Плохая Связь

Ну, что можно сказать. Чувак явно знает толк. В ванной шампуни и гели для душа L'occitane и Molton Brown. Новые зубные щетки Curaprox в ящике. Разные, на выбор. Средств для ухода за волосами больше, чем у меня дома, все из профессиональных серий.

На полочках крема Cellmen. Я выбираю один для лица, по ощущениям мужская версия не хуже женской. А не найдя крем для тела, с мстительным удовольствием мажу свои ноги и руки другим его кремом для лица Cellmen. Он сам сказал, "бери всё, что тебе надо", так ведь?

Я нахожу фен, сушу волосы. Мне очень не хватает брашинга, но с такой влажностью, волосы всё равно вьются и пушатся, как им хочется. Хорошо, что я хожу с длинными, чуть ниже лопаток. На море можно и не укладывать вовсе. Краситься нечем, кроме туши, завалявшейся в сумочке. Я ей подкрашивала ресницы по дороге на ужин с девочками, прямо в такси.

Учитывая, что в конце лета я очень загорелая, без тонального крема, пудры и румян можно обойтись (всего этого у меня с собой, конечно, нет). Строго говоря, можно обойтись и вообще без косметики. Не совсем понятно, с чего мне прихорашиваться. Но так я всегда чувствую себя уверенней, а мне это сейчас необходимо. Чего мне на самом деле не хватает, так это чистых трусов.

Я готова. Одеваю его рубашку, застегиваю и выхожу из ванной. Надо бы попросить у него свежую, эту он надевал вчера. Правда, вынуждена признать, пахнет она очень приятно: дорогим гелем для душа, кажется, замшей, сигарой, чем-то еще, очень мужским и свежим.
Он уже ждёт меня в каюте.

— Ты выглядишь... лучше, — он говорит это, и смотрит в основном на мои ноги. Вообще, ноги и так — одна из самых выигрышных частей моего тела, у меня красивые острые колени, и тонкие щиколотки. Но, возможно, после крема за пять сотен евро они выглядят особенно хорошо?
Я не совсем понимаю, что значит его "лучше". Может, он имеет в виду, что я успокоилась и не рыдаю, и так лучше?

— Прости, что ударила тебя стулом, — говорю я немного чопорно. Не скажу, что так уж сожалею об этом, но на всякий случай делаю миролюбивый вид. Я и в самом деле не вполне понимаю, каков был мой план в тот момент. Наверное, никакого. Просто акт отчаяния.

— Ничего, пустяки, — он усмехается и наконец смотрит мне в лицо. — Ты ведь считала, что в опасности. Постоять за себя — это правильно. Над техникой надо только поработать.

Я вовсе не думаю, что теперь я в безопасности. Но не собираюсь говорить ему об этом.

— Скажи, а что бы ты делал, если бы увез девушку, у которой, скажем, астма и ей нужен ингалятор? Или которая принимает антидепрессанты, а они остались там, в Черногории? Или что-нибудь в этом роде?

— Будем считать, что мне повезло, м-м? — он вообще часто произносит этот звук. Среднее между "м" и "угу". Оно бывает у него вопросительным или утвердительным. — У тебе ведь нет астмы или чего-нибудь в этом роде?

— Нет. Нету. Но мне тоже не очень-то комфортно без своих вещей, — ворчу я.

— Мы будем вечером в порту. Ты можешь написать список, чего тебе нужно. Я отправлю человека купить. Только не загадывай ничего сложного, окей? Чтобы это было реально найти. Там городок-то небольшой.

— Спасибо, я и сама могу сходить. У меня есть карточка с собой. Надеюсь, ее ты не забрал, — говорю я ехидно. Я бодрюсь, и стараюсь вести себя уверенно, хотя мои ладони вспотели.

— Оставь свои деньги, детка. Боюсь, тебе придется побыть тут, вместе со своей карточкой, — улыбается он, — Ты готова идти обедать?

Я грустно топчусь на месте:
— Да, готова.

— Чего тебе не хватает? Каких вещей?

— Трусов, как минимум, — говорю я возмущённо , но тут же краснею, понимая, что он сейчас будет думать, что я без трусов. Так и есть. Он смотрит на меня, и в глазах явно загорается огонек интереса.

— Купим. Могу тебе одолжить пока мои, — он нагло ухмыляется.

— Если мне вдруг подойдут твои трусы, я обедать не буду, — отвечаю я угрюмо. Он смеётся и жестом приглашает меня к выходу.

