ЭТАЖИ

Стрелки показали начало двадцатого. Меньше трех часов до отбоя. Почти одиннадцать до новой смены. Потом личное время и снова отбой.

Восемь часов работы. Восемь часов бытовых забот. Восемь часов сна.

Вчера Самосбор забрал парнишку из сборочного цеха. Значит, к моей выработке накинут еще. Естественно, без доплаты.

Десять часов работы. Семь часов бытовухи. Семь на сон.

Глухой удар из глубины перекрытий заставил отвлечься от проклятого циферблата, в котором сосредоточилась вся моя жизнь. Я посмотрел сквозь заляпанное стекло единственного в блоке окна.

Работа, скука, сон. Иногда вой сирен и щелчки гермозатворов.

Повторить.

Я не жалуюсь, все так живут. Но иногда просто хочется посидеть у окна, покурить, даже если по ту сторону лишь завешенная дымкой бетонная глухая стена в десятке метров напротив.

Затушив бычок о треснувший край подоконника, задумчиво покрутил в руке новую пачку. Шершавый, приятный на ощупь картон еще не успел помяться в кармане и словно намекал: одной папиросы в такие моменты мало. Но пачка последняя, а ежемесячных талонов на курево ждать четыре дня.

Опять придется стрелять у мужиков или искать барыгу через Гнилонет.

Махнув рукой на эту мысль, я снова чиркнул спичкой.

- Ты коммунистом был? - Мужчина, стоявший на коленях неподалеку, достал голову из мусоропровода и повернулся ко мне. - А? Был?

- Я и сейчас коммунист, - бросил я.

Конечно коммунист, будто у меня есть выбор! А за другие речи можно и пулю от ликвидатора схватить.

- Во! Я и говорю - иные сюда не попадают! Все верили и строили этово, как его? Будущее светлое, равное для каждого. А вон чего понастроили. И сюда попали. Бесконечная хрущевка, где у всех поровну и жизни, и смерти. Ад это, говорю тебе, ад для всякого коммуняки.

Мужик закончил тарабарщину и снова засунул бритую макушку в люк мусоропровода.

Что он там делает, я не знал и, по правде, знать не хотел. Лёлик - очередной безумец, проигравший разум в стенах Гигахруща. Работа, сон. Оставшееся время мы либо забиваем рутиной - от хлопот по дому до бессмысленного просмотра передач по ящику - либо задаем вопросы без ответов. Пока наше здравомыслие не сойдет с рельсов, утратив последнюю связь с реальностью.

Если Самосбор не опередит.

В коридоре послышались торопливые шаги. Я хорошо изучил этот путь, как и всякий, кто хочет успеть к гермозатвору жилой ячейки вовремя. Сорок метров по обшарпанному полу, дверь на лестницу, два проема вверх, еще тридцать метров. Меньше трех минут на все; если не мешкать во время тревоги - останешься жив.

- Так и думал, что найду тебя здесь. - Дима даже не запыхался. - Серег, у нас ЧП.

Я протянул ему тлеющую папиросу, как раз на одну затяжку осталось. Пускай дым в его легких отсрочит новость хоть на мгновение. Почему я должен знать это сейчас? Не хочу.

Нет сирены, значит, ЧП подождет еще секунду.

- Лифт оборвался.

Вот это действительно хреново. Старые механизмы часто ломались, кабины застревали, а ремонтников порой приходилось ждать неделями. Но обрыв... Починка может затянуться от нескольких месяцев до бесконечности.

С неисправным лифтом плохо, без него еще хуже: следующий только на семнадцатом, а значит, одиннадцать этажей придется топать пешком. Каждый день.

Но лицо брата казалось серее обычного, и стало понятно - он не договорил.

- Кто там был? - чувствуя мерзкий холодок за ребрами, спросил я.

**

Из полуоткрытой двери нашей комнаты доносился приглушенный плач:

- Что я мужу скажу? Он в две смены работает, только бы я могла за детьми смотреть. А я... не досмотре-ела!

