20 глава
Уэст
Прошлое
– Обещаешь завтра же с утра сделать мне вафли? – надув губки, Обри замерла в дверях кухни. Я высыпал упаковку кукурузных чипсов в миски. Ист ставил красные стаканчики на кухонном островке вслед за бутылками спиртного. Уитли, моя девушка, вешала на стену тупой плакат в честь дня рождения. Счастливого семнадцатилетия, Уэст! Если честно, по-моему, очень тупо вешать плакат в свою честь, ведь это я устраивал вечеринку, но не стал спорить с Уитли. Решил, что за хорошее поведение мне перепадет минет. День рождения и покладистый парень? Это сулит не только хороший секс. Минет тоже не считается. Надо мыслить креативнее. Попросить анальный секс. Или даже групповушку. – Уэсти? – Обри дергала меня за футболку, прервав похотливые фантазии об оргии, которую я уже мысленно закатил. Я посмотрел на свою шестилетнюю сестренку. Между нами была немаленькая разница в возрасте, но я любил ее до смерти. Она смотрела на меня своими большущими зелеными глазами и улыбалась беззубой улыбкой. У нее выпало два передних зуба – я сам их вытащил, поскольку она трусила. Обри выглядела очаровательно и нисколько не стеснялась выпавших зубов. На днях я водил ее на карнавал, и из солидарности мне пришлось закрасить два резца черным цветом. Улыбка на лице сестренки стоила всей той ерунды, что мне посчастливилось выслушать от футбольной команды, с которой мы там столкнулись. – Да, Об. Я уже говорил и повторю снова: если просидишь весь вечер в комнате, утром я сделаю тебе вафли. – С шоколадной крошкой и яблоками. Только нарежь их с утра. – Хорошо. – И с шоколадным молоком. – Договорились, сестричка. Просто не выходи из комнаты. Родители уехали в гости к тете Кэрри, которая жила в сорока минутах на юг. Они собирались мирно поиграть в покер, но слишком много выпили и попросили присмотреть за Обри до завтрашнего утра, пока не протрезвеют и не смогут сесть за руль. Они впервые оставили нас вдвоем. Я ответил «без проблем» и в ту же секунду достал телефон, чтобы закатить спонтанную вечеринку. Ист и Уитли ходили туда-сюда в гараж и обратно, открывали новые закуски и распределяли их по мискам. А еще сдвигали мебель в гостиной, чтобы освободить место для гостей, которые приедут в любую минуту. – Обещаешь на мизинце? – спросила Об и пошевелила своим крошечным пальчиком. Отложив пакет с чипсами, я повернулся к сестре лицом и присел на корточки. Я обхватил ее мизинчик своим и сжал его. – Обещаю, Об. Она обхватила меня руками за шею и прижалась. От сестренки пахло леденцами со вкусом зеленого яблока. Обри настолько пристрастилась к этим конфетам, что родители больше не разрешали ей есть сладкое. Я знал, что она прячет под кроватью пачку яблочных леденцов и грызет их, когда никто не видит. Знал, потому что сам их ей дал. – У нас будет лучшее утро на свете! – воскликнула она. Тогда я видел в последний раз, как моя сестра улыбается. Да я вообще видел сестру в последний раз.
