Пока не кончилась весна

Глава 1: Последний рассвет

Если бы кто-то сказал мне тогда, что это последнее мирное утро, я бы рассмеялся. Двадцать третье марта 1930 года началось как все дни моей сорокалетней жизни. Воздух в Уиллоу-Крик пах распаханной землёй и яблонями в цвету - сладкий, густой запах, въевшийся в кожу за двадцать лет жизни на ферме «Тихая Гавань». Я вышел на крыльцо босыми ногами, ощущая шероховатость выщербленных досок. На востоке небо было цвета спелого персика, а над садом висел туман, словно дымка от Мартиного самовара.

«Буран сегодня рвётся в поле», - подумал я, глядя на мерина, бьющего копытом у коновязи. Старина чувствовал весну сильнее людей. В кузнице за холмом уже звенел молот Олафа - наш деревенский цикл никогда не нарушался. Как дыхание.

Марта подала завтрак без слов: овсянку с кленовым сиропом и парное молоко. Её руки - тёплые, шершавые от работы - на миг коснулись моих плеч. За столом Томас болтал о школьном спектакле, размахивая ложкой:
- Я буду дубом, пап! Настоящим, с листьями!
- Дуб должен быть солидным, - улыбнулся я, - а ты вертишься как орешник.
Лидия молчала, уткнувшись в учебник биологии. На её странице красовалась акварель бабочки - тайная страсть, о которой я знал. Хрупкая, как этот хрустальный час до звонка в школу.

К полудню небо побелело от жары. Я чинил забор у ручья, слушая, как Барс гоняет сусликов. Стружка клубилась золотистыми завитками под ножом. Запах свежей сосны смешивался с ароматом черёмухи. Вот она - моя вселенная: упругий ком земли под ногой, зуд смолы на пальцах, крик ястреба над полем. Я даже завёл под нос «Фермерскую балладу» - ту самую, что пели с Мартой на свадьбе.

Почтальона Олдена я заметил не сразу. Его старая кобыла Белла плелась как на похоронах. Странно: Олден обычно кричал новости за версту, а теперь сжимал в руке один-единственный конверт. Солнце вдруг стало слепить глаза.

- Барлоу! - его голос звучал чужим, - Держи...

Конверт был плотный, казённый. В углу - орлёнок со скрещёнными саблями: печать Военного комиссариата Вестленда. Кровь ударила в виски. Где-то далеко загудел колокол часовни - три тяжких удара. *Набат.*

Дождь начался внезапно. Тёплые капли застучали по шляпе, смывая с конверта дорожную пыль. Я стоял, не двигаясь, чувствуя как земля провалилась под ногами

Барс заскулил, тычась мордой в колени. Буран нервно замотал головой. Даже животные знали - кончилась весна.

На крыльце их было трое. Марта - бледная, с поджатыми губами. Томас - цепляющийся за её юбку, с глазами испуганного зайчонка. Лидия - с учебником, прижатым к груди как щит. Дождь стекал по моим щекам, но я чувствовал только жжение в груди.

- Это... призыв, - выдавил я, протягивая нераспечатанный конверт.

Марта кивнула. Всего один раз. Но в этом движении была вся наша жизнь Тысячи закатов на крыльце после работы

Томас громко всхлипнул. Лидия уронила книгу - страницы захлопались на главе «Метаморфозы насекомых». Какой идиотский символизм.

- Когда? - спросила Марта голосом, который старался быть твёрдым.
- Завтра. В шесть утра. К фонтану на площади.
- Тогда... тогда нужно собрать узел, - она повернулась к двери, но я поймал её руку.

Её ладонь дрожала. Впервые за восемнадцать лет брака. Я прижал её пальцы к губам, вдыхая знакомый запах ржаного хлеба и мыла. Запах дома. Запах всего, что могли отнять.

- Свари яиц, Марта, - прошептал я, - И положи мой складной нож. Тот, что с костяной ручкой.

