Джулиет

Несмотря на внушительный размер поместья, в нем редко топили. После смерти хозяев, которые оставили лишь пару сотен фунтов, предпочитая, как оно и было принято, отложить деньги на пышные похороны с дорогим, но безвкусным надгробным камнем и неумелым плакальщиком, лакированными катафалками, за которыми должны были последовать их знакомые, с домашними хлопотами некому было грамотно управиться, а о распределении денег между слугами речи и вовсе не шло. Сами похороны вышли не настолько удачными, насколько планировались. Вся процессия выглядела, со слов прислуги, как беспорядочная шайка приведений, пришедших поглазеть на то, как семья Робертсонов позаботилась о своих проводах, да перебиться угощениями, потому что у этой семьи, на удивление, была отменная кухарка, умевшая накрыть стол при имевшихся в кухне скромных остатках. После смерти своих хозяев, она немедленно собрала вещи и след ее простыл.

В доме осталось лишь несколько служанок и девушка восемнадцати лет, на чьи плечи легла ответственность за мрачный замок, окруженный шипами и скользкими камнями.

- Мисс Робертсон, ваш чай.

Слова служанки никак не были восприняты. Девушка неподвижно сидела у окна, задержав пожелтевшую страницу между пальцами. Тогда служанка поставила поднос на рядом стоящий столик, разлила чай и смазала зачерствевшую булочку маслом, придвинув ее к хозяйке. Затем, вытерев друг о друга ладони, достала конверт.

- Пришло сегодня днем.

Девушка взглянула на письмо, подавляя свою заинтересованность. Письма в последнее время приходили часто, но лишь теперь она могла сама их вскрывать и это так волновало, что порой казалось, на лице каждый раз появляется румянец.

Письмо было подписано Уильямом Робертсоном, ее дядей.

«Дорогая Джулиет,

Спешу сообщить, что вынужден задержаться еще на неделю. Мне, как и всякому благородному джентльмену хотелось бы непременно взять на себя ответственность за заботу о семейном поместье, но увы, обстоятельства таковы, что еще какое-то время придется отсутствовать. Прошу не принимать никаких решений вплоть до моего приезда.»

Уильям Робертсон, конечно, не был ни благородным, ни тем более джентльменом, однако всегда предпочитал держать себя так, словно в его роду сплетаются исключительно королевские корни. Это было присуще всем Робертсонам, которые под надменным сухим взглядом прятали свои наслаивающиеся пороки. Семья, богом проклятая, жила на отшибе, не имела друзей и являлась самой пикантной темой для обсуждения среди горожан.

Некогда юный и бедный Джозеф Робертсон, в раннем возрасте уехавший покорять большой город и получивший спустя пять лет изнурительной работы в наследство три сотни фунтов, сумел приумножить свое состояние всего за несколько лет, открыв элитный клуб для джентльменов, а затем и производство тканей. К двадцати четырем годам он уже имел доход в тысячу фунтов в год. Еще через пару лет эта сумма возросла почти до двух тысяч.

Вернувшись в родной Риддлстоун, он купил огромное поместье в самом конце города, из которого открывались виды на потрясающие закаты. Здесь же путем сладкого обмана и теплых комплиментов он незаметно для всех вынудил местного аристократа выдать его дочь Эстер замуж за благочестивого и верного себя.

Купаясь в лучах собственного самодовольства, он первое время осыпал невесту драгоценностями и редкими картинами, так как в их семье почитали искусство и все, что с ним связано.

Прорубив путь к сердцу молодой красавицы, которой восхищался весь город, он быстренько увез ее в свое некогда живое поместье и спрятал девушку за семью замками, не позволяя ей несколько лет заводить никаких новых знакомств и не поддерживать старых. Родители Эстер гордились самостоятельным зятем, который сам поднялся на ноги. Они считали, что такой опытный человек, как Джозеф, знает, как следует оберегать и обеспечивать свою семью, а потому на все нечеловеческие условия, в которых часто приходилось жить их дочери, старательно и с улыбкой закрывали глаза.