***
– Уэсти? Уэсти, просыпайся! Я простонал и перекатился на живот, крепко зажмурившись. На мне не было футболки, только боксеры под одеялом. Не проблема. Обри тысячу раз видела меня без футболки. Но я знал, что Уитли, которая спала рядом, тоже без футболки. А такого Об раньше не видела. Я хотел открыть глаза и убедиться лично, что видно или не видно моей сестренке, прикрылась ли хотя бы Уитли одеялом, но даже не мог продрать глаза. Зря я так нажрался вчера вечером. Все как-то быстро вышло из-под контроля. От стрип-покера, когда все мои друзья остались голыми, мы перешли к шотам, а проглотив семнадцать шотов – по одному за год жизни, – я сразу вырубился. К счастью, перед этим я быстренько перепихнулся с Уитли у себя в комнате. Но я совершенно не помнил, когда нам удалось нацепить одежду. – Уэсти? Ну, пожа-а-алуйста! – услышал я тоненький писк Обри. – Не сейчас, Об, – с трудом прохрипел я. – Но ты обещал! – взмолилась она. Я поерзал в кровати, пытаясь продрать чертовы глаза и посмотреть на сестру, но увы. Веки словно весили по пятьдесят килограммов каждое. Тело ныло, как будто по нему прошлись все уроды этого города. Туда и обратно. – Ага, сделаю тебе блинчики через час. – Вафли! – взвизгнула она в ответ на такое кощунство. – И уже почти десять! Мама с папой скоро приедут, а ты знаешь, что они не разрешают мне есть вафли. Я прекрасно знал почему. От этих яблочных леденцов на молочных зубках сестры образовался кариес, поэтому предки приняли дополнительные меры предосторожности, чтобы у нее не испортились и новенькие зубки. Вот почему вафли были для нее большим событием. И я в полной мере готов сделать ей эти чертовы вафли с шоколадной крошкой и свежими яблоками. Просто нужен еще примерно час, чтобы снова почувствовать себя человеком. Неужели я прошу слишком многого? – Еще полчасика… – пробормотал я с закрытыми глазами. – Они уже вернутся! – Тогда я отведу тебя завтра в кафе. Обещаю. А еще куплю молочный коктейль. Скажем, что пойдем на каток. – А я хочу вафли сейчас. Не завтра. Да и что это за обещание, если ты все равно его не сдержал? – Ложь? – с сарказмом просипел я. С похмелья я был таким гадким. Я засмеялся над своей же вшивой шуткой. Во рту стало еще противнее. За все шесть лет я всегда выполнял обещание, когда мы с Обри давали клятву на мизинцах. Я никогда не нарушал ее. Но, хоть тресни, эту сейчас не мог исполнить. Я даже пошевелиться не мог: голова так раскалывалась. – Ты такой… такой… идиот! – у нее дрогнул голос. Я знал, что она так говорит, когда готова заплакать, а именно это сейчас и произойдет. – Ну, Об… Я снова попытался открыть глаза. И снова не смог. Я услышал, как она быстро затопала по покрытому ковролином коридору. Наверное, побежала к себе в комнату, где будет ненавидеть меня вечно. Я пытался обнадежить себя. Все нормально. Завтра я отведу ее в кафе – нет, к черту, сегодня же днем – и все исправлю. Мы покатаемся на катке, потом сходим в «Блинный домик», и я закажу ей столько вафель, что у нее все артерии в теле забьются бляшками. – Родной? – простонала лежащая рядом Уитли и закинула руку мне на грудь. – Это Обри заходила? Все нормально? – Все нормально. Спи давай. И мы уснули.
Насколько я помню, прошло часа два, когда я проснулся, но на самом деле всего лишь сорок минут. Я почуял запах горелого. Горела еда. Или пластмасса? Горела ткань. Или пахло горелой плотью, как у мясников. Нет, всем перечисленным. Я заморгал и попытался сесть. Голова будто весила тонну. Мне захотелось надавать себе по морде за то, что так сильно вчера надрался. Уитли еще мирно спала рядом. Я огляделся и принюхался. Вроде все как обычно. Нормально. Кроме того, что из коридора в мою комнату заползал дым. Какого?.. Именно такой выброс адреналина был мне нужен, чтобы протрезветь. Я выпрыгнул из постели, как будто у меня задница подгорала, и бросился на первый этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Что-то точно горело. Просто не моя задница. – Об? Обри? Обри! – закричал я во всю глотку и даже не стал ждать ответа. Я спускался по лестнице, а дым поднимался вверх. Сбежав на первый этаж, я встал в густом облаке черно-серого дыма. Схватил с лампы футболку, которую кинул туда вчера вечером, и прижал ее к носу. Воздух был раскаленным, и я закашлялся. Источник