отпишись, если готова начинать”. Сона быстро напечатала ответ и приняла входящий вызов. Лада сидела у себя в кабинете, на фоне яркого индийского ковра. Волосы, по негласной договорённости, она с первого их сеанса забирала в высокую шишку. Сона подумала, что последний раз они виделись после бабушкиного ухода.

– Здравствуй, – одновременно начали обе и улыбнулись. Сона пожалела, что они видят друг друга через бездушный экран, а не вживую; что она не может почувствовать запах духов и утвердиться – «да, это Лада, мы с ней разговариваем».
– Сона, мы давно с тобой не виделись. Как ты себя сегодня чувствуешь?
Она помнила, что ответить «хорошо» или «пойдёт» – недостаточно. Нужно было быть максимально честной. И открытой, как бы не хотелось.
– Не знаю. – Это было ближе всего к истине.
– Можешь рассказать подробнее?
Тело бросало в жар, будто Сона осталась наедине с незнакомцем. Она медленно помахала локтями вверх-вниз – чуть липкие подмышки – и окончательно смутилась. Со стороны она словно припоминала «танец маленьких утят».
– Честно, я слов не подберу.
– Хорошо, тогда я бы предложила взглянуть на карты. Ты не против?
Сона кивнула. Лада вывела на экран папку с изображениями. «Мне бы их потрогать», разочарованно думала Сона, щёлкая «мышкой».
Эту колоду она сама выбрала на втором или третьем сеансе, сразу после жуткого позора на поэтическом вечере. Соне нравилось её оригинальное название – «Deviant Moon Tarot», – потому что слово «девиантная» было самым полнозначным из тех, которыми она себя описывала. Не сумасшедшая, но и не нормальная, не здоровая. С отклонениями. И карты были под стать – странные люди, фантастические сюжеты. Сона перебирала их, а сама будто заглядывала в собственные сны.

– Вот. – Голая девушка наполовину высунулась из окна, полная луна бдит, а девушка в трансе и не в силах сопротивляться её чарам. А внизу, как назло – восемь острых мечей.
– Можешь рассказать мне про эту карту? Что она тебе говорит?
Сона заправила короткие пряди за ухо, но они тут же прыгнули обратно.
– Да, конечно. Мм… Девушка в полусне. То есть, она не отдаёт себе отчёт, что происходит. Она голая и совсем беззащитная. Её вытаскивают из замка, но она начинает что-то понимать, и она испугана. Потому что знает, что пораниться, что это может быть смертельно. Но и сопротивляться этому не выходит – влечение слишком сильное.
– Очень хорошо, да.
– Мы смотрим на неё как раз в тот момент, когда она должна принять решение – поддаться чарам луны или остаться в замке. Но там очень душно. – Сона не знала, почему произнесла эту фразу. Ей самой словно перекрыли кислород. Она отхлебнула воды прямо из графина на тумбочке.
– Ты чувствуешь духоту, глядя на это изображение? В замке некомфортно, я правильно понимаю?
– Да, это как…вроде, родное болотце, ты из него уже вырос, уже тесно, но уходить страшно.
– Означает ли это, что какая-то твоя часть хочет остаться, а другая – уйти, несмотря на мечи?
Сона прикрыла глаза. Жар понемногу спадал, волнение её покидало. В форточку проникал запах воды и водорослей.
– Да, я словно раскололась на две части. Первая – маленькая, вторая – просто огромная и незнакомая.
– Пожалуйста, продолжай, это очень ценно для нашей беседы. – Лада смотрела прямо ей в глаза, но не было ни осуждения, ни того, что Сона ненавидела больше всего – любопытства её ненормальностью.
– Так, маленькая девочка живёт в этом замке, в высокой башне. Ей хорошо и сытно, потому что её семья позаботилась, чтобы у неё всё было.
– Я правильно понимаю, что твоему внутреннему ребёнку спокойно и комфортно в родительском доме?
– Да, да… Но тут это полнолуние… Ночью происходят трансформации.
Сона посмотрела в окно. Кустарники на холме медленно махали лапами. Ей больше не нужна была карта, чтобы рассказать Ладе историю.
– Ночью девочка вдруг поняла, что есть что-то по ту сторону дворцовых стен, что-то за узкими каменными бойницами. Луна зовёт её в лес, это страшно, и трудно, и больно. И она…и я боюсь, что перестану быть девочкой в замке, что мечи изменят меня, что будут раны, которые не залечить. Королевская семья примет меня со шрамами? Захочу ли я вернуться в замок?

Совсем рядом, под окном, снова подали голос коты.