- Джозеф Робертсон - человек слова и дела. Если он сказал, что сумеет тебя обеспечить, значит, так оно и будет. Забудь про всех этих бездельников из благородных школ. Они только и делали, что просиживали штаны и зверствовали во время перерывов. Взгляни на своего брата. Столько лет потраченных на должное образование, а сидит здоровенный дуб, да ничего делать не хочет, все ему подноси на серебряном блюдечке. Не возражай, Эстер. Твой муж, по крайней мере, не пропьет состояние во второсортном клубе.

Так оно и было. За всю свою молодую жизнь Джозеф Робертсон не взял в рот ни капли алкоголя, зато поместье его славилось огромным винным погребом, из которого во время ужинов дворецкий выносил лучшие вина для гостей.

Не был Джозеф ни добрым, ни романтичным, поэтому медовый месяц для Эстер закончился уже через неделю. Еще через неделю она поняла, что муж ее совершенно не страстный человек и, как минимум, убережет их семью от измен и скандалов из-за любовниц. Не интересовало его ничего, кроме денег, которые он старательно пересчитывал после долгого рабочего дня, длившегося зачастую до самой полуночи. Работал он больше, чем ел и спал, и не упускал возможности прибавить к своему денежному болоту новые русла, приносящие прибыль.

Эстер позволялось закупать лучшие ткани для своих платьев, выкупать любые картины и устраивать пышные ужины и со своими задачами она справлялась на удивление хорошо. В доме их всегда был праздник, а потому спустя пару лет замужества она поняла, сколь незначительна для брака любовь и сколь важно иметь много денег. Со временем у нее появились постоянные подруги, которых она время от времени радовала дорогими подарками, подкупая их мнение о себе и платя за хорошую репутацию своей семьи.

Жизнь ее постепенно налаживалась. Она была молода, красива, с точеными чертами лица, нежными руками, пышными волосами, которыми восхищался ее не одаренный густой прической муж. Ее серые глаза сияли свежестью, а передавшаяся от матери грация делала Эстер настоящим объектом зависти, и она с охотой принимала комплименты, даже если знала, что это обычная лесть.

Первая беременность Эстер обрушилась на нее нестерпимыми муками. Девушке тогда было двадцать три года. Ее здоровое тело едва выдерживало будущего наследника, которого так ждали в семье, однако роды прошли гладко и на свет, с громкими криками, появился Уильям. С самого рождения он был похож на мать. Капризный, избалованный, вечно недовольный Уильям отравлял жизнь в доме. Джозеф сразу его невзлюбил.

Уильяма старались держать подальше от отца и матери. Они были заняты делами еще больше, чем до рождения сына и вся забота о мальчике легла на плечи служанки миссис Клементс. До пяти лет мальчик рос в окружении слуг и мог повидаться с родителями только за ужином, на котором они оба воротили от него нос. Джозеф никогда не называл его по имени, хотя про себя нарекал второй Эстер. Ему было противно видеть сына, настолько похожего на жену. Девичьи длинные ресницы, нежные серые глаза, пухлые розовые губки и румяные щечки. Мальчик предпочитал проводить время в саду, собирая лепестки и листья для своего гербария, хотя отец настаивал на том, что надобно будущего мужчину приучать к верховой езде и стрельбе.

Уильям же старался всего себя посвятить науке, изучая часами насекомых и птиц. Миссис Клементс добывала ему книги по биологии и химии и в тайне от родителей читала на ночь биографии знаменитых ученых. Узнай об этом Джозеф, он бы тут же рассчитал служанку и нанял грубого гувернёра, который привил бы сыну любовь к цифрам и деньгам. Однако ему не хватало времени даже подумать о будущем образовании Уильяма, а потому увлеченность наукой осталась до восьми лет незамеченной.

Когда пришла пора отправлять сына в школу, отец позаботился о том, чтобы образование его было строгим и без послаблений. В школе Уильям изучал любимую биологию, однако больше времени приходилось уделять математике и литературе, которые он терпеть не мог. Между уроками он страдал от нападок одноклассников. Если в родном городе семья Робертсонов славилась своим сколоченным состоянием, то здесь он был человеком грязных кровей, мелкой мышью, бельмом в глазу.