Мы поднимаемся наверх на другую палубу и проходим в красивую комнату. Наверное, это надо называть "кают-компания", "салон" или еще как-нибудь по-яхтенному, но я эти слова только слышала, никогда не использовала. Часть стен стеклянные и раздвижные, но сейчас закрыты. Мебель из красного дерева, стулья обтянуты белой кожей. Накрыто на двоих. Видимо, его "ребята" не едят со своим боссом.

Прямо с обеденного стола открывается прекрасный вид на палубу за стеклом, которая огорожена хромированными поручнями, как балкон. Тут появляется женщина, лет пятидесяти, небольшого роста, полненькая с приятным, но встревоженным лицом. Она в форменном платье, в руках держит тарелки. Это, очевидно, и есть Манола, которая нам накрывает обед.

— Hola, señora! — она говорит вкрадчиво, внимательно глядя на меня, — Soy Manola. Qué tal?
[Привет, сеньора. Я Манола. Как дела?]

Манола явно обеспокоена и продолжает бросать на меня пристальные взгляды, расставляя тарелки. Судя по всему, она действительно слышала мои вопли и теперь пытается понять, в порядке ли я.

— Hola, Manola! Mucho gusto! — я широко улыбаюсь, давая понять, что со мной всё нормально, — Soy Polina! Muchas gracias por el excelente comida! [Привет, Манола! Очень приятно. Я — Полина. Большое спасибо за прекрасный обед.]

Манола совершенно меняется в лице! Она в восторге, что я кажусь весёлой и к тому же говорю по-испански! Она как будто в себя не помещается от радости.
— Señor Roman! — обращается она к нему с заговорщическим лицом, — Qué chica hermosa!
[Какая прекрасная девушка!]

— Да, согласен, — он посмеивается, глядя на меня. — По-испански, значит, говоришь?

Я улыбаюсь в ответ.

На самом деле мой испанский очень ограничен. Мы каждое лето с детьми ездим на нашу морскую дачу в Испанию, живем там месяц-два. Это небольшой дом, с маленькой территорией. Но зато прямо у моря. Буквально в двух шагах от пляжа. За эти несколько поездок я, конечно, учила язык немного. Так ведь удобнее.

Возможно, в крупных городах, в Мадриде или Барселоне, местные с легкостью говорят с туристами на английском. Но не в нашей глуши, нет. Они будто вообще не допускают мысли, что ты можешь просто не знать испанский. Им кажется, что если ты не поняла, то, возможно, не расслышала или немного туповата. И если повторить всё для тебя как следует, медленнее, то ты обязательно поймёшь!

При таком подходе гораздо приятнее освоить язык хотя бы немного. Я могу заказать любую еду в ресторане, попросить принести лед отдельно, подать блюдо не острым, с двойным сыром, или попросить поделить порцию на две, для детей. Могу перекинуться парой вежливых фраз о погоде с какой-нибудь испанской бабкой в очереди за круассанами или мясником в супермаркете. Но на этом, боюсь, всё. Это весь мой испанский.

На обед у нас рыба и овощи на гриле. Всё действительно очень вкусно, но от волнений я не могу есть. Понимаю, что во рту не было ни крошки со вчерашнего вечера, то есть почти сутки, но не чувствую голода совсем.
Манола ухаживает за нами и болтает со своим señor Roman, кажется, про то, что подать на поздний ужин. Я понимаю процентов пятьдесят из того, что они говорят, но улыбаюсь, киваю, и делаю вид, что вовлечена в беседу.

Когда Манола уходит, он, подлив мне белого вина, к которому я не прикасаюсь, откидывается на спинку стула с бокалом в руке. Смотрит изучающе, взгляд насмешливый.

— Роман, значит? — прерываю я молчание, — очень приятно! Видишь, не обязательно залезать в чужой телефон, чтобы узнать имя человека.

Он усмехается:
— Я понимаю, что ты расстроена из-за телефона. Но это вынужденная мера. Я не хотел вторгаться в твою личную жизнь. Но, во-первых, должен был проверить тебя. Быть таким доверчивым, как ты, — это большая роскошь. Я не могу себе такого позволить.

— Я вовсе не такая идиотка, как ты думаешь, — мне немного обидно. С чего он вообще взял, что я доверчивая. Да я вообще ему не доверяю!

— Я так и не думаю. Я не считаю тебя идиоткой. Наоборот. Я думаю, что это очень мило. Если ты в самом деле такая, какой кажешься.

