Часть первая
В моей комнате нет ничего, кроме скрипучей кровати и старого письменного стола. Вместо окна в стене пробита отвратительная на вид дыра, не скрывающая уродливости запыленных улиц. Я не виню своих родителей: они пытаются сделать всё, чтобы я не чувствовала себя обделенной.
Два месяца назад на нашу деревню была сброшена бомба, разрушившая все в радиусе трех километров. Наш дом оказался в эпицентре взрыва, теперь он - это куча собранных в охапку кирпичей и сора. Думаю, не стоит утверждать, что государство не подозревает о нашем существовании, или умело притворяется - это ясно. Воды едва хватает, и если в доме есть четверть буханки хлеба, это настоящий праздник для семей; мы почти не сводим концы с концами. Мой папа, печальный сгорбленный старик, вкалывает тринадцать часов в сутки: он помогает укладывать рельсы. Мама всегда дома, в нашей деревне нет работы для женщины лучше, чем швейное дело. Я часто отношу на рынок тёплые шарфы из бараньей шерсти, которые трепетно вышиваются моей мамой. Сейчас осень, и хоть что-то в нашей деревушке имеет неплохой спрос.
- Джинджер, - я узнаю ласковый тон моего родителя, - уже девять.
Я понимаю, что означает эта фраза и выхожу из комнаты. Беру корзинку, приготовленную мамой, целую её в щеку и выхожу на улицу.
Повсюду пыль, запах скота и сырости, картеры на дорогах, будто над землей прошел метеоритный дождь. Вижу впереди сплющенный трактор: это единственный транспорт, не разнесшийся в щепки от взрыва. Его оставили здесь в качестве памятника. Я прохожу мимо, стараясь не вспоминать роковой день.
Несу мамину пряжу по заброшенным проулкам и улицам, думая об отце. Он старше моей матери на пятнадцать лет; я знаю, что их заставили пожениться мои бабушки и дедушки, которых уже нет в живых. Я, конечно, была нежеланным ребёнком: всё по запросу тех же бабушек. Родители делают вид, что любят друг друга, но мне известно: девятнадцать лет брака не установили между ними никаких отношений, кроме деловых. Я иду дальше, решаю не зацикливаться на этом и думать, что будет дальше.
Внезапно слышу рев мотора. Видимо, кто-то из города приехал поглазеть на кошмарный вид выживающей деревни. Я иду вперед и стараюсь шагать ровно, но меня всегда мутило от козьей вони. Вдруг я чувствую, как за мной кто-то идет и убыстряю шаг. На этот раз я слышу топот незнакомца - он старается поспешить за мной. Сердце ёкает, я больше не чувствую неприятного запаха и уже иду чуть ли не бегом. Наконец, я заворачиваю за угол, хватаюсь за согнутый фонарный столб без лампы и пытаюсь перепрыгнуть через перевернутый ящик, как вдруг кто-то хватает меня за без того порванный рукав рубашки и я рефлекторно разворачиваюсь лицом к незнакомцу. Он плотно прижимает меня к фонарному столбу, зажимает своей ладонью, которую я безрезультатно пытаюсь укусить, мой рот. Я пробую лягаться, и в ту же секунду Незнакомец выдает ругань и ударяет меня по голове чем-то тяжелым. Голова будто раскрывается, но я не отключаюсь и продолжаю пинать его, пока он не заламывает мне руку и не приставляет к горлу тупой нож. Я бессильно плачу, не предпринимю больше никаких попыток: будь, что будет.
Меня суют в плотный мешок (для картофеля!) и везут на неудобном транспорте: видимо, это и есть мотоцикл. Моё тело неприятно болит, колит, мотоцикл прыгает на кочках, из-за чего становится ещё хуже. Я вскрикиваю, чувствую, как подпрыгнула снова, вновь пытаюсь лягаться, а затем падаю и слепо качусь по земле. Я не вижу дороги, и вскоре останавливаюсь, врезавшись во что-то твердое с характерным звуком: наверняка, стена одного из сгоревших домов. Я оказываюсь лежать боком. Слышу странный стук, будто камень сверху отломился, и мои догадки оправдываются - булыжник падает на меня, придавив к земле окончательно. Я снова вскрикиваю, выдавая свое местоположение, и вскоре меня поднимают и снова кладут на злосчастный мотоцикл. Только сейчас осознаю, что камень упал на больную руку, которую мне заломил похититель: наверняка, теперь она сломана. Я тихо плачу одновременно от физической боли и безысходности. На этот раз меня привязывают к коляске мотоцикла, бьют по голове и я умолкаю, погружаясь в бессмысленный сон.