Дети аристократов, привыкшие с детства к своему положению, не прощали Уильяму его низкого происхождения. А так как дети порой оказывали на других более разрушительное давление, мальчик рос в постоянной ненависти и злости. Сперва он возненавидел отца за его безразличие, жадность и увлеченность идеей сосредоточить в своих руках как можно больше денег. Уильям мечтал лишить его и роскошного дома, и процветающего бизнеса, и уверенности в том, что отец чего-то стоит. Затем гнев его пал и на мать, которая вела праздный образ жизни, не заботясь о сыне. Она была легкомысленной и тщеславной, в ней, пусть и текла благородная кровь, все выглядело кричаще дешево.

Из книг Уильям знал, что существуют отношения между родителями и детьми, хотя сам он никогда не был тому свидетелем. Сперва он считал, что окружение из одних служанок и лакеев – единственное верное. Затем его начала душить обида из-за того, что гнев отца, человека, которого он видел меньше всего в жизни, заставлял всех повиноваться, и холодный страх передавался от слуг Уильяму.

В нем росла противоречивая натура. Он был до бесконечности дерзок, пока держал эту дерзость в себе. Неукротимый нрав отца и покладистость матери заставляли его страдать. В одну минуту он готов был сделать гордый шаг вперед и отказаться от повиновения, а в другую уже прятал все свои смелые мысли глубоко в душе. То же казалось и амбиций. Стоило только позволить мальчику показать свои способности, его тут же приняли бы в ряды ученых и обеспечили славу до конца жизни, но мечты о науке приходилось хоронить там же, где и мечты о свободе.

Со временем Уильям подавил в себе все стремления, превратившись из тихого скромного мальчика с горящими глазами в безжизненное подобие человека, который думал лишь о том, куда потратить десять фунтов, присланных из дома. Он убедил себя в том, что принадлежит к исключительно благородным джентльменам и до конца жизни свято верил в то, что в отце его тоже течет кровь аристократов, иначе как бедняк смог дорасти до такого величия.

Приезжая домой на каникулы, шестнадцатилетний юноша бесстыдно ухлестывал за дамами, ставя семью в неловкое положение, за что часто получал от отца, который грозился сослать его в Индию. Он пропивал деньги в дешевых клубах, водился с низшим слоем населения, стараясь утвердиться за их счет, оплачивал услуги местных девушек, которые потом шептались с подружками о сладких похождениях мистера Робертсона.

В то время в поместье Джозефа росла и цвела семилетняя Розалин, названная в честь первых цветущих роз в их саду. Родилась она в начале июня, когда свежесть весны еще не уступила сухости лета. Родители зачали ее сразу после того, как непутевый сын отправился в школу. На этот раз, однако, Джозеф был бесконечно счастлив тому, что дочь не унаследовала его некрасивых черт. Она была похожа на мать всем, кроме глаз. От отца ей досталась пронзительная синева, окутывающая приятной прохладой тех, кто в них глядел. Светлые шелковистые волосы струились по спине, вздернутый носик делал ее вид гордым и неприступным. Однако девочка не переняла слабый капризный характер матери, как не переняла и безграничной жадности отца.

С самого детства за ней не наблюдалось никаких недостатков и Джозеф с радостью говорил о том, что, когда Розалин подрастет, она принесет в их дом еще больше богатства. Он подберет ей достойного мужа, которого не смутит ее скромное приданое и которого вполне себе устроит ясное личико и мягкий характер. С помощью правильных связей он пробьет себе дорожку в высшее общество и с легкостью укрепит свое положение. Поэтому Розалин воспитывалась с особой строгостью, чтобы к шестнадцати годам уже быть готовой стать примерной женой.

Девочка была в восторге от роскоши, которая ее окружала, и внимания, которым упивалась, но никогда не требовала больше, чем ей могли предложить. Она была скромной, но умела за себя постоять. К слугам была добра, но знала, что между ними лежит черная пропасть, потому вежливость ее была сладкой, но дающей понять, что находятся они на разных социальных ступенях.