— Это я как должна понимать? Я не знаю, какой я тебе кажусь, Рома. И мне, вообще-то, всё равно. Ты можешь думать обо мне абсолютно всё, что захочешь. Мне до этого дела нет.

Я перестала дрожать и нервничать, чувствую прилив смелости и, может быть, даже наглости. Так всегда бывает, когда мое самолюбие задето. И, пожалуй, только в этом случае. Не знаю, верить ли этому, но по гороскопу я Лев, а Львы - большие гордецы. Меня восхищают люди, чувствующие себя в своей тарелке в любых обстоятельствах, ведущие себя круто и непринуждённо, всегда и везде. Вроде моего мужа, например. Не могу представить себе ситуацию, в которой он бы чувствовал себя неуверенно. Я очень люблю эту его силу и харизму и чувствую себя защищённой от мира рядом с ним.
Я — нет, не крутая. Но гордячка.

— Ладно, я понял. Не кипятись, — он говорит примирительно, но со своей обычной ухмылочкой, — не хотел тебя обидеть.

Просто смотрю ему в лицо, ничего не отвечая. Кто он такой, чтобы меня обидеть.

— Я, наверное, просто редко сталкиваюсь с такими женщинами, как ты, — добавляет он.

Да уж наверняка, чувак. Представляю себе твой круг общения.

Но вслух говорю:
— Не стоит думать, будто ты хорошо понял, какая я женщина.

— А я думаю, что все-таки немного понял, — он нагло ухмыляется, — в наше время у людей в телефоне буквально вся их жизнь.

Он явно меня дразнит, я стараюсь не реагировать. Говорю ему в тон:
— Знаешь, это ведь немного нечестно. Может, дашь мне свой? Так будет справедливо. Я тоже узнаю, что ты за человек.

Он смеется. Ему это все кажется очень забавным, судя по всему.

— Ну ладно, — продолжаю я, — если я не могу почитать твою переписку в вотсапе, и полистать твои фотографии, расскажи мне немного о себе. В общих чертах.

Он весело рассматривает меня, посмеивается и молчит.

— Ну хорошо, — сдаюсь я, — хотя бы скажи, что не занимаешься оружием, наркотиками или работорговлей, — спрашиваю как бы в шутку, но, если честно, не исключаю эти варианты.

— Это, значит, твои моральные ориентиры? Никакого оружия, наркотиков и работорговли? М-м. Тебе не трудно угодить, в общем-то.
— Верно. Я не притязательна к людям. Но ты не ответил.
— Нет. Ничего из перечисленного.

Что ж. Если это так, то может мой труп не станет обедом для рыб Адриатического моря, и меня не продадут в сексуальное рабство. Но, возможно, он врёт.

— Хорошо, — только и отвечаю я.
Кажется, весь этот разговор его немало забавляет. А я чувствую себя вымотанной.

— Я бы хотела пойти отдохнуть, — встаю, взяв салфетку с колен. Он тут же поднимается тоже. Не пойму: он такой галантный или хочет остановить меня. Я выбрала максимально нейтральное выражение, как будто не спрашиваю разрешения, а просто вежливо объясняю, почему покидаю стол. Я проверяю границы, не совсем понимаю, в качестве кого я здесь. Жду его реакции.

— Конечно. Найдешь каюту сама? Или проводить тебя?
К своему стыду, понимаю, что сама вряд ли найду. По крайней мере, не сразу. Я всегда плохо ориентируюсь в новом пространстве.

— Ты мало поела. Уверена, что хочешь уйти? Хорошо себя чувствуешь?
— Да, — заверяю его я, (какой заботливый, глядите-ка) — меня, наверное, просто укачало.

Я поворачиваюсь в поисках выхода. Здесь сложное пространство: обеденная зона, а за узкой деревянной тумбой (возможно из нее выезжает телевизор) диваны. Сзади виднеется барная стойка и еще дальше, кажется, кухня. Я даже не пойму, откуда мы пришли.

— Пойдем, провожу тебя.
Я молча соглашаюсь.

Мы спускаемся к каюте. По дороге вижу его "пацанов". Двоих из них. Я гляжу на них мельком: бьюсь об заклад, они - дагестанцы. Мой сын занимается вольной борьбой, в его группе очень много маленьких спортсменов из этой республики. Их забирают с тренировки их дагестанские папы, и в старших группах вольников подавляющее большинство парней тоже оттуда. Может, это, их национальный вид спорта? Как бы то ни было, они в нём очень успешны.

