Красный Сектор

Лейтенанта определили в офицерскую камеру на первом этаже барака. Бараком здание было назвать сложно: если говорить точнее, пленных бойцов содержали в общежитиях с зарешёченными окнами и железными дверями в камеру. Условия проживания в колонии военнопленных были лучше, чем в обычных колониях общего и строго режима: камеры были ухожены, кормили лучше и разнообразнее, и главное заключённые могли свободно перемещаться по территории внутреннего периметра до отбоя, играть в азартные игры и пользоваться мобильными телефонами. Правда, мобильников ни у кого не было, да и сотовая связь была налажена только в Москве, Твери и подконтрольных крупных городах, находившихся в радиусе трёхсот километров от столицы.
-Кто по жизни будешь? – донёсся до широкова хриплый голос с дальней шконки, а спустя мгновение перед лейтенантом возник седой небритый мужчина, одетый в чёрную арестантскую робу. Его прищуренные серые глаза смотрели с интересом, а бледные губы изображали усмешку.
-Мир в хату, по первой ходке я, не определился ещё. – улыбнулся Широков, и во всей камере разразился дружный смех.
- Не боись, мы тут все офицеры, а не зэки какие то, здесь все свои и каст никаких нет! – добродушно улыбнулся мужчина и протянул руку Широкову, - Я полковник Александр Витовский, для всех просто Саня.
- Владимир Широков, старший лейтенант.
Офицеры пожали друг другу руки, и полковник указал Широкову на его место. На втором ярусе железной кровати уже лежал комплект постельного белья. Оно было старым, видавшим виды, но при этом ухоженным и чистым. Широков застелил своё спальное место и повернулся к сокамерникам:
- Я старший лейтенант Широков, можете меня просто Володей звать. Был взят в плен в Бушевце; мы в окружение попали. Вот так как то.
- Я Владимиров Илья, капитан. – донеслось с соседней шконки
- Ярослав Кузьмин, майор.
- Сейчас ещё ребята подтянутся, они на промзоне дорабатывают, их смена нынче. Завтра мы вчетвером пойдем, руководить рядовым составом будем. Так как я тут самый старший по званию, я полностью за всю промзону отвечаю в свою смену, майор, - полковник кивнул головой на Кузьмина, - мой заместитель, капитан, старший бригадир: всем личным составом командует, кто трудится. Лейтенанты тут обычные бригадиры, каким то определенным количеством народа управляют, ты старший лейтенант, таких у нас не было, так что кем ты будешь, не знаю. – полковник на минуту ушёл в себя, а потом поднял тяжёлый взгляд, - Я тут с самого начала всей этой войны. Тогда ещё Торжок нашим был, и по трассам М-11 и Е-105 у нас выступ был по границам от Заборовья, Есеновичей и Спирово. Я командовал тогда пятым полком пятой Краснознаменной дивизии. Наш полк контролировал город, а ещё четыре полка держали оборону границ сектора. О том, что на нас напала неизвестная сильная группировка, эта сраная зелень, - полковник хотел сплюнуть, но подумав сглотнул,- мы узнали только через день, в тот же день была потеряна высота 81, и котел захлопнулся. Остатки побитых войск отвели, а наш батальон оставили, никакой помощи не присылали, забыли о нас. Мы до последнего отбивались, столько ребят положили. А мы ведь даже не знали против кого воюем… Выходит нас свои же били, хотя, вперемешку с иностранщиной…. Не знаю в общем что у них там за идеи благородные, но я за наш коммунизм! И все тут за него! У нас никаких супостатов нет, всё своё, Российское! – Витовский грустно вздохнул, - А сейчас гнить тут до конца жизни, ведь мне не долго осталось, чует моё сердце!
- Сбежим. – спокойно и уверенно сказал Широков, - полгода посидим, подумаем, как это сделать и дадим дёру. Вы думаете, я тут пятнадцать лет сидеть намерен, сложа руки и смотреть, как наших всякая нерусь убивает? Ведь объединение России – бред, прикрытие! Вы видели их экипировку? А название их государства видели? У нас слова «демократия» в названии страны никогда не было! Кто у нас демократию то проповедовал? Америка! Сраная Америка! – Горячо закончил лейтенант.