Ей не разрешалось иметь подруг, которые могли оказывать дурное влияние на девочку, поэтому Розалин росла среди замужних дам и перенимала их взрослые привычки. Она училась правильно сидеть, вести беседу так, чтобы собеседник чувствовал себя умнее нее, задавать правильные наводящие вопросы и внимательно слушать, о чем ей говорят. В будние дни в ее расписании обязательно было фортепиано и уроки рисования. Девушку надобно было приучить любви к искусству. Не забывали, однако, и про иностранные языки. К десяти годам Розалин уже хорошо говорила по-французски и по-немецки и проявляла интерес к итальянскому, однако отец был против. Имея итальянские корни, породившие его бедняком, он всячески отрицал нужду в изучении этого языка.

В двенадцать лет Розалин впервые села на пони, хотя до этого панически боялась любых животных, считая их излишне агрессивными. Не любила она ни кошек, ни собак, ни даже канареек в их саду, которые постоянно плодились и умирали. Животных Розалин считала грязными для своих нежных рук и старалась как можно реже выходить в сад.

С годами отсутствие чистого воздуха и солнца сделало ее кожу бледной, а здоровье чахлым. Вдыхая пары крашенных стен и тяжелых портьер, она постепенно становилась все более слабой, пока отец не отправил ее к морю, чтобы спасти свой маленький цветок надежды от полного увядания. Розалин у моря тоже не понравилось, хотя йодистый воздух пошел ей на пользу.

Ей по нраву было запереться в своей комнате и читать французские романы, которые тайком приносили горничные. Воображение рисовало ей сладострастные картины любовников, уединявшихся в садах и дальних комнатах огромных поместий. В юной девушке горела страсть, желание окунуться в будоражащее приключение, однако не было у нее объекта, которому она смогла бы отдать свое сердце. Мужчины, окружавшие ее, были простаками, не достойными и взгляда. Все они были образованными, но не ведающими языка любви, а потому казались ей столь же мелкими, сколь и лужи в их саду. Розалин считала, что без страстного огня в глазах человеку не стать по-настоящему ярким, какой бы праздный образ жизни он ни вел, сколько бы денег и ума у него бы ни было.

Девушка продолжала расти под пристальным надзором отца, в круговороте скучных занятий и роскошных ужинов, к которым собиралась добрая половина города. Она высматривала среди гостей того, кто смог бы зажечь в ее глазах интерес. Мальчишки в дорогих костюмах, с модными прическами и точеными чертами лица совершенно не производили впечатления. Их юность и незрелость казалась Розалин постыдными. Ей нужен был человек, обладающий пронзительным взглядом, отточенными манерами и умением держать себя в обществе, но расслабленность и несерьезность присутствовавших господ заставляла ее скучать.

Когда же до нее дошло, что воспитание в других богатых семьях напрочь убивает индивидуальность, когда надоели заученные слова вежливости, однотипные темы для разговоров, в которых не могла принять полного участия дама, и отношение к женщине как к невинному цветку, к которому страшно должно быть прикоснуться, она стала обращать внимание на тех, кто приезжает с джентльменами.

Валеты в отличие от своих хозяев зачастую отличались смелостью, раскрепощенностью и харизмой. Они не были лишены благородного лоска и манер, однако помимо присущих статным мужчинам качеств, в них была притягательность простых юношей, видавших жизнь за пределами поместий, не обреченных с раннего детства учить латынь и выглядеть как холеные павлины. Эта загадочность и несоответствие своим ожиданиям пробуждали в Розалин глубокие чувства нежного потрясения. Ей хотелось знать то, о чем шепчутся дамы в гостиной из первых уст, ей хотелось иметь власть, но подчиняться чарам любви. Ей хотелось принимать и отдавать, преувеличивать значимость своих чувств до легкого головокружения.

