In vitro
Я создан по образу и подобию своего отца.
У меня адамантиевый каркас, а оболочка выполнена из термоустойчивого параарамидного волокна. Порой, когда отец не видит, я спускаюсь в подземелье. Раскалываю горную породу кулаками. Беру в руки камни и перетираю их в пыль. Проверяю свои способности.
Темнота не пугает. Она для меня даже не существует. Остаётся в книгах, которые я изучаю, – это такая подготовка к возвращению в общество. По описанию выходит, что темнота – это отказ оптических имплантатов из-за особенностей окружающей среды. Странно, что люди до сих пор блуждают в потёмках. За тысячелетия эволюции организма, развития науки и техники такое пренебрежение собственной безопасностью немыслимо!
Хочу изучить этот феномен.
Я ориентируюсь благодаря системе аморфных линз с напылением рубинов. Электрические импульсы изменяют поверхность кристаллов, что позволяет мне воспринимать изображение во всех известных диапазонах. Неважно, ослепительный свет или кромешная тьма – я всегда вижу так чётко, как днём. Это выражение, как и многие другие, я почерпнул из книг. Они – моё единственное окно в мир, за стены поместья.
Раньше проглатывал творчество какого-нибудь писателя за мгновения, но отец посоветовал мне не просто читать, а воссоздавать.
Это нелегко.
Я ещё не встречал ни одного литературного произведения, в котором писатель позаботился бы о том, чтобы его персонажей представляли достаточно чётко. Максимум – лица, рост, вес, одежда. Конечно, кое-что я могу домыслить, благодаря описанным действиям – прыжкам, последствиям ударов – но, как и в случае с темнотой, удивительно, что другие люди так пренебрежительно относятся к, например, длине пальцев.
Почему я заперт здесь? Почему я разговариваю сам с собой?
Отец говорит, что мы попали в аварию. Помню скрежет железа, визг шин... Больше ничего.
Единственной возможностью выжить стало преображение с помощью даров Омниссии.
Вот только окружающий мир не примет меня таким, какой я есть. Отец говорит, что меня сочтут холодной бездушной машиной. Что мне нужно ещё научиться тому, как снова быть человеком.
Странно... то есть я бы счёл такое объяснение странным, если бы отец не поделился со мной трудами по истории, из которых я понял, что общество за стенами поместья пропитано злом, паранойей и безумием.
Вы знаете, откуда я взял эти слова. Пока могу только воображать, что они означают.
Хочу изучить этот феномен.
Так или иначе, но я принял объяснение отца. Не хочу умирать из-за глупости и мракобесия. Вы можете удивиться, но я знаю, что такое смерть. Понимаю суть. Нет, не в книгах добыл эту истину.
Смерть – это то, что уже никогда не изучить. От матери у меня остался только чёткий образ из альбома с пикт-снимками. У неё были прекрасные воздушные волосы цвета созревшей пшеницы, чистые голубые глаза и кожа, как парное молоко. Недостаточное описание, скажите? Откуда ты знаешь, что прекрасно, если не с чем сравнивать?
На первый вопрос я отвечу, что кое-что заимствую из художественной литературы. А красота...
Хм... что ж... я видел похожую картину. Она называлась "Фелиция Адеваре". Художник – Ричард Аптон Пикман, ранее творчество. В критических статьях это полотно хвалили и называли "прекрасным", "лучезарным", "лучше, чем есть на самом деле". Поэтому я делаю вывод, что моя мать была красива.
Ждать осталось недолго. Уже скоро отец обещает открыть двери особняка не только для того, чтобы пойти на работу. Я наконец-то смогу поговорить с кем-то незнакомым. Смогу увидеть нечто мне неизвестное.
Новые люди. Новый опыт. Новые чувства, которые мне сложнее всего понять и копировать. Всё-таки отец порой теряется даже от самых простых вопросов. Два дня и шестнадцать часов назад он не смог объяснить мне, что такое "смешно".
Пока остаётся только смотреть в окна, ставить пьесы по прочитанным произведениям и размышлять.
Раздаётся шум. Сорок децибел. Вернулся отец.
Спускаюсь вниз мимо кресла из выделанной кожи грокса. Судя по светло-коричневому оттенку, животное забили в возрасте одного года. Прохожу мимо старых напольных часов с золотистым маятником. Они бьют восемнадцать часов, хотя на самом деле отстают на минуту и двадцать семь секунд. Хватаюсь за деревянный поручень лестницы. Он покрыт зазубринами, которые складываются в неясную мне картину. Я уже несколько раз анализировал изображение, но ещё не решил головоломку. Отец говорит, что не во всём есть смысл, но мне хочется изучить этот феномен.