- И как ты собираешься отсюда бежать? – усмехнулся майор, внимательно слушавший речь Широкова, - тут две толстые бетонные стены по периметру, вышки наблюдательные с вооружённой охраной, а за ними армия противника! А если побег не удастся нас всех расстреляют!
- Значит сиди здесь, сколько положено, жди, когда объявят, что Красный сектор полностью взят под контроль! – заявил Широков.
- Да ладно тебе, лейтенант, ты думаешь, я не побегу со всеми? Зря так думаешь! Просто как это сделать, нужно поразмыслить, при чём как следует, чтобы сбежать наверняка. – улыбнулся майор и внимательно посмотрел в глаза Широкову. В них светилось искреннее возмущение, безграничный патриотизм и желание не сидеть, сложа руки, а что-то делать, прилагать усилия, чтобы помочь своей стране, своему сектору.
Лейтенант был за объединение России, воссоединение народов после тяжёлых лет ядерной зимы, но власть и политика властей Зелёного сектора его не устраивала. Ведь он знал, что зелёный сектор – это государство-марионетка, скорее всего каких-нибудь американцев или европейцев. Хотя, существование американского государства ещё не было доказано, и о нём не знали коммунистические власти Красного сектора, но все подозревали, что Америка не была полностью уничтожена, и где-то там, возможно, подобно Красному и Зелёному сектору, так же воюют между собой новые государственные образования. А может война там уже закончена, и в США уже во всю кипит мирная жизнь: восстанавливаются разрушенные города, сёла и инфраструктура, наращивается военный потенциал. Шаги в коридоре нарушили размышления Широкова. Через минуту в камеру вошли четыре незнакомых Широкову человека.
- А вот и мы! – сказал самый старший из них. На вид ему было лет сорок: морщины уже виднелись на его усталом лице, в тёмных недлинных волосах серебрилась седина, но это всё ещё не было столь явным; старость только подкрадывалась к мужчине, но он ещё не был в её власти. Чёрные глаза светились добром и внимательно смотрели на сидящих сокамерников. Умный взгляд его сразу выцепил Широкова, но мужчина не подал виду, а нерасторопно подошёл к полковнику и крепко пожал ему руку. Дальше последовал майор, потом капитан и, наконец, мужчина подошёл к Широкову и с интересом взглянул ему в глаза:
- Как звать тебя, дружище, кем по званию будешь? – громко, с весёлой ноткой в голосе спросил мужчина Широкова. Тот спокойно ответил, выдержав пытливый взгляд.
– Старших лейтенантов у нас ещё не бывало: все в окружении погибли, а те, кто должны были прибыть, видимо что-то сделали и не прибыли! – Хохотнул мужчина, - Меня Гришей звать, Никитским Григорием Константиновичем. – поправился он и продолжил, - по званию я подполковник, на промзоне в свою смену я начальник, капитан, - Никитский указал рукой на располагающегося на шконке крепкого мужичка, - мой зам, а два лейтенанта бригадиры. Давайте товарищи офицеры, знакомимся, не стесняемся, тут все свои.
Офицеры обступили Широкова и пожали ему руку.
- Фёдоров Степан Ильич – капитан, ты обо мне уже всё знаешь. – усмехнулся он и отошёл к шконке
- Борис Александрович Янковский, лейтенант!
- Владислав Иванович Коренёв, тоже лейтенант! – Отчеканили два молоденьких офицера.
- Ну что, товарищи, - Витовский встал с постели, - никто доселе не решался, но очень этого хотел. Пришёл старший лейтенант Широков заявил о своём твёрдом намерении вслух! Мы сбежим с этой сраной тюрьмы и сделаем это уверенно и безупречно! Коллективно план обдумывать пока рано. Лейтенанта только что сюда доставили. Завтра, когда мы вчетвером пойдем на работы, он осмотрится, предложит свои варианты, а мы их обговорим, выскажем свои идеи и придём к единому решению.
Когда Витовский закончил, все одобрительно закивали головами:
- Дело опасное, но я готов! Гнить тут шестнадцать с половиной лет я не желаю! А если помрём, так с музыкой! – уверенно поддержал полковника Степан Ильич.