– В королевской семье есть жёсткие правила? – Сона вздрогнула: на мгновение она забыла о Ладе.
– Они для всеобщего блага. Они защищают.
– Но твоему внутреннему ребёнку всё равно от них душно?
– Очень. И она уже оцарапалась о самый близкий меч. Трансформация уже началась, но она ещё не знает: выпасть из окна или вернуться в кровать.

***

Живот протестующе урчал. Сона в который раз открыла холодильник – без цели, просто от нечего делать. Есть кильку без хлеба она не могла, а заедать консервы сладким печеньем было бы уже гастрономическим извращением. Она во второй раз за вечер заварила чай. «Ешь вода, пей вода – сыт не будешь никогда» проплыл в голове мамин голос. Она снова звонила в начале восьмого, узнать, как всё прошло. Ждала, что дочь выдавит сухое «приезжай». В мамином представлении Сона напрямую спрашивала, правильно ли она поступила, что сорвалась непонятно, куда; а психолог также прямо и откровенно отвечала: «Сейчас я расскажу, как нужно было сделать».

– Ну, как всё прошло? – нарочито небрежно спросила мама. Сона уловила дребезжание чайной ложки по краям керамической кружки.
– Хорошо, как всегда. – Она отхлебнула травяной чай и представила, что они вдвоём сидят на их кухне в сумерках. Янтарная лампочка вытяжки – единственный источник света. Монотонно гудит холодильник. За окном с криком проносятся ласточки.
– Так что вы решили-то?
– Это так не происходит. Лада помогает мне самой нащупать, что и как, и я всё равно сама решаю, что делать, и правильно ли то, что я уже сделала.
– Тогда какой смысл, – фыркнула мама, – если с этим ты и без неё справляешься?
– Мне надо получить новый опыт. Анина дочка, кстати, съехала от неё в восемнадцать.
– Ну так там другое совсем! Что ты сравниваешь?

К собственному удивлению, Сона не вскипела. Ей казалось, что с мамой говорит её часть, похожая на уменьшенную копию Лады – начитанная, терпеливая, стрессоустойчивая.

– Лада ведь тебе говорила – прозопагнозия не помеха. Некоторые живут с ней и не подозревают, что больны.
– Всё же у тебя есть проблемы… Ладно, опять старая пластинка. Я поговорила с твоим спецом по трудоустройству, так он вообще обрадовался, мол, отличная практика. – По маминому голосу было ясно, что «спецом» она его явно не считает. – Давай договоримся так. Я позволяю тебе эту поездку, такая маленькая шалость, скажем. А ты будешь держать телефон под рукой, звонить мне и каждый день общаться с Ладой.
– Хорошо, ладно. – Сона была готова на любые условия: впервые в семейной истории они нашли компромисс.
– И ещё: звони мне по видеосвязи.

Часовой сеанс с Ладой немного «разгрузил» мозг. Кисель, забивавший мысли, растворился – вытек, по обыкновению, вместе со слезами перед тем, как беседа закончилась. Сона словно поднялась над самой собой, увидела все проблемы на раскрытой ладони. Этот эффект никогда не длился дольше пары дней, но прямо сейчас Сона чувствовала себя спокойной и собранной, а не взбудораженной, как утром. А ещё ей не терпелось, прямо горело заняться бабушкиной подсказкой.

Она вновь развернула письмо. Когда она ещё баловалась рифмами, им говорили – любое стихотворение раскроется, если прочитать его вслух.

У высоких холмов,
В долине снов
Мы с тобой не спим…

Сона три раза перечитала его, и в конце почувствовала – как винный букет раскрывается и становится ярче, как становятся понятны его оттенки и компоненты, так и простецкий двухстопный анапест раскладывается на смыслы. Сона порылась в сумочке, достала блокнот с карандашом и переписала стихотворение. Потом взглянула на него, повертела, проговорила – и объединила каждую строку стрелками, по рифмам.

– У высоких холмов,
В долине снов

– В двухэтажном домишке
Храним одну книжку

– Мы с тобой не спим
И в окошко глядим
И за лесом с котами бдим

Ба всегда выговаривала ей, что Сона забросила поэтический кружок, ведь талант передался ей по наследству. Сама бабушка даже выпустила пару сборников, последний – не без помощи Григория. Она всегда знала, как сказать точно, коротко и складно. Так что каждое слово детского стишка имело значение. Сона щёлкнула пальцами, сосредотачиваясь. Сначала бабушка говорила о месте. Понять было нетрудно, учитывая, что в конце письма она чёрным по белому дала его название – санаторий «Грозный», а значит, её дом здесь. Две следующие строки вводили её в заблуждение. Сона не могла понять, про какие именно книги шла речь, и почему они важны. Зато триада не спим-глядим-бдим…

Это выглядело, как руководство к действию. «Мы с тобой, значит, я и ба», Сона вскочила и закружила по комнате с блокнотом в руках. «Мы вдвоём глядим в окно. Господи, в доме окон не перечесть. В какое?..» Она остановилась, в очередной раз развернувшись спиной к двери. Она видела пляж, водохранилище и невероятно красивое небо через окно бабушкиной комнаты. «Ну да, вот дура. Я же в её спальне. Мы вместе смотрим»

Сона облокотилась о подоконник – как раз сходил последний свет с тёмно-синего полотна неба. Оно сливалось с водохранилищем, и вскоре только травянистые островки давали знать, где что. Луна была огромная, но ещё не идеально круглая – пик должен был наступить дня через два или три.