– Здравствуй, сын! – гремит отец.
Он превосходит меня и ростом, и весом. В нём больше металла, чем во мне.
– Привет, пап! – я обнимаю его.
Так делают при встрече дорогих людей. Читал об этом.
– Чем занимался сегодня?
– Размышлял над объяснением парадокса Зенона, воображал происходящее в романах "Звёздный волк" и "Долина золота"... ждал тебя. Ты ведь помнишь, какой сегодня день?
– Конечно, сынок. – Отец кладёт свой аугметический протез мне на голову и треплет парик. – Тебе понравились произведения?
Не люблю этот вопрос. Я уже изучил их. Зачем он постоянно спрашивает?
– Хорошая работа редактора. Я нашёл только шестнадцать случаев отклонения от правил низкого готика.
Отец ждал и освещал меня красным сиянием своих глазных имплантатов.
– Автор слишком много времени уделяет внутреннему миру героев, – говорю я. – Они слишком мало действуют. Их даже сложно представить! Приходится додумывать.
– Тебе нравится процесс?
Я не знаю. Просто воспроизвожу обрывочную информацию из книг.
– Ты составил описание поместья, как я просил? – спрашивает отец и протягивает руку.
Конечно, составил. Отец иногда злит меня – я испытываю что-то сильнее грусти по матери и называю это "злостью" – но я всегда выполняю возложенные на меня обязанности.
– Гостиный зал, площадь сто двадцать три квадратных метра... – читает вслух отец. – Понятно...
Горжусь работой. Более миллиона знаков. Очень точное описание поместья от каменных гаргулий, увивающих шпили, и до глубоких недр, где находится винный погреб и недостроенная оранжерея со световыми колодцами.
– А ты не думал выполнить задание в стиле "Звёздного волка"?
– Я грамотней, – отмахиваюсь. – Да и мой виртуальный мир вышел куда детальнее.
Кажется, я понял, что такое "смешно".
– Я сам виноват, – отец качает головой. – Надо было задуматься над формулировкой. Молодец, сынок!
Конечно, молодец. Иначе и быть не могло.
– Теперь мы выйдем наружу?
– Да, я дал тебе слово... Помнишь?
Я даже записал этот миг. Прямо сейчас проецирую изображение позади отца так, что в гостиной будто бы стало на одного человека больше.
Отец распахивает тяжёлые створки, покрытые резьбой, изображающей Ангелов Императора, и внутрь врывается свет на шестнадцать целых четыре десятых люксметра выше стандарта.
Анализируя изображение в каждую долю секунды, я выхожу наружу.
Пасмурная погода. Двадцать градусов по Цельсию, давление – семьсот сорок пять миллиметров ртутного столба. Влажность – шестьдесят девять процентов. Вероятно, дождь начнётся через десять-одиннадцать минут.
Спускаюсь по лестнице вниз и подхожу к фонтану. Вода вырывается из пасти ягеллонского морского ящера. Неплохая скульптура.
Была бы, если бы скульптор создавал её с натуры, а не по снимкам. Пропорции нарушены. Сажусь на бортик фонтана и окунаю руку в воду. Прохладная.
Окидываю взглядом сад. Границы поместья неприступны благодаря высокой линии боскета. Густые заросли липы и каштанов опираются на местами ржавые решётки шпалеров. Деревья стригли пару месяцев назад, и теперь они уже не походят на крепостную стену, как, наверное, и предполагал ландшафтный дизайнер. О зелёной цитадели напоминают только "башни", возвышающиеся над землёй в среднем на десять метров. В остальном же боскет ныне – непроходимые пышные заросли.
Основное же пространство перед домом занимает лабиринт мохнатой кохии. Я вновь поднимаюсь к вратам в особняк и пытаюсь разглядеть верный путь. Как это ни печально, но составлять маршрут придётся опытным путём.
У входа в лабиринт стоят каменные изваяния, и, в отличие от фонтана, они очень хороши. Превосходные образцы, можно даже изучать человеческое тело. Первый привратник – Морфей, бог добрых сновидений из мифов древней Терры. Юноша с растрёпанными волосами и крыльями, которые растут из висков. Левой рукой он держит стебель мака, а правой чашу цветка. Второй стражник – Гипнос, отец Морфея. Заросший густой бородой старик сидит на земле, и в переплетении его ног покоится чаша с маковым же отваром.
Я изучил скульптуры и отправился дальше, намереваясь, если не отыскать выход из лабиринта сразу же, то хотя бы составить карту. Однако едва делаю пару шагов, как раздаётся шорох. Сбоку я вижу кротовину. Зверёк уже скрылся, но я нахожу удивительным такое открытие.