Охранники (один постарше, за сорок, другой помоложе ) приподнимаются с мест, завидя нас, и садятся снова. Но ничего не говорят. Я не здороваюсь. Не могу.

Живо представляю себе, как они "грузили" нас вчера в машину. Возможно, пытались отлепить меня от Ромы, и оставить в клубе, но он крепко держал мои руки и говорил, чтобы они отвалили.

Может быть, они даже уговаривали своего босса, чтобы он не дурил. Не знаю, какая там у них субординация. Но из всей нашей весёлой компашки лишь они были в адекватном состоянии и, наверное, хорошо понимали, что не стоит тащить неизвестную девицу на лодку, которая вот-вот уплывёт к чертям из этого города.

Хотя, кто знает. Может для Ромы это обычное дело и они уже привыкли к таким эксцессам. Я так же понимаю, что кто-то из них, скорее всего, был на переднем сиденье машины, когда я пыталась сделать их боссу минет на заднем. Это всё так унизительно, что я чувствую, как у меня горят щеки.

Когда захожу в каюту, Рома стоит в дверях, не заходит, но и не оставляет меня.
— Я написал твоей подруге. Той, что названивала. Чтобы не паниковала.

Я замираю.
— Что ты... что ты ей написал?

Он это серьёзно?! Написал ей от моего имени? С моего телефона?

— Тебе не понравится, но поверь, так лучше. Надо еще какое-то сообщение отправить твоему мужу. Придумай и скажи мне. Я так понимаю, он ждет тебя в Москве? Пусть ждёт спокойно.

— Что ты написал Вере? Не собираюсь я ничего придумывать! Сам выкручивайся!

Мне не дает покоя упрямая мысль, что я не должна облегчать ему работу и сама заметать следы моего "похищения". Я здесь не по своей воле! Почему я теперь должна придумывать небылицы для своих близких?

— Не думаю, что это лучшее решение, — скептически замечает он.

— Знаешь, что было не лучшим решением!? Тащить меня с собой в круиз по всей Европе!

Он смотрит снисходительно, как на капризного ребёнка.
— У тебя на почте обратные билеты из Котора, они через пять дней. Очень удачно всё складывается. Прилетишь из Ниццы, заберешь вещи и в аэропорт. В графике.

— Что ты написал Вере? — повторяю я.
Он молчит какое-то время, потом отвечает:
— Что ты встретила в клубе свою первую любовь. Тебя накрыли чувства и ты хочешь провести с ним эти несколько дней перед отлётом в Москву.

— Ага, очень смешно. А на самом деле?

Я смотрю на него и понимаю, что это вовсе не шутка.
— Ты что, серьезно так написал!? Вот этот бред про первую любовь? Да ты что!!!

Мне хочется плакать! Ну в самом деле, это просто ужас!
— Это был лучший вариант.
— Бля-а-а-а, — протягиваю я в отчаянии, закрыв лицо руками, — да что это за хрень!!!

— Не думал, что в тургеневских романах, из которых ты вышла, есть такие слова, — говорит он, ухмыляясь.
Он еще и веселится. Мне очень хочется продемонстрировать ему весь свой запас крепких слов, но я просто испепеляю его взглядом.

— Другого варианта нет. Сама подумай. Если бы у тебя была причина поприличнее, чем побег на пару дней с мужиком, ты бы не исчезла из клуба посреди ночи, м-м? Без предупреждения. Ты бы просто сказала, куда собираешься, предупредила подруг. А так всё логично: встреча первой любви, всколыхнулась страсть, прежние чувства. "Последний русский, Серёжа!" И ты делаешь подругу соучастницей, прося ничего не говорить мужу.

— Да у меня нет никакой первой любви! — ору я, — Мой муж и есть моя первая любовь!
— Знаешь, это звучит дико. Даже если это так, она об этом не знает, верно?
— Она не поверит в этот бред ни за что! Это вообще на меня не похоже!
— Уже поверила.
— Что!?
— Она ответила, что в шоке, укоряет, что волновалась за тебя, но обещала никому ничего не говорить.

Я продолжаю хвататься за голову. Не могу поверить, что он так меня подставил. Как!? Как я буду смотреть ей в глаза потом! Хожу по каюте туда-сюда и нервно тереблю волосы.

— Короче, — он смотрит исподлобья, на мои метания, — есть шанс самой придумать, что написать мужу, окей? Чтобы не было потом таких претензий.