пожара находился на кухне, поэтому туда я и побежал. – Обри! – продолжал звать, кричать, умолять я. Ответа не последовало. Когда я добрался до кухни, то мне пришлось отступить назад. Огонь почти добрался до гостиной, а поскольку там были ковер и обои, то он быстро распространялся. – Уэст? Господи! Уэст! – услышал я за спиной крик Уит. Она бежала по лестнице. – Уходи! Сейчас же, Уит! – Уэст, я голая! – Вон! – Я побежал прямо в огонь, наплевав, что сгорю заживо – главное спасти Обри. – Где Обри? – услышал я вопрос Уит. Я не ответил. Махал рукой, пытаясь разогнать дым и разглядеть хоть что-то за языками пламени. Как только мне удалось, то я тут же пожалел о своей тупости. С чего я вдруг решил, что у меня есть шанс спасти сестру? На одном из шкафов в нашей кухне был открытый крючок. Раньше это была дверная ручка, но несколько недель назад я случайно выдернул ее и так и не удосужился починить. Мама проела мне весь мозг, говоря, что это опасно для здоровья. Кто-нибудь может пораниться. «Я каждый день цепляюсь за нее штанами, Уэсти. Сделай что-нибудь. Обри может порезаться». Я не послушал. А должен был. Прямо над этим шкафчиком с крючком стоял тостер. И сейчас за крючок зацепились не мамины штаны, а футболка Обри. Я увидел тело Обри под крючком, остатки ее маленькой курточки еще висели на торчащем крючке. Черт. Черт. Черт. Я побежал к ней. Если смогу ее спасти – хорошо. Если нет – то и сам заслуживаю смерти. Я подошел так близко к огню, что почувствовал, как он облизывает мне кожу. Я схватил курточку Обри, но она казалась пустой. Легкой. Ее крошечное тело обмякло в моих руках. Я попытался снять сестренку с крючка, чувствуя, как глаза щиплет от дыма и слез, и… черт, черт, черт. – Обри, пожалуйста! – у меня надломился голос. – Пожалуйста, малышка! Пожалуйста! Меня дернули назад, но я продолжал цепляться за ее курточку. Я боролся с силой, которая тащила меня назад. Брыкался, кричал и царапался, ослепленный яростью и ненавистью. Меня сводила с ума ненависть к себе. Я пообещал своей младшей сестренке и нарушил это обещание. Вчера я так напился, что даже не подумал принять ее просьбу во внимание. Один-единственный раз родители возложили на меня ответственность за безопасность сестры, а я подвел их. Подвел ее. Подвел себя. Я кричал, пока у меня не начало болеть в груди. Вытащивший меня человек швырнул на снег и побежал обратно в дом. Лежа во дворе перед домом, я увидел, как кто-то еще бежит за ним и кричит. Папа. Он спас меня и вернулся за Обри. Мама. Она вбежала вместе с ним в дом, пытаясь кого-то спасти – его или Обри, я не знал. Над моей головой раздался пронзительный вопль. Я знал, что это Уитли, но не мог повернуться и посмотреть на нее. На самом деле, мое тело вообще не могло двигаться. Я уже не пьян. Я был трезв как стеклышко. И взирал на суровые последствия своих действий.
За следующие несколько дней после пожара я кое-что узнал. Например, обнаружил, что тостер загорелся из-за того, что кто-то кинул в него пробки от бутылок, а Обри, которая об этом не знала, достала из морозилки две вафли с шоколадной крошкой и попыталась их поджарить. Позже страховой следователь (черт разбери, кто это такой) объяснил, что она пыталась убежать, но не смогла, потому что ее курточка с Барби зацепилась за торчащий крючок. Она, наверное, кричала, умоляя меня о помощи, но я валялся на другом конце дома на втором этаже, храпел и пытался прийти в себя от жуткого похмелья. Суть была вот в чем: страховка не покрыла пожар в доме, потому что один подросток-придурок не смог держать в узде своих дружков и выполнить небольшую просьбу сестры. Иными словами, мы оказались в заднице. Остались без крыши над головой, потому что после того, как мать вытащила отца, огонь распространился, и дом просто-напросто обрушился. Внезапно мы стали нищими, бедными и бездомными. Первые недели мы прожили у тети Кэрри, пока отец и его коллеги всячески старались залатать дом, чтобы в нем снова можно было жить. Отцу, которому принадлежали небольшая ферма и поле черники, пришлось забросить бизнес и с головой уйти в восстановление крыши над головой. Он каждый вечер ложился в кровать и закрывал глаза, даже не приняв душ. Готов поклясться, он неделями не мылся. Возможно, месяцами. И отцу, и матери было невыносимо