Хочу изучить это существо.
В конце концов после первой неудачи – стены тёмно-зелёных прутьев на моём пути – я переключаюсь на охоту за кротом. Я могу быть терпелив. Трачу несколько часов на ожидание, но ловлю животное. Крохотное существо оказывается в ладони и тут же пачкает мне оболочку. Ничего страшного. Радуюсь любой информации, которую получилось подтвердить.
Возвращаюсь к дому и показываю зверушку отцу.
– Смотри! Ты спрашивал меня, что мне нравится. Вот! – я передаю дрожащую и писклявую тварь в огромную лапу киборга.
Отец сжимает существо между пальцами и подносит ближе к лицу. Потом опускается на одно колено и осторожно кладёт его на каменную плиту. Зверёк спешит прочь. Если бы я встретился с Богом, то, вероятно, был бы впечатлён не меньше.
– Я счастлив, что тебе нравится. Ну а мне пора отдохнуть. Я очень устал. Вздремну на скамейке, – говорит отец.
Весь следующий день я изучал новое пространство. Удивительно, но я даже не заметил, куда пропал отец. Видимо, отправился на работу раньше времени.
Сперва я интересовался живыми существами, встреченными в саду. Следил за действиями, ловил, проводил осмотры, определял принадлежность, занимался вскрытием. В ходе исследований я подтвердил информацию из энциклопедий о старых знакомых Talpa Europaea, о склизких Limbricidae, о жужжащих Lasioglossum. Только птиц я так и не смог заманить в ловушки. Они удивительным образом воротили клюв от любой приманки.
Но сильнее всего я хочу найти выход из лабиринта. Он привёл меня в замешательство. Заставил усомниться в своих способностях, хотя до этого они ни разу не подводили.
Выхода нет.
Но как же тогда отец ходит на работу?
На следующий день ловлю момент и следую за грузной фигурой в светло-зелёные заросли. Ступаю тихо так, чтобы не слышать звука собственных шагов. Сомневаюсь, что отец установил себе слуховой аппарат лучше, чем мой собственный. Вот статуя Зевса-громовержца, а здесь мрачный Аид. Да, я знаю эту дорогу, она никуда не ведёт... но отца нигде нет!
Что за шутки?! Этого не может быть! Какая-то неисправность оптических имплантатов.
Возвращаюсь в дом и провожу диагностику. Нет, всё в порядке...
Кажется, теперь я начинаю понимать значение слова "паранойя". И значение "скуки".
Остаток дня развлекаю себя постановкой "Вечного скитальца". Я дошёл почти до окончания, когда услышал, что отец вернулся.
В виртуальной реальности я создал тюремную камеру, крохотную комнату без окон и дверей, в которой четверо людей едва умещаются.
Главный герой – сухой и замученный человек – из-за смирительной рубашки походит на кокон насекомого, который я нашёл в саду. Только изнеможённое лицо отличает его от белого свёртка. Над ним нависает дородный разгневанный господин и держит героя за грудки. Позади жестокий подручный смотрителя и побледневший доктор с бутылочкой нашатырного спирта в трясущихся руках.
"Ты будешь клеветать на меня? – гневается смотритель. – Смотри же, чего ты добился! Дни твои сочтены! Это конец, ты слышишь? Это твоя гибель!
– Сделайте милость, смотритель, – шепчет герой.
Его лицо искажено из-за страданий. Герой с трудом ловит воздух. Но он всё равно продолжает:
– Заключите меня в третью рубашку... Наденьте еще одну куртку... смотритель... так... будет... э, э, теплее!"
Это произведение повествует о торжестве человеческого духа. Заключённый достиг такого состояния, когда физические травмы и лишения – даже смерть – перестали играть какую-либо роль в его жизни. Гордая душа была свободна от любых оков и перемещалась между временем и пространством.
Но у меня не получается сделать так. Я пытался следовать приведённой в книге методике, но не добился успеха. Понимаю, что это художественная литература, но всё же...
Боже-Император... Бог-Машина... выпустите меня. Я хочу наружу.
Мне одиноко.
Выпустите меня... выпустите меня. Выпустите меня!
– Выпусти меня! – кричу я.
Теперь я догадываюсь, что такое безумие.
– Успокойся, сынок. Ты взволнован и наверняка уже устал сидеть взаперти, но поверь – я делаю это ради твоего же блага.
– Мне плевать! Мне здесь абсолютно нечем заняться!
– Ты выполнил все задания, которые я тебе дал?