Теперь же, наблюдая из окна за приезжими господами, она в первую очередь обращала внимание на их сопровождающих. Все они были такие разные! Не внешне, конечно, а в том, как они себя несли. Некоторые были в полном подчинении у своих хозяев, некоторые вели себя более свободно, некоторые злорадно ухмылялись, когда им удавалось выставить господина в плохом свете. В комнатах, отведенных для валетов, в которых они пили пиво, пока их хозяева развлекались в главных залах, из пьяных уст лились сплетни. Розалин не раз удавалось подслушать, о чем они говорят и каждый раз, переступая черту позволенного, она чувствовала себя ловкой воровкой, которой не страшен ничей гнев.

В своей запретной увлеченности она находила радость. Щеки ее пылали, глаза сияли и незаметно для самой себя она из скромной девочки превратилась в раскрепощенную девушку, вынужденную прятать свои грязные мысли за фасадом добропорядочности и честности. Взглянув на Розалин, никто не посмел бы сказать, каких фантазий полна ее маленькая светлая головка точно так же, как, взглянув на ее брата Уильяма, никто бы не усомнился в его крепком уме и стойкости.

Так дети росли, скрытые от глаз своих родителей. Уильям по своей собственной воле уехал в Индию вместе с однокурсниками, некогда издевавшимися над чахлым всезнайкой. Розалин осталась расти в родительском доме, время от времени увлекаясь мужчинами на несколько социальных ступеней ниже нее. Об этих постыдных будоражащих тайнах знал лишь ее личный дневник, который прятался подальше от глаз любопытных горничных. Зная об их лени, Розалин уже давно вычислила места, которые они игнорируют при уборке. Когда же ей надоело марать руки, засовывая дневник то за шкафы, то под скрипящей половицей, она нашла в библиотеке самую неинтересную книгу, вырвала из нее страницы и использовала ее как маскировку для своих секретов.

Когда девушке исполнилось семнадцать, во время очередной поездки к морю ей посчастливилось познакомиться с юношей, швартовавшим лодки и таскавшим рыбу в лавку своего отца. Там его мать готовила лучшую в городке похлебку и умела правильно запечь камбалу, запах которой распространялся по всем близлежащим улицам.

Юношу звали по-простому Том. У него было круглое веснушчатое лицо, тусклые серые глаза, безобразные темные волосы и худые, как палки, конечности. Он оббегал почти весь город за двадцать минут и к обеду успевали прийти все, кто не прочь был отведать свежей рыбы. Стало это любимым местом и для миссис Робертсон, которая с удовольствием лакомилась треской.

Приводя свою дочь в старое заведение, в котором на всех не хватало даже воздуха, она не подозревала об опасностях, таившихся в простой душе мальчонки, помогающего разносить глиняные тарелки с ухой и жаренной с лимоном и специями камбалой. Розалин же была очарована с первого взгляда.

Том был самым открытым юношей из всех, которых ей доводилось видеть. В нем была бодрость, порядочность и много смеха. Он выглядел как человек, готовый дарить дружескую любовь каждому встречному, но в глазах его сквозила та нежность, которая могла смело перерасти в бушующую страсть. Он помогал дамам занять свободные места, кланялся, когда они уходили, весело принимал заказы и не упускал возможности отпустить шутку. По-простому галантный, не замечающий своих достоинств и выполняющий работу честно и с удовольствием, он разительно отличался от всех напыщенных жеманных сыновей аристократов.

Пользуясь тем, что, возле моря Эстер позволяла себе расслабиться, не замечая никого вокруг, Розалин удавалось частенько улизнуть под предлогом выбора рыбы к обеду.

- Эти служанки здесь совсем не умеют заботиться о хозяевах. Все им море да солнышко. Привыкли к скупым порциям подгнивающей рыбы и выбирают для нас такую же. Никак ведь нельзя нам, мама, полагаться на их вкус.

- Оставь же ты меня в покое, Розалин. Хочешь целый день вонять рыбой, так иди и ковыряйся в улове, только отойди от солнца. Отойди же.

И Розалин, довольная тем, что удалось вырваться на часок-другой, убегала со своей камеристкой в город.

Том всегда встречал их с улыбкой. Эта улыбка предназначалась для всех, но Розалин верила, что при взгляде на нее он испытывает особое наслаждение.

- Мэри, как тебе нравится вот эта...