- Ну тише, тише, девочка моя.

- Ведь запрещала подходить к лифту без взрослых!

Решил не мешать им. В потертый халат тети Полины хоть раз да заходила поплакаться каждая женщина нашего этажа. Тетя не откажет, всегда найдет слова, подставит плечо.

Славка и Катя, брат с сестрой, единственные, чей смех слышался в этих стенах. Еще вчера я выходил прикрикнуть на ребят за то, что лупили резиновым мячом в гермодверь нашей квартиры. Какого черта они делали в кабине? Игры играми, но страшилки о несчастных, которые застряли между этажами во время Самосбора, здесь всякий учит с детства.

На кухне Вова ковырялся серыми от пепла пальцами в банке с бычками.

- О! Мужики! Угостите дядю папироской. - Он вытер руку о свою неизменную тельняшку.

- Пошел в жопу, Вовчик, - огрызнулся Дима.

- Ты че, сука? Ты как с ветераном разговариваешь? Я воевал! - Тельняшка вскочил, чуть пошатываясь.

Как сюда занесло бывшего ликвидатора с верхних этажей, никто толком не знал. Сам он предпочитал отмалчиваться, а мы не лезли с расспросами. Одни приходят, словно ниоткуда, другие пропадают. Дело привычное.

О прошлом Вовы можно догадываться лишь по химическому ожогу: левая часть лица и шеи превратилась в безобразное месиво застывшей, будто кровь на морозе, плоти. Еще по железяке вместо руки.

- Опять нажрался. - Дима скривился. - Я видел утром Ирку, у нее весь нос распух. Когда ты уже человеком станешь, падла?

- Можно подумать, кто-то здесь остался человеком. Папиросу зажали, - буркнул Вова, усаживаясь на место. Расшатанная табуретка жалобно скрипнула под его задом в дырявых трениках. - Сами вы в жопу идите, щенки. Пиструн еще не вырос так с дядей разговаривать.

Вовчик мог бы поломать нас с Димкой одной, что говорится, левой. Лично видел, как его протез гнет пятисантиметровые трубы, словно картонные. Но сейчас барыга, видимо, опять запоздал с новой батареей, и железяка бесцельно болталась лишним грузом.

- Вы уже позвонили? - спросил я Диму, решив больше не обращать внимания на тельняшку.

- Конечно. Ответ как обычно: бригада будет в течение пяти дней.

- Уверен, что обрыв?

- Сам слышал. Скрежет страшный и этот грохот издалека, в самом низу... такое запомнишь. Я со смены возвращался, а мать их рядом была, мусор выносила. Она тоже слышала.

В прихожей стукнул гермозатвор.

Алина разулась на ходу, привычно разбросав по углам обувь, прошла на кухню и уселась на свободную табуретку рядом с хмурым Вовой. Вытянула ноги в драных колготках.

- У-у-у, наконец-то. Как же болят, - выдохнула она. - Опять лифт стал?

- Оборвался. - Я покачал головой.

- Ого! Зараза, теперь до семнадцатого пешком топать.

Она работала на семидесятом; чтобы добраться до фабрики, ей приходилось делать на одну пересадку больше, чем мне. Немудрено, что наши первые мысли совпали.

- Лин, там были дети. Славик с Катькой.

- Это плохо, - сказала спустя секундное молчание. - Вы пожрать не грели?

Я всмотрелся в ее лицо, бледное и неподвижное. Большие глаза скрывали за голубизной холодную глубину, темнее шахты лифта. Нет, я не ждал дрогнувших губ, тем более не ждал слез. На этажах редко увидишь сострадание.

Но все-таки что-то неправильное в само́м вопросе царапнуло нерв. Почему, Алина? Ты ведь младше меня, ты видела меньше боли, меньше смерти, неужели все, что ты можешь спросить, - разогрет ли твой сраный паек?

- Ай, ладно. - Девушка встала и прошлепала босиком к холодильнику. Достала тюбик биоконцентрата. - Так поем. Когда их, кстати, будут доставать?

