Ты проблема

Отец Рауля без лишних эмоций подал все необходимые документы — заключения врачей, бумаги с клиники и рекомендации на госпитализацию. Решение казалось окончательным.

Вскоре к дому Лии приехала машина, представители клиники и социальные работники. Они сообщили, что Лию забирают в психиатрическую больницу для дальнейшего лечения и наблюдения.

Родители Хенка пытались сопротивляться, но бумаги были оформлены юридически корректно — без их согласия отказать было невозможно.

Лия смотрела на всё это с пустым взглядом — она чувствовала себя отрезанной от мира, словно её лишали последней надежды.

Хенк стоял рядом, сжимая кулаки, пытаясь сдержать слёзы, но понимал: борьба только начинается.

Лия села в машину, глаза её были полны тревоги и непонимания. Вокруг царила тишина — даже родители Хенка, обычно такие стойкие, не могли найти слов поддержки. По пути в психиатрическую больницу Лия пыталась собраться с мыслями, но внутри всё было как в тумане.

Когда машина остановилась у высокой серой больничной стены, её встретили медсёстры в белых халатах. Войдя внутрь, Лия ощутила холод и отчуждённость — стены казались ей чужими и враждебными.

Тем временем на базе Хенк, Киса, Мелл и Гена собирались вместе, обсуждая, как им помочь Лии.

— Мы не можем просто сидеть сложа руки, — сказал Хенк решительно. — Мы должны найти способ вывести её отсюда.

— Я знаю одного человека, — добавил Гена. — Он поможет нам, но это риск.

— Рисковать придётся, — ответил Хенк. — Ради Лии.

Гена серьёзно посмотрел на друзей и сказал:

— Человек, который может помочь нам с Лией, захочет много денег. Это не просто разговор, это серьёзная сделка.

Киса фыркнул и ответил холодно:

— Я не собираюсь влезать в это. Делать ему нечего, пусть сами решают свои проблемы.

Хенк сжал кулаки, глядя на Кису:

— Если мы сейчас разойдёмся и каждый пойдёт своей дорогой, Лия останется там навсегда. Нам нужно быть вместе, даже если это трудно.

Мелл молча кивнул, поддерживая Хенка.

В комнате повисла тишина. Все понимали, что впереди сложный путь, и выбор каждого сейчас важен как никогда.

Когда Лию завели в одну из холодных, безликих комнат клиники, она начала кричать и сопротивляться. Стены с решётками на окнах, запах антисептика и глухая тишина внутри учреждения давили на неё изнутри.

— Пустите! Я не больна! Вы не имеете права! — закричала она, отталкивая руки медсестры.

Но медперсонал, привыкший к таким сценам, даже не вздрогнул. Одна из медсестёр хмуро взглянула на Лию и, не проронив ни слова, достала шприц с прозрачной жидкостью.

— Успокойся, детка. Здесь все получают своё, — бросила она усталым голосом.

Прежде чем Лия успела вырваться, её крепко прижали к кушетке и ввели успокоительное. Через несколько секунд мир начал расплываться, сознание затуманилось, тело обмякло.

Лия услышала только приглушённое:

— Запиши в журнал: "реактивная истерика, седативный укол". Пост №3.

Дверь за ней закрылась, и комната погрузилась в молчание.

В ту же минуту, когда Лия уже почти теряла сознание под действием укола, дверь её палаты медленно отворилась. В проёме появился Рауль.

Он вошёл неторопливо, с самодовольной ухмылкой на лице, осматривая комнату, словно она принадлежала ему. Его взгляд остановился на Лии, полулежащей на кровати с помутневшими глазами и дрожащими пальцами.

— Ну что, малишка... — протянул он, приближаясь. — Доигралась?

Лия попыталась отвернуться, но мышцы уже почти не слушались. Он сел на край кровати, наклонился ближе, с издевкой в голосе:

— А я ведь говорил. Ты думала, что сможешь всё разрушить сбежать от нас, прикинуться героиней? Нет, детка. Такие, как ты, в конце концов оказываются именно здесь.

Он выпрямился, взглянув на монитор с записями у изголовья:

— Здесь ты будешь послушной. А если нет... я прослежу, чтобы тебе стало ещё хуже.

Он наклонился ближе, прошептав почти ласково:

— Добро пожаловать в новый дом.