« Всем заключённым внимание! Время: двадцать два ноль ноль! Всем заключённым отбой! Нахождение вне камеры во время отбоя карается дополнительными исправительными работами! Нахождение на территории внутреннего периметра во время отбоя карается пятью сутками штрафного изолятора! Попытка побега карается: для рядового состава месяцом штрафного изолятора, для офицерского состава расстрелом! Всем заключённым оставаться в камерах для вечерней поверки!»
- И так каждый вечер. – вздохнул Янковский.
- Достал уже этот голос, хоть бы кого другого туда посадили. – поддержал лейтенанта Степан Ильич.
Через пять минут тяжёлая дверь в камеру распахнулась и на пороге возникли два вооруженных автоматами бойца в синем камуфляже и бронежилетах. На их головы были натянуты чёрные балаклавы, так что лиц охранников Широков не разглядел. Бойцы громко назвали фамилии офицеров и после вялых откликов «Я» захлопнули дверь и задвинули металлический засов, затем звякнул ключ, и через мгновение комната была надёжно заперта.
Все заснули быстро: в камере очень скоро стало раздаваться дружное сопение и поскрипывание шконок под ворочающимися заключёнными. Но Широков заснуть не мог: он обдумывал события последних месяцев, лет. Он до сих пор был не в силах понять, что заставило президента и его приближенных нажать на кнопку смерти. Ведь причины как таковой не было: Мир жил спокойно, без крупных войн. Россия оправлялась после затяжной войны на Украине и в Прибалтике, зализывала раны, нанесённые врагом и продолжала развиваться во всех направлениях. В один день, когда лейтенант шёл по шумной пыльной улице, одной из многочисленных, что есть в Петербурге, он увидел далёкий дымный  росчерк на небе, оставляемый небольшой, быстро перемещающейся точкой, затем ещё один и ещё... И это были не самолёты: слишком крутой был дымный след. Лейтенант не сразу понял, что жить в прежнем мире ему осталось не больше двух-трёх часов, а когда понял, не поспешил бежать сломя голову, в поисках убежища, а вдохнул полной грудью, с сожалением посмотрел, на мирно идущих людей, бурные потоки машин, недавно выстроенные высотки. Широкову стало как никогда горько, обидно за тех, кто строил и отстаивал страну на протяжении тысячелетий: Александра Невского, кто доблестно защищал Северо-западные границы, Дмитрия Донского, кто смог сокрушить рать Мамаеву, и доказать, что татаре отнюдь не боги, и их можно сломить. Широков вспомнил Петра I и Екатерину II, Отечественную войну 1812, Великую Отечественную войну. Лейтенанту стало до слёз жалко сотни поколений, которые работали не покладая рук ради светлого будущего своих детей. Они делали это зря! Неблагодарные отпрыски лёгким движением руки вот-вот должны были уничтожить всё, что создавалось веками непосильным трудом.
Широков успел уехать из города на достаточное расстояние. Он спрятался в подполье своего дачного домика и не видел ни взрыва, ни ударной волны, последовавшей за ним, заставившей покачнуться ветхий домик и выбившей стекла из деревянных оконных рам.
Наконец, сон овладел Широковым. Лейтенанту снилась мирная жизнь, не разрушенный Петербург, целая, единая Россия. Лейтенант видел на себе майорские погоны на новом повседневном зелёном мундире. Он отчётливо знал, что у него хорошая должность, и что до повышения осталось два года. Множество своих и одновременно чужих воспоминаний врезалось в память и осталось глубоко в сознании. Сон был до того реалистичным, что лейтенант чувствовал вкус обеда, который он ел в офицерской столовой, запах выхлопных газов, въевшихся в воздух и, конечно, аромат любимого одеколона, который лейтенант любил обильно брызгать на себя.
Сон закончился так же резко, как и начался. Широков запомнил его, но рассказать сокамерникам почему-то не захотел.
Широков повернулся, и его взгляд невольно остановился на маленьком зарешеченном окне. Небо было ярко красным, новый день безжалостно сжигал отжившую свой срок ночь и как бы безмолвно показывал, что будет так же безжалостен и с погрязшим в грехах человечеством.