- Мы не знаем, назвали дежурные пять дней.

- А как они там столько просидят, не сказали? - Алина откупорила тюбик, выдавила немного смеси в рот и вернулась на табуретку.

- Лин... - Дима подбирал слова. - Если лифт сорвался с шестого этажа - а мы знаем, что там еще минимум один подземный... Падая с семи этажей, никто не выживет, Лина.

- Потому вы и дураки, что позвонили, - подал голос Вовчик. - Эту рухлядь все равно никто чинить не будет, за малыми тоже не полезут. О них вообще можно было промолчать, а мамаша продолжала бы получать усиленный паек за отпрысков...

- Ну ты и урод. - Алина оторвалась от тюбика.

Почему мы терпели сожителя нашей соседки, алкаша и дебошира? Вряд ли кто-то сможет ответить внятно. С одной стороны, чем меньше лезешь в дела соседей, тем дольше проживешь. С другой - шансы протянуть на этаже напрямую зависят от всех его жителей.

Ира пахала на двух работах, чтобы обеспечить хахаля, терпела побои, все глаза выплакала в объятиях Полины. А потом целовала Вовчика в небритую щеку и щебетала нараспев, какой он хороший. И глаза бы выцарапала, посмей кто донести о дерзком соседе чекистам.

К тому же, когда протез работал исправно, Вовчик мог быть полезным. Несмотря на пропитые мозги, он хорошо разбирался в технике, чинил всякое по мелочи, следил за исправностью гермодвери.

А собранный из говна и палок самогонный аппарат позволял выменивать у спекулянтов весьма полезные штуки для всего этажа. Правда, судя по запаху, дерьмо Вовчик использовал и как сырье для своей выпивки.

- Сама урод! - парировал тельняшка.

- Подождите. То есть вы думаете, они погибли? Но я слышала...

- Что? - Мы с братом переглянулись.

- Слышала писк... или плач. Из шахты. Сначала подумала, показалось. Потом решила, что слизь поет или датчики на Самосбор не сработали. Даже принюхиваться начала.

- Уверена?

И прежде, чем девушка успела кивнуть в ответ, мы с Димой бросились к гермодвери.

***

- Слышишь что-нибудь?

Из шахты пахло сыростью и железом. Тусклое аварийное освещение выхватывало из тьмы обрывок троса.

Щелк - и заморгали оранжевые лампочки.

Щелк - и темнота вновь залила колодец.

Щелк...

- Ничего я не слышу. - Луч моего фонарика едва доставал до кабины в самом низу. Вроде целая, а не груда обломков. - Может, ей послышалось?

- А если нет, Серег? Если они выжили? Никто не приедет раньше...

Лифтер - профессия уважаемая. И редкая. Никто не знает точно, сколько шахт обслуживает одна бригада - десятки? сотни? И в каждой что-то ломается. Заявка на обрыв будет обрабатываться в штатном режиме. Если дети выжили, есть ли у них столько времени?

- Ау-у! Э-э-эй! Слышите меня? - рвал я горло, но получил лишь эхо в ответ.

Дима смотрел на меня. Старший брат, он ждал моего решения. Знал, всем остальным на этаже плевать. И хотел, чтобы я сказал первым.

Чего хотелось мне? Два часа до отбоя. Десять часов до новой смены. Мои ноги все еще гудят, я голодный, а Лина, скорее всего, сейчас тратит последнюю воду из дневного лимита, и спать придется ложиться немытым.

Щелк - свет.

Щелк - тьма.

- Веревка в кладовой. Должна меня выдержать. Какая у нее длина? - Я чиркнул спичкой. Не время экономить на куреве.

- Метров двадцать, может чуть больше. - Глаза Димы и вправду загорелись или огонек моей папиросы отразился в его зрачках?

- Должно хватить. Но для подстраховки лучше лезть с четвертого.