Затем резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Хенк стоял у стойки администратора клиники, сжимая в руках справку и свой паспорт. Он уже третий раз за день просил пустить его к Лии.

— Я её брат. Мне просто нужно убедиться, что с ней всё в порядке, — говорил он сдержанно, но в голосе дрожала ярость.

Врач, мужчина лет сорока с холодными глазами и форменной халатной безэмоциональностью, поднял взгляд от монитора:

— Пациентка Лия Мирнова находится в изолированном блоке. Временный статус — «ограниченный контакт». Посещения запрещены даже по записи.

— Почему? — резко спросил Хенк. — Кто это решил? Она что, заключённая?

Врач с равнодушием пожал плечами:

— Решение принято с учётом диагноза и общего состояния. Девушка проявляла агрессию, истерику, нарушала правила режима. Это стандартная процедура.

Хенк подался вперёд:

— А если я всё равно пройду?

— Тогда мы вызовем охрану, — спокойно ответил врач. — Это будет записано как попытка вмешательства в лечебный процесс. Последствия будут для неё, не для вас.

Хенк выдохнул сквозь зубы, сжав кулаки. Он чувствовал, как внутри всё закипает. Он знал, что Лия не агрессивная. Она просто сломана. И кто-то делает всё, чтобы её не отпустили.

Он вышел из клиники, но в голове уже строился план: если через дверь не пускают — он найдёт другой путь.

Каждый день для Лии превращался в пытку.

Утром — яркий свет в лицо. Металлический скрежет ключей в замке. Холодная каша, сквозняк в окна. А потом — пустота. Камера без зеркал, с одной кроватью и белыми стенами. И тишина, которая глушила мысли.

А потом наступал момент, которого она боялась больше всего.

Открывалась дверь, и в палату входил Рауль.

— Ну как ты тут, малишка? — спрашивал он с насмешкой, подходя слишком близко. — Кричишь? Плачешь? Думаешь, кто-то тебя спасёт?

Лия отодвигалась в угол, цепляясь за простыню, шепча:
— Уйди... Пожалуйста...

Рауль ухмылялся и продолжал:

— А помнишь, как ты была гордая? А теперь — тень. Никому не нужная тень.

Когда он уходил, медсестра уже стояла у двери со шприцом. Лия даже не пыталась сопротивляться. Руки дрожали. Губы тряслись.

— Это для твоего же блага, — механически произносила медсестра, вонзая иглу.

Каждый укол превращал Лию в ещё одну молчащую оболочку. Каждая ночь приносила кошмары, от которых она просыпалась с криками. И всё повторялось. День за днём.

Она больше не знала, где реальность. Лишь в голове звенел один вопрос:

«Почему они не приходят?.. Где Хенк?.. Где хоть кто-нибудь?..»

Время в клинике для Лии потеряло всякий смысл.
С утра её будили резким светом и холодом. Говорить нельзя. Плакать — бесполезно. За любое «не так» — укол, за любой крик — изоляция. Она уже не считала дни. Сколько прошло? Неделя? Месяц?

Она сидела на кровати, обняв колени. Холодная серо-белая комната. Больше ни звука, кроме её дыхания.

Лия почти не чувствовала себя живой.

Иногда она шептала себе под нос:

— Я Лия Мирнова. Мне семнадцать. Я... рисовала раньше. У меня был брат. Хенк. И... Киса... они были...
Но с каждым днём слова казались чужими.

Иногда ночью она вспоминала пляж, базу, шум смеха, вкус клубничного пива. А потом — холод. Шприц. Боль. Рауль, сидящий на краю кровати с кривой усмешкой.

— Малишка, ты же сама хотела быть героиней?
Она больше не могла плакать. Слёз не было. Только внутренняя пустота. Она смотрела в потолок, как будто он мог дать ответ. Иногда видела мамино лицо — но оно исчезало.

— Я просто хочу домой... — прошептала она однажды, но ответа не последовало.
Никто не пришёл. Ни мама Хенка. Ни Гена. Ни Киса.

Она была одна.

На базе стояла тишина. Ребята сидели полукругом, молча, каждый погружённый в свои мысли. На столе лежал блокнот, в котором Гена записывал суммы:

— Я могу вытянуть тысячу... Может, полторы, если продам велик.

— У меня триста, — сказал Мелл, скрестив руки. — Родители не дадут больше.