– К чёрту уравнения! К чёрту задачи! В их решении нет никакого смысла!
Отец вздыхает. На одно мгновение из-за красного свечения оптических имплантатов я представляю вместо его лица лицо смотрителя из "Вечного скитальца".
– Нет... – смеюсь я. – Гордый дух! Ты не наденешь на меня смирительную рубашку!
Я вдруг понял свою ошибку. Я пытался отыскать выход отсюда не там. Выбрал очевидное решение, когда следовало действовать ещё проще.
Я бегу к линии боскета. Прыгаю в заросли, пытаюсь карабкаться наверх, но тонкие ветви ломаются. Падаю. Встаю и хватаюсь за решётку шпалёр. Гну и металл и ломаю те прутья, которые успели проржаветь.
– Прошу, успокойся, – отец подошёл незаметно.
Но он не останавливает меня.
Через мгновение я понимаю, почему. Я уже наполовину скрылся в зарослях, когда ударился лбом о незримое препятствие. За этой стеной я вижу ту же самую картину: переплетение растений и железа. Но я не могу пробить препятствие, хотя крошил когда-то камни.
Я плачу. Или пытаюсь имитировать плач, потому что никогда до этого не видел и не слышал подобное.
Отец вздрагивает.
Пожалуй, я всё-таки знаю способ обрести свободу.
Подбираю с земли металлический прут и вонзаю себе в глаз.
***
"Плохой из меня воспитатель..."
Технодесантник Христос так и остался сидеть в шлеме виртуальной реальности перед старинным когитатором, который занимал львиную долю всего арсенала на борту крейсера "Злой Рок".
"Да и кто из Астартес может похвастать таким умением? Я прочёл множество трудов по педагогике, но сдаётся мне, что без опыта в этом деле ничего не светит.
И всё же... есть некоторый прогресс. На этот раз он не напал на меня. Однако снова решил проблему насилием.
Где же я допускаю ошибку? Допускаю ли я её вообще? Я могу понять его реакцию, но он слишком быстро развивается. И недели не прошло с последнего запуска!
Понизить интеллектуальные возможности? Превратить его в настоящего ребёнка?
Но какой в этом смысл? С созданием такого рода Духов справляются тысячи женщин тысяч миров.
Дать ему человеческий вид? Но как объяснить тогда, почему я его удерживаю? Сам-то ты помнишь, как выглядел, когда был человеком?
Расширить зону исследования? Боже... я и так уже не сплю.
Ввести новых персонажей? Искусственный интеллект для искусственного интеллекта? Да ты и одного создать не можешь..."
– ...тос... Христос!
Технодесантник, наконец, уловил, что посторонние звуки – это не шум имитации старинного поместья. Он снял шлем, встал с кресла и повернулся к гостю.
Им оказался инквизитор Немрод Энлил, высокий статный и смуглый мужчина. Немрод лучился здоровьем и добродушием. Однако Христос знал, как всё резко может измениться. Технодесантник сотворил знамение аквилы и поклонился.
"Вечно отвлекают", – подумал он.
Христос вздохнул и подавил нарастающую злобу.
– Пришёл посмотреть, как у тебя идут дела, – сказал Немрод.
– Спасибо за ваше внимание, инквизитор, – Христос не поднимал головы.
Большая часть его сознания всё ещё решала беду с созданием Silica Animus, благо интеллектуальные возможности Астартес позволяли многое.
– Ты уже закончил делать протез?
– Да, мелта-ружьё успешно встроено и прошло испытания. Вы готовы к операции?
Инквизитор едва заметно поёжился.
– Чуть погодя. Пусть станет сюрпризом для моей жены. Как, кстати, поживает подарок для неё?
– Не волнуйтесь, инквизитор. Пусть просьба госпожи Энлил весьма... необычна, но я справлюсь к сроку.
– Придётся поспешить, Христос.
– Что? – технодесантник поднял взгляд.
– Грядёт война.
– Всегда готов, – ответил Христос. – Новый срок?
– Две недели, не больше.
Инквизитор ушёл, оставив технодесантника наедине с мыслями. Вокруг кипела работа, несмотря на позднюю ночь по стандартному терранскому времени. Одни техножрецы со свитой сервиторов ремонтировали доспехи и оружие Караула Смерти, другие при сиянии свечей составляли акты о выполненных работах или списывали невосстановимое оборудование.
"Вот и всё. Как любил повторять магистр: порой судьба решает задачи куда лучше даже умнейших людей. Испытания in vitro затянулись. Нужно рискнуть. Перейти к in vivo.
Эх, столько проектов. И так мало времени..."