Я вечером с трубкой сидел у окна…

«Откуда я вообще это взяла?». Но со второй строчкой пришло воспоминание – этим стихотворением она открывала школьный конкурс талантов.

Я вечером с трубкой сидел у окна;
Печально глядела в окошко луна;
Я слышал: потоки шумели вдали;
Я видел: на холмы туманы легли…

Дальше не вспоминалось. Сона знала лишь, что это стихотворение барона Антона Дельвига. Но этого было достаточно, чтобы прочувствовать красоту санаторской ночи.

Крик.

Совсем как человеческий. Сона вздрогнула, но это был всего лишь кот. Он бегал в тенях на смотровой площадке. Сона отрешённо следила за ним, скользя взглядом по холму, скамейке, аккуратным уличным плиткам… Кот подходил ближе к стенам, нюхал землю – искал, не обронил ли кто какой кусочек. Взгляд скользил всё ниже, пока не упёрся в деревянную раму окна.

И Сона рассмеялась. Это было так очевидно и так по-дурацки, что она не сдержалась. Каждое слово имело значение, да. И смотреть ей нужно было в окно. Потому что там, между двух стёкол, в шелухе прошлогодних листьев лежал ключ на шёлковом шнурке. «Это всё на грани фантастики», думала Сона, открывая раму под аккомпанемент кота. «Ба, ты просто волшебница, просто волшебница…» Конечно, она уже знала, от чего этот ключ. Просто знала, без всяких объяснений. Потому что всю жизнь они понимали друг друга с полуслова.

Дверь в Страну Чудес открылась с натужным скрипом, оставив после себя полоску грязи. Сону накрыла эйфория, словно она уже нашла клад. Вещи под лестницей – до этого просто бесформенные груды – обрели лицо. Коробки, подписанные чёрным маркером. «С дачи», «Сервиз. Квартира», «Сонина кроватка». Две куртки – санаторские униформы, длинный плащ-дождевик, мужское пальто. Его полы, все в шерсти, прикрывали что-то, и у Соны вдруг чаще забилось сердце. Домик-сундук, который ба давным-давно привезла из Польши. Сона протянула руку…

Серый кот – гибкий, тёплый призрак – возник на пороге. Сона вздрогнула, но тут же разулыбалась.

– И за лесом с котами бдим, конечно же! – Она опустилась на колени и поманила его. Кот словно ждал приглашения. Он уверенно вошёл в дом, не отрывая взгляд от Соны. Правый глаз – наискосок, от брови до носа – пересекал тонкий старый шрам.
– Да ты, наверное, задира. – Кот был огромный, как две капли воды похожий на мейн-куна старого образца: из тех, у кого лицо всегда очень взрослое и недовольное. Длинные лапы он ставил, как танцор балета, навыворот и на одной линии. – Породистый, вроде, да? Что же с тобой произошло, задира?

И кот начал вести свой рассказ.

Это происходило когда-то, на исходе дня. Небо над головой было жёлтое, как подсолнух, а ближе к горизонту багровело свежим синяком. Тогда из леса пришло чудовище. Спустилось с холма под оранжевым небом, и трава за его спиной стыла от озноба. Он прошёл через старую калитку и ступил на дорогу. А она вилась, как лента, к воде, которую чудовище хотело отравить. Оно не отбрасывало тени, но вся темнота предметов тянулась к нему. Может, у него и были рога, но ничего общего с лесом оно не имело. Чудовище было ошибкой.

Страшные были сумерки. Свет долго боролся с ночью, но как только последний луч погас, и нас обступила холодная темнота, мы ринулись в бой. Никому не видимый и не слышимый... Может, только дому с жёлтой лестницей, но там некому было смотреть. В тот вечер на многие километры вокруг разносился кошачий вой, мы же слышали только утробное, гулкое рычание пришлеца.

Деревья стонали, камни била дрожь, вода в море замерла. Луны всходили и заходили, а мы всё боролись, и на исходе того дня, в сумерках, одолели чудовище, много лет назад оставившее мне этот шрам.