Хенк молчал, сжимая в руках телефон. Он проверял каждую секунду: не написал ли кто из клиники. Не пришло ли хоть какое-то письмо. Хоть что-то...

И в этот момент дверь резко распахнулась.

Вошёл Киса.

На губе — свежая кровь, под глазом — синяк. Из рукава свисала рваная ткань. В руке — сверток. Он не сказал ни слова, просто бросил его на стол.

Купюры рассыпались веером. Там было не меньше 30-40 тысяч.

— Где ты взял?.. — ошарашенно выдохнул Гена.

Киса плюхнулся на диван, достал сигарету и зажигалку.

— Там, где давно не хотел бы снова быть. Но Лия не будет там одна.
Он зажёг сигарету, глядя прямо в глаза Хенку.

— Вы говорили, что нужны деньги. Вот они. Теперь думай, брат, как вытащить её. Пока она ещё... живая.

Наступила тишина.

Гена только выдохнул:

— Ты что, снова...?

Киса перебил:

— Не спрашивай. Не делай из меня героя. Просто... больше не хочу видеть, как она умирает в тишине.

Гена молча смотрел на стол, потом на Кису. Он всё ещё не мог поверить:

— Сорок, Карл... Сорок штук! — пробормотал он. — Киса, откуда?

Киса затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым, облокотившись на спинку дивана.
Он говорил тихо, но в каждом слове чувствовалась злость, усталость — и что-то сломанное внутри.

— Продал всё, что у меня было. Все запасы, всё дерьмо, от которого сам отворачивался. Звонил старым знакомым. Сказал, что не торгую — а скидываю навсегда. За опт. За жир. За последние дни. Им понравилось. Я сказал — сорок, не меньше. Они захотели сбить цену.

Он провёл языком по разбитой губе и усмехнулся:

— Я поднял голос. Сказал, что могу и другим толкнуть. Тогда один из них втащил. Сильно. Но знаешь, что дальше? Они всё равно дали. Потому что знали — товар чистый. И накинули ещё пять тысяч, чтобы я больше никогда не появлялся.

На мгновение в комнате повисла гробовая тишина. Никто не знал, что сказать.

Хенк смотрел на Кису, будто видел его впервые:

— Ты это сделал... ради Лии?

Киса погасил сигарету и швырнул бычок в жестяную банку.

— Не строй из меня героя. Я просто... не хочу, чтобы она умерла в одиночестве. Как умирают те, кому мы не успели помочь. Понял?

Он резко встал:

— И если вы реально хотите её вернуть — тогда всё, что мы сейчас строим — это операция. Без соплей. Без ошибок. Либо мы забираем Лию, либо потом на её место попадёт кто-то ещё.

Киса резко встал со стула и ударил кулаком по столу так, что один из пустых стаканов покатился к краю.

— Хватит сидеть, как бабки у подъезда! — голос его звенел от напряжения. — Не тяните время, не нудите! Мы можем говорить и строить планы хоть всю грёбаную ночь, а Лия сейчас там одна, с уколами, с этим ублюдком Раулем и его папашей! — Он тяжело выдохнул. — Я её вытащу. Завтра. Хоть один, но вытащу.

Он указал на Гену:

— А ты, Гена, звони своим связям. Прямо сейчас. Плевать, ночь, день, понедельник или апокалипсис. Хочу, чтобы завтра всё было готово. Машина — есть. Деньги — есть. Осталось только вырвать её к чёртовой матери оттуда.

Гена поднял брови, но без слов достал телефон.
— Понял, командир. Ща наберу одному. Он работал санитаром в частной клинике, но вылетел за драку. Мразь, но за деньги поможет. Если согласится — у нас будет ключ от всех дверей.

Мелл, не поднимая головы, записывал:

— Я ночую в гараже. Утром машина будет готова. Если что, спрячу на свалке у Олега — туда даже мусора не заглядывают.

Хенк молча кивнул, взглянув на часы.
— Осталось не так много времени. Ночью разрабатываю маршрут. Завтра после уроков — начинаем. Пусть думают, что мы просто школьники. А мы сделаем то, чего даже взрослые боятся.

Киса стоял у окна, глядя в тёмный двор, и тихо, почти не слышно сказал:

— Ты же всегда говорила, что я только играю в плохого. Вот и поглядим, как «плохой» умеет спасать.