Большие лужи.
Современное искусство всегда отличалось от искусства прошлого времени. Противоречивость искусства двадцатого века состояло в том, что начали появляться различные виды и направления. Живопись отличалась разнообразием, поиском новых форм, возникновением неординарных течений. Люди всегда стремились открыть что-то новое и необычное, чтобы принести новизну в их жизнь. В каждом десятилетии что-то менялось, и чтобы поспевать за этими изменениями, люди пытались приобщиться к чему-то новому, впоследствии самостоятельно открывая что-то новое. Различные виды и направления в живописи, новые направления в музыке, архитектуре и поэзии. Всё вело к тому, что искусство поднималось на новый, более сложный для понимания уровень.
В один прекрасный день, когда я, наконец, взялся за учебу с этой прекрасной травмой, проходящей через всю ладонь, заведующему нашей кафедрой взбрела в голову навязчивая идея о том, что мы должны «приобщиться к прекрасному» и быть разносторонними личностями.
— Всем быть на завтрашней экскурсии в музей современного модернизма. Кто не появится, поставлю прогул и заставлю писать сочинение на тысячу слов после моих пар на выходные. Я всё сказала.
Это была женщина в возрасте, которая довольно трезво относилась к нашему «миру подрастающих взрослых людей».
Она понимала, что мы гуляем, порой напиваемся в хлам и в этом состоянии можем пристать ко всем движущимся объектам, но в то же время она заставляла нас учиться любыми способами. У некоторых выходило сдавать ей зачеты прямо по смс-кам. Всё было удобно и приемлемо для «подрастающего поколения архитекторов».
— Профессор, подождите!
Черт, что за неугомонная женщина. Мы остались с ней одни в кабинете, когда она уже намеревалась покинуть его и оставить меня взаперти в огромной аудитории. Кучу листов смешались, а на ходу их раскладывать было испытанием.
— Я бы хотел сдать свой проект, подготовленный в качестве итоговой работы за семестр. Я старался, правда. Не пил и не ел несколько дней и старался сделать всё на отлично. Только в последний момент маленькая неосторожность, последствием которой стала корявая подпись работы.
Я поднял свою левую руку вверх и показал забинтованную руку. Она была огромной. Не в том плане, что она опухла от пореза, а в плане количества бинтов. Красный был замотан первым и весь окровавленный. Я не хотел его снимать, так как это был единственный признак всего непонятного и мистического в последние недели моей жизни. Дальше следовали белые бинты, которые впитали в себя сочившуюся кровь.
— Луи, что за пятна на первых листах? Тебя ранили в перестрелке, пока ты выполнял чертежи и вводную часть?
Она стояла и просматривала листы, немного помеченные моей третьей положительной. Всё было хорошо, но эта мелочь явно смутила эту даму, которая видела немало раскрашенных работ.
— Моё боевое ранение кровоточило, когда я дописывал работу. Больше такого не повториться, я вам обещаю.
Я улыбнулся ей, и у моих глаз появились небольшие складки. Не люблю их, всегда старался от них избавиться и не улыбаться вообще. Не понимаю, зачем дарить людям частичку своего счастья, если в большинстве случаях ты получаешь в ответ холодный взгляд и презрительное выражение лица? В ответ последовал довольно длинный монолог об осторожности при использовании острых предметов и о том, что полное восстановление придет не скоро. Плевать, лишь бы мои родители об этом не узнали. Сынок, который только и делает, что тратит деньги и шатается по клубам, начал учится. Это казалось дико странным и привело бы маму в шок. Плевать, лишь бы дали спокойно вздохнуть. Они никогда меня ни во что не ставили, не думали о том, что я подаю каких-то надежд или делаю успехи. Нужны деньги? Держи и отстань от нас, лишь бы дышал и был здоровым. С состоянием моего отца, он обеспечил счастье и процветание на три-четыре поколения вперед и просто безбожно доживал остаток жизни.
Кто такой Луи? Да никто, просто плод грешных потех двух взрослых людей, и ничего больше. Но я был нечто большее, чем просто биологическое создание. Я был человеком, застрявшим в лабиринте собственных чувств и эмоций, который был не в состоянии отыскать выход.
На часах 10:30. Будильник то и дело орёт у меня под ухом, но сил встать нет. Сколько звонков я получил от Лиама? Десять? Двадцать? Не в состоянии подняться с постели и идти одеваться. Полчаса до сбора группы в музей. Ужасный факт, но его надо принять, иначе останусь на ещё одну приятную беседу с профессором и получу кучу письменной работы. Встаю с постели и путём долгих усилий пытаюсь найти чистую и не мятую одежду. Обычная черная футболка, джинсы того же цвета и кроссовки. Всё в тёмных тонах. Таких же, как моя душа в данный момент. Пальто, ключи, сумка с тетрадями и старый мобильник. Когда я, наконец, выбираюсь из комнаты в коридор и неуклюжим образом пытаюсь быстро распихнуть всё по карманам, раздаётся сотый звонок от Пейна. Видимо, он уже получил выговор от куратора группы за «своего неугомонного и несобранного друга».
— Где тебя носит? Меня просили передать, что тебя ждут ещё десять минут, и все отчаливают. Я не знаю, где, с кем и сколько в тебе алкоголя, но, черт возьми, ты можешь побыстрее явиться?
Его голос был раздраженным, и казалось, что он первый раз сорвётся на меня за столько лет дружбы.