Претензий?! Мне хочется его прибить, а не предъявлять претензию. Взять чёртов складной стул и еще раз дать ему по башке!
Он стоит, прислонившись к двери и терпеливо ждет, когда я переварю свою ярость. Молчит и рассматривает свои руки.

— Хорошо. Я сама напишу мужу, — говорю я наконец.
— Нет. Ты скажешь мне, что написать. А я напишу сам.

Аааааа! Упрямая скотина!

— Ладно! Дай мне листок бумаги, — цежу я сквозь зубы.
Он достает бумагу и ручку из ящика стола, и я начинаю придумывать что-то более или менее подходящее сложившейся ситуации. На самом деле, я — очень хороший врун, если надо. Возможно, могла бы стать талантливой актрисой. Я всегда буквально сама верю в свое враньё.

Не то, чтобы я много обманываю людей, особенно близких. Вообще нет! Я это очень не люблю, и в основном, потому что это жуткий стресс. Я, напротив, считаю, что проще и приятнее жить так, чтобы не приходилось врать о себе. Можно же просто не делать такого, в чем стыдно и невозможно признаться любимому человеку. А если мне самой не кажется это плохим и стыдным, то любимому человеку нужно это принять, даже если ему это не очень нравится. Мерило хорошего/плохого — я сама.

То есть, я реально не понимаю пары, которые систематически скрывают что-то от своих половин. Чтобы соответствовать их ожиданиям. Допустим, она курит, а он категорически против. И она все равно курит, но не может добиться того, чтобы он позволял ей этого. И не может бросить курить ради него. Так и живут: она скрывает, он принюхивается. Для меня это безумие!

Можно же прощать друг другу какие-то слабости. Если это, конечно, не что-то, что нарушает твои личные границы. Живи и дай жить другим. Мы с мужем гармоничны в этом смысле. Я доверяю ему, уважаю его слабости, не выношу ему мозг из-за какой-нибудь ерунды. Но не позволяю пренебрегать мной и ожидаю, что он будет уважать мои слабости.

Их ведь не так много, знаете ли. Я бываю ленива, (люблю поспать в выходной до полудня), не люблю звонить незнакомым людям по телефону, люблю покурить кальян в ресторанах, пью шампанское, (в отпуске чуть ли ни каждый день), иногда на обед дома у меня есть только первое (готовлю я всегда сама, и готовлю прекрасно, а вот уборкой занимается филиппинка). Думаю, с этим можно жить, не так ли?

Если я всё-таки попаду домой,  расскажу ему всё, что произошло. Потому что, он поверит мне, и не будет меня винить, а мне необходимо будет с кем-то поделиться пережитым.

А пока что, мне надо наврать. И получше. Я, конечно, прокручиваю в голове мысль отправить зашифрованное послание SOS своему мужу, незаметное для моего похитителя. Как в шпионском фильме. Но быстро понимаю, что ничего путного из этого не выйдет.

Я либо переполошу мужа, но он всё-равно не сможет ничего сделать, так как я вряд ли смогу незаметно дать ему достаточно информации. Либо вызову подозрения у Ромы и тогда он сам напишет мужу какую-нибудь жуткую околесицу.

Я придумываю. Пишу, что встретила своих друзей Болевских (знаю их семью с раннего детства). Они тут отдыхают всей семьёй на яхте и пригласили меня на пару-тройку дней поплавать с ними.

Главное достоинство этой версии, что мой муж вообще не общается ни с кем из них. Никакого конфликта между ними нет, формально все в порядке. Передают поздравления, приветы друг-другу. Но сами по себе, лично, не общаются никогда. Мужу просто не хочется, а я не заставляю. Это ведь мои друзья, не его. Хожу на их семейные праздники с сестрой. Мы все из одного детства.

План не идеален. Например : моя мать могла недавно общаться с Болевскими и соответственно знает, что они вовсе не в Черногории. Но вероятность, что она станет обсуждать их отдых с моим мужем очень мала. Или: Руслан просто столкнется с кем-нибудь из них в Москве. Но, опять таки, каковы шансы?

Когда идея готова, я быстро оформляю ее в подходящие слова и  отдаю лист своему киднепперу. "Эдалтнепперу", то есть.

Он просматривает текст и выходит, бросив мне:
— Отдыхай.
Дверь закрывается, а я просто падаю на кровать и лежу уставившись в потолок.