- Форель, - пришел на помощь Том.

- Эта форель.

- Должно быть, она отлично подойдет к столу.

- Вот и я так думаю. И мне кажется, что надобно ее запечь с какими-то другими специями, потому что вчера рыба вышла совершенно несъедобной. Испортить такое сокровище, - она украдкой посмотрела на юношу, - какая невероятная печаль. Не сходишь ли ты за специями?

- Но я не могу оставить вас одну.

- Ты и не оставишь. Я утомилась, но вернуться без обещанного обеда никак нельзя. Что подумает маман?

И камеристка убегала в поисках специй, пока Розалин включала все свое очарование, дабы расположить к себе Тома. Она говорила на темы, которыми не унизила бы его невежество. Старательно подбирала слова, чтобы ему было проще ее понять. Розалин знала, что Том совсем не из ее круга и потому его не интересовали сплетни из ее общества, последние открытия ученых и сюжеты недавно прочитанных ею книг. Однако она с удовольствием заметила, как легко строить с ним диалог. Никаких ограничений, никаких подавленных чувств, только искренность и живая заинтересованность. Он находил ее красивой и остроумной и вовсе не старался казаться лучше, чем есть на самом деле. Он не робел, осознавая, что перед ним дама из высшего общества, а она всеми силами показывала, что не брезгует прикасаться к охлажденной скользкой рыбе.

- Так ты из Риддлстоуна. Поговаривают, мрачное местечко.

- И вовсе нет! Там прекрасные цветочные поля, часто идут дожди, но я люблю дожди, а земли в тех краях плодородные, поэтому весной весь город наполняется ароматом фруктовых деревьев. Яблоки у нас в саду самые сладкие, я как-нибудь привезу тебе. Или лучше ты сам приезжай.

Том улыбался, следя за ее оживленной речью. Девушки не часто обращали на него внимание, относились больше, как к мальчику на побегушках, который всегда предложит лучшую тушку. Однако Розалин всем своим видом давала понять, что беседа с ним – нечто увлекательное, что пробуждает в ней нескрываемый интерес. И он купился на ее сладкие речи, поэтому совсем скоро не одна только девушка начала ждать любой возможности сбежать от матери.

Каждый раз, когда около полудня над дверью звенел колокольчик, Том с нетерпением выбегал из кухни, надеясь увидеть ее. Каждую ночь он засыпал с мыслями о юной девушке, такой хрупкой и с таким звонким смехом, от которого щемило сердце. Розалин была для него сладким ядом, который манил и отравлял существо. Такая девушка никогда не позволит ему себя коснуться, никогда не приведет в собственный дом, не покажет родителям, потому что он всего лишь сын местного торговца рыбой. Никогда не добраться ему до Риддлстоуна, чтобы отведать сочных яблок и, когда она уедет, он будет глубоко опечален.

Их тайные свидания продлились еще две недели, прежде чем в разговоре Розалин упомянула об отъезде.

- Не переживайте, Том. Отец отправляет меня к морю при малейших признаках недуга, поэтому совсем скоро мы вновь увидимся.

- Как ты можешь так легко об этом говорить? Совсем скоро – это не позже минуты, а за нею тянется вечность.

- Не смейте преувеличивать. Возьмите это, - она сунула ему в руку свой шелковый платок с двумя буквами «Р.Р.». – И более не смейте тосковать, иначе мне будет так дурно, что меня отправят куда-нибудь подальше.

Она сжимала его руки в своих, и он наслаждался этими недолгими прикосновениями, не в силах ничего вымолвить.

Когда Розалин ушла, весь город погрузился во мрак. Ее легкий весенний аромат испарился и воздух наполнился смрадом дохлой рыбы. Впервые в жизни Том ощутил, как воняют разложенные перед ним тушки. Бережно засунув платок в карман, он выбежал через кухню к морю.

Когда Розалин сказала, что вскоре они увидятся вновь, Том отчего-то подумал, что речь идет о паре недель, но прошел уже месяц, а он все так же выискивал ее среди посетителей. И даже спустя два месяца она так и не появилась в городе.