Самосбор двухцикличной давности - самый крупный на моей памяти. Тогда он длился больше двух суток и спустился с шестого этажа на первый. Еще пару дней ликвидаторы зачищали последствия. Но даже они не смогли справиться с тем, что осталось внизу. Лестничную клетку на трех этажах залили пенобетоном, а вот шахту лифта почему-то не стали трогать, лишь перенастроили управление кабиной, ограничив доступ к зоне отчуждения. Если там и оставались выжившие, об их судьбе можно только догадываться.

По возвращении Дима сразу же зарылся в кладовку - мир вещей, нужду в которых никогда невозможно предугадать: завтра или через тридцать циклов. Железные баночки со всевозможными гвоздями, шурупами, винтиками и гаечками соседствуют с разбросанными в случайном порядке молотками, плоскогубцами, отвертками, гаечными ключами всех видов и жестянками неизвестного назначения. А еще заляпанные тюбики с клеем, затвердевшие кисточки, лак и морилка... В углу даже стояли две рассохшиеся доски с загнутыми носами: старожилы называли это лыжами, но все позабыли, для чего они нужны.

- Чем вы там громыхаете? - поинтересовалась тетя из кухни, дымя самокруткой.

Я подошел к плите, сделал глоток прямо из чайника. Щелкнул засов ванной, и мимо прошмыгнула Алина в прилипающей ночнушке на мокрое тело. Я не успел ее рассмотреть, слишком быстро захлопнулась дверь комнаты. Интересно, осталась ли еще вода?

- Полин, ну дай хоть затянуться, - простонал Вовчик. Бывший ликвидатор сидел там же, где мы его оставили, и, казалось, дремал, прислонившись к пожелтевшим обоям.

- Что вы задумали? - Женщина проигнорировала тельняшку, внимательно смотрела на меня сквозь дым.

- Кабина выглядит целой. Дети могут быть еще живы. - Я допил едва теплую жидкость из носика. - Мы спустимся. Где их мать?

- Я дала ей своего лекарства, поспит на моей кровати, пока муж не придет. - В хриплом голосе Полины пропал даже намек на ту теплоту, с которой она утешала несчастную. - Вы слышали что-нибудь?

- Нет. Алина слышала.

- Ей могло показаться. Скажи на милость, как можно уцелеть при падении с такой высоты?

Я пожал плечами.

- Ловители, - сказал Вова, не открывая глаз. - Под кабиной есть такие штуки, называются ловители. Когда лифт падает, их зубья вгрызаются в направляющие. Все дело в тросе ограничителя скорости...

Вова уже собрался было показывать на пальцах единственной рабочей руки, но икнул и передумал.

- Ай, что объяснять тупицам.

- Не успели твои ловители. Мы видели кабину.

- Пацан, там у всех узлов срок службы двадцать пять циклов. То есть они износились еще при твоей прабабке. Ясен пень, все фурычит через раз и через жопу. Поздно схватились, или зубья повырывало, или направляющая посыпалась, да что угодно. Я к тому веду: если не сработали как надо, не значит, что не сработали вообще.

- Не остановили, но послужили тормозом. Оттуда и грохот, - пробормотал я под нос.

- Угу. - Вова встал и поплелся в свою комнату, придерживая неработающий протез, чтобы тот не цеплялся за дверные косяки.

- Нашел! - С толстым мотком веревки на плече мимо тельняшки протиснулся Димка, сжимая фомку в руках; из кармана его мастерки торчала пара ватных перчаток.

- Сядь. - Полина смотрела на меня и обращалась ко мне, будто не ее родной сын нетерпеливо топтал линолеум рядом. - История твоего отца ничему тебя не научила?

- Может, и научила бы, расскажи ты мне ее полностью, - огрызнулся я. - Хоть раз.

- Тебе достаточно знать, как все закончилось. Он полез помогать, когда его об этом не просили. И погиб.

Точнее, его расстреляли ликвидаторы. Я невольно покосился на дверь Вовчика.

- Хочешь так же?