— Сейчас пытаюсь пробежать весь корпус, и ты меня достаточно сильно отвлекаешь, солнце. Не успеешь моргнуть, как моё создание появится рядом с тобой.
Я нажимаю кнопку «отбой» раньше, чем он успеет что-то сказать, и, расталкивая студентов, отходящих от безостановочного питья алкоголя, начинаю свой путь до назначенного места.
Как бы вы восприняли тот факт, что на вас чуть не грохнулось три картины, и пролили газировку? И всё это за первые пятнадцать минут пребывания в этом чертовом музее. Духовное развитие никак не получалось, поэтому я просто сидел с Лиамом в буфете и потягивал из трубочки молочный коктейль. Люблю молочные коктейли за их вкус, отличающийся от нормального молока. Это ведь и мороженное, и взбитые сливки в одном. Если бы меня попросили выбрать один вкус, то я бы назвал ваниль. Классика никогда не выходит из моды.
— Как твоя рука?
Лиам забавно пытается выдуть всё клубничное мохито разом, ища на дне трубочкой клубнику. Меня жутко забавляет его выражение лица, когда он на чём-то сосредоточен.
— Ты говоришь о порезе во всю ладонь? Да ничего, спасибо, что спросил, пока что он не так сильно болит. Хожу на перевязки и в скором времени сниму эту ужасные бинты.
Всегда удивляло то, как Пейн умел заботиться о близких. Буквально каждый выходные, когда я ездил к нему домой, я видел, как он помогает своей матери и старается ей во всём угодить. Лиам был человеком с большим сердцем, который умел принимать все новости и давать нужные тебе советы. Он всегда был рядом и никогда не уходил.
— Ты снимешь красный бинт?
Черт, ненавижу такие вопросы. Люди задают их в ненужные моменты, когда я либо ем, либо пью, либо в состоянии: «Что происходит, и кто я такой?». Резко закашлявшись, я поднялся со своего места и бросил на стол двадцатку. Мне хотелось ответить на этот вопрос немного в другой обстановке, так что у Луи Томлинсона, наконец, началось нормальное путешествие по «культурному центру для развития личности».
Какое-то странное представление у людей о красоте в наше время. Им кажется прекрасным разноцветный или тёмный квадрат, розовая груша, висящая вместо лампочки в пустой комнате, какие-то странные черно-белые полоски. Когда человек думает об этом, он уже старый. Отлично. Двадцать лет и пора на покой, это просто замечательно. Пора уже думать о том, что я так и не подарил родителям внуков. Как это печально.
— Луи, куда ты рванул? Мне пришлось ждать сдачу, тут все слишком добрые и чаевые принимают силой.
Лиам запыхался и стоит позади меня, скрестив руки на груди. Он не получил ответ на свой вопрос, но он готов ждать. Мы медленно движемся из зала в зал, не разговаривая, пока не доходим до того момента, когда Пейн не выдерживает.
— Ты мне ответишь или нет?
— Этот бинт — единственное нормальное вещественное доказательство о всех странных вещах, происходящих в моей жизни. Меня всё пугает.
Я ответил ему, и он замолчал. Погрузился в раздумья по поводу моей проблемы. Пусть, ему нравятся такие вещи. Не понимаю, почему он не пошёл на факультет философии, а попёрся в архитектуру? Проектировать мосты — это совсем не то занятие для парня, который любит разгребать проблемы других и рассуждать о жизни.
Картина за картиной мелькали перед моими глазами до тех пор, пока не пришло время ехать обратно в общагу и проводить остаток дня в комнате, дописывая курсовые работы или в сотый раз пересматривая те же фильмы. Когда выход находился в десяти метрах от нас, и куртки были на руках, моё внимание привлекла одна работа. Она находилась в отдельном углу и была освещена множеством маленьких лампочек. Видимо, этой экспозиции выделили отдельное место. На огромном холсте были мазки красок. Голубого, точно небо после долгого ливня. Желтого, словно солнце на восходе. И красного, такого же цвета, как человеческая кровь. Растолкав толпу студентов, мне пришлось ринуться к картине, и дрожащей правой рукой я приспустил белые бинты, чтобы кусочек красного немного выглянул из-под них. Это была полная идентичность. Желтый походил на тот, который был размазан позади моего комода в комнате.
— Чья это работа?!
Я невольно начал кричать, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Меня никто не замечал, пока охранники не начали приближаться.
— Это работа одного из молодых художников вашего университета. Её выставили только из-за того, что у этого молодого человека уникальный дар к творчеству. Он часто проявляет себя на занятиях, и это явилось его наградой за хорошую учебу.
Откуда они-то знают историю картины?
— Как его им...
У вас бывали такие дни, что всё сразу наваливается на голову. Куча проблем, вещей и непонятных событий, которые предвещают о кардинальных переменах в неизвестную сторону. Я вновь увидел ту фигуру. Она удалялась от меня, выходя из огромных стеклянных дверей. Не знаю, что в тот момент творилось с моим разумом, но я рванул вперед за ним, так и не услышав ответ на вопрос.
— Томлинсон, там дождь!
Пофиг, хоть град и снег. Надо разбираться с этой фигней. Огромный ливень заставил меня промокнуть до нитки, как только я сделал глоток свежего воздуха. Хотя я люблю осень, но я не люблю холод. Всё прилипло к телу, а той фигуры не было. Она пропала в пустоту. Сотый промах за день. Слушая музыку дождя, я медленно повернулся и поднял глаза вверх. На небе ни облачка, и оно отливается тем самым чистым голубым цветом.