даже смотреть на меня. Они не обвиняли открытым текстом, но для этого не было надобности. Я убил Обри. Как минимум повинен в ее смерти. И не как-то абстрактно, когда люди винят себя в смерти близкого, потому что не потащили его вовремя силком на маммографию. Все это совершил я сам. Если бы только я вытащил свою жалкую задницу из кровати и сдержал обещание, Обри осталась бы жива. С нами. Счастливая, наполовину беззубая и живая. Через неделю после пожара я расстался с Уитли. Она плакала и твердила, что я передумаю, но я знал, что ее надеждам не суждено сбыться. Я недостоин счастья, а подружка точно приравнивалась к счастью. Как только мы переехали обратно в наш дом – или в то, что от него осталось, – родители с головой бросились в объятия депрессии и вообще перестали вылезать из постели. Они зациклились на своем горе, не работали и не пытались сохранить то, что уцелело от нашей семьи. Поля черники остались без присмотра, фрукты никто не собирал. Я бросил футбол и устроился на работу в «Чипотле», чтобы платить по счетам. Тренер Руди умолял меня передумать, но как только я объяснил ему свои обстоятельства, он тут же отстал. Я волновался, что мы с родителями окажемся на улице, и полностью перестал общаться с друзьями и знакомыми. Только Ист поддерживал меня, хотя я несколько месяцев не мог смотреть ему в лицо и не злиться на себя. Потом настал выпускной год. В первый мой учебный день папа решил встать с постели. Я до сих пор помню то утро. Он надел свою рабочую одежду – куртку и ботинки «Бландстоун» – и пошел на ферму, чтобы осмотреть причиненный урон. За несколько месяцев, что он забросил ферму, ничего не осталось. Плоды на полях погибли, а скот он раздал бесплатно. В тот же день папа направился в центр города и устроился рыбаком. Дедушка Сент-Клер тоже работал рыбаком, так что отцу не нужно было постигать тонкости этого ремесла. Однако, клянусь богом, наверное, чертовски унизительно устраиваться на старости лет на такую низкооплачиваемую работу. Тем более человек со времен окончания школы имел собственный бизнес и содержал свою небольшую семью. Через несколько недель мама вышла из комнаты. Она первой заговорила со мной, а ведь прошел уже почти год с тех пор, как родители смотрели мне в глаза, да и вообще замечали мое присутствие в доме. Я был невидимкой. Они не спрашивали, как я себя чувствую. Как справляюсь. Не чувствовали меня. Не одевали. Не интересовались, как дела в школе. Черт, они даже не знали, что я бросил футбол. Я стал невидимым призраком, который периодически появлялся у них на кухне, и только. Мама усадила меня за стол и сказала, что я не виноват. Сказала, что ценит мои усилия по оплате счетов, что с этой минуты все изменится. Но я-то знал, что виноват, и чем быстрее уберусь с глаз родителей, тем лучше. За несколько недель до моего восемнадцатилетия родители сделали над собой усилие и поговорили со мной. Мама начала принимать лекарства, после того как ей поставили серьезное депрессивное расстройство. От папы постоянно воняло рыбой. Они делали вид, что все хорошо. Я на это не купился. По сути, они почти целый год меня не замечали. Просто невозможно забыть все, что я натворил. Даже если забыли они, не забыл я. На восемнадцатый день рождения они купили мне торт. Я вернулся со смены в «Чипотле». Прошел мимо торта с зажженными свечками в свою комнату и заперся на ключ. В тот день я поклялся больше никогда не отмечать дни рождения. Вскоре после дня рождения я переехал в Шеридан. Ист навязался мне в попутчики, ему было неважно, куда я направился. Я особо не сопротивлялся, поскольку мне предстояло стать самым одиноким человеком на свете, если бы не он. Вместо этого я специально выбрал колледж первого дивизиона, где Ист получил полную стипендию и мог наслаждаться жизнью. Бои в «Шеридан Плаза» положили начало финансовому восстановлению родителей, но этого не хватало. Я мечтал загладить свою вину по полной. То есть отстроить дом с нуля и поставить папин бизнес на ноги. Но, стремясь найти решение всех их проблемам, я забыл спросить себя, как, черт возьми, вписаться в это уравнение. Я забыл, каково это – дышать без боли. Забыл, что помимо денег и попыток выжить в жизни есть много прекрасного. Забыл, что, когда играешь с огнем, в итоге все равно обгоришь.