- Разве ты не тем же занимаешься, тетя? Помогаешь соседям.

- Помогаю. - Она затушила бычок. - Помогаю ласковым словом. Советом. Горькой настойкой, наконец. Но не лезу в чертову шахту! Ты понимаешь, что там мог оставить Самосбор? Понимаешь, что ниже четвертого этажа - вечный карантин? И что делают с теми...

- Мама, мы всё понимаем! И мы пойдем, - твердо перебил ее Дима. Я мысленно поблагодарил брата за шаг, которого она не ждала.

Женщина дернулась, поежилась, как на сквозняке, и тяжело опустилась на свободную табуретку. Достала из недр халата бутылочку с настойкой, капнула пару багровых, почти черных капель на язык. Мы воспользовались заминкой, чтобы уйти.

Я уже собирался захлопнуть за собой гермодверь, как нас окликнули:

- Эй, щеглы. Вы и вправду за малыми полезете? - Бритая Вовина башка высунулась из комнаты.

- Тебе какое дело?

- Ты пасть прикрой да сюда идите. Покажу чего.

Берлога тельняшки встретила нас запахом скисших портянок. Но даже тусклого свечения телевизора хватало, чтобы заметить порядок в комнате. Я похвалил Иру про себя: молодец, успевает и впахивать за двоих, и чистоту поддерживать.

- Вовчик, мы торопимся.

- Да щас, погоди ты. - Он встал на колени и вытащил из-под койки пыльный чемодан.

Щелкнули застежки.

- Черт его знает, что там Самосбор оставил. Тебе сгодится.

Я развернул протянутый сверток.

- Халат химзащиты? Откуда? - вытаращился Дима.

Сосед промолчал. Такие носят только ликвидаторы да некоторые сотрудники НИИ. Редкая вещь. Дорогая. Вова, видимо, прихватил со службы.

- И что ты хочешь за него? - Я подозрительно покосился на бывшего вояку.

- Курить дай.

Я достал из пачки папиросу, положил себе в карман. Остальное протянул Вове. Выжидательно посмотрел на него - слишком уж неравноценный получался обмен.

Тельняшка встал и сразу прикурил. С удовольствием крякнул, сделав две большие затяжки подряд.

- Хочу еще, чтобы внизу вы головой думали.

- Слабо верится, что ты так о нас печешься, - прищурился Дима.

- А я не о вас, дураках. Слушай... - Вова серьезно посмотрел мне в лицо. На миг его взгляд показался даже трезвым. - Если что-то успело проникнуть в кабину... Присмотрись к детям прежде, чем тащить их сюда. Обрати внимание на любые странности. И проверь слюну.

- Слюну?

- Будет коричневый или черный оттенок, и завтра у малого слизь пойдет из всех отверстий. Послезавтра на этаже не останется выживших. Это относится ко всем странностям: сыпь, язвы, наросты на коже. Необычное поведение...

Я не стал уточнять, какое поведение считать обычным для напуганного, возможно раненого ребенка.

- Не спрашиваю, получится ли у вас их вытащить. Но очень интересно, хватит ли ума оставить.

- Пошел ты, Вовчик... - бросил Дима севшим голосом. Все понимали, тельняшка прав. И от правоты этой становилось тошно.

- Повидайте с мое, салаги, - огрызнулся Вова и сел на кушетку. Прикурил вторую от бычка. С минуту в комнате трещал лишь телевизор.

Минуты. Сколько их так утекает впустую, на сомнения и страхи, когда время действовать?

Я набросил плащ и осмотрел себя.

- Великоват как-то...

- Вот дурень! Затягивается же. Здесь и вот здесь. И тут еще. Во-от. Другое дело!

Плотная, легкая ткань почти не стесняла движения, хорошо прилегая к телу.

- Спасибо, - кивнул я.

- Это с возвратом, ты не думай! - Ударом ноги Вова отправил чемодан обратно под кровать. - И еще: будете трепаться, что это я вам дал, зенки выдавлю!