Она кивнула, вытирая щеку краем фартука. Дождь барабанил по крыше, сбивая лепестки с яблонь. Белые пятна на чёрной земле - как звёзды на карте нового, чужого неба. Неба войны.

Этой ночью я сидел на кухне, чистя старый армейский ремень отца. Марта штопала носки у печки. Мы не говорили о завтрашнем дне. Говорили о платье для Лидии к выпускному.

В два часа Томас принёс свой альбом с марками:
- Возьми, пап... Чтобы не скучно было.
На последней странице красовалась марка с альпийскими козлами - его сокровище. Я засунул её в кошелёк, сжимая зубы. Не плакать. Нельзя плакать.

Перед рассветом я вышел в сад. Яблони стояли мокрые и беззащитные. Я прижал ладонь к коре старой «Королевы» - той самой, под которой признался Марте в любви.
- Прощай, красавица, - прошептал я.
Или это я прощался с собой? С Элиасом Барлоу - фермером, мужем, отцом. Скоро останется только номер и винтовка.

Когда на площади заиграл горн, я не оглянулся. Не смел. В кузове грузовика пахло бензином и страхом. Мужики курили, не глядя друг на друга. Только когда Уиллоу-Крик скрылся за холмом, я разжал ладонь. В ней лежал лепесток яблони - белый, почти прозрачный. Последний кусочек весны.

Глава 2: Стальные звери

Грузовик, увозивший меня от Уиллоу-Крик, оказался лишь первым звонком. Настоящий ад начался на станции «Арбор-Джанкшен». Там пахло угольной гарью, потом, дезраствором и страхом - густым, липким, как мазут. Платформа кишела мужиками в поношенной гражданке, как и я. Некоторые пытались шутить, гоготали слишком громко. Другие молча курили, вглядываясь куда-то за горизонт. Женщины с красными глазами жали к груди узелки - последние подарки в небытие. Дети плакали, не понимая, почему папа садится в этот длинный стальной змей, изрыгающий чёрный дым.

Нас, оболтусов с Вестлендского захолустья, впихнули в товарный вагон. «Теплушка». Слово звучало как насмешка. Внутри пахло ржавчиной, овечьим пометом (видимо, прежний груз) и дегтем, которым щедро промазали щели. Нары в два яруса. Ни окон. Только маленькое окошко-бойница под потолком да пара тусклых лампочек. Мы втиснулись, как селедки в бочке. Локти, колени, потные спины. Каждый вдох - глоток спёртого воздуха, смешанного с махорочным дымом.

Я прижался спиной к холодной стенке, сжимая в кармане тот самый мешочек с землёй с «Тихой Гавани», что Марта сунула мне в последнюю секунду. Земля... Здесь её не было. Только сталь, дерево нары и человеческая плоть. Гул колес по стыкам рельс отдавался в висках глухим, монотонным стуком. *Куда? Куда? Куда?* - будто выбивал молот. Я закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти запах яблонь, смех Томаса, теплоту Мартиной руки на плече. Но картинки расплывались, накрываемые серой пеленой реальности вагона. Где они сейчас? Как Томас пережил эту ночь? Лидия... она сильна, но эта каменная маска на её лице в последние минуты...

- Эй, дядя! Чирикни огоньку!

Голос был молодой, звонкий, нарочито бодрый. Я открыл глаза. Передо мной стоял паренек. Лет двадцати пяти, не больше. Кудрявые тёмные волосы, сбившиеся на лоб, живые карие глаза, которые старательно изображали бесшабашность, но где-то в глубине таилась та же оленья растерянность, что и у всех здесь. На нем была нелепая, но чистая рубашка в горошек и стоптанные городские ботинки. Выглядел он как артист, забредший не туда.

- Огоньку? - переспросил я, не понимая.
- Ну да, спичек! - он ухмыльнулся, показывая папиросу «Белый орёл». - Свои где-то в рюкзаке утонули, а зубы об рельсы бить неохота.

Я молча достал коробок, чиркнул. Он жадно прикурил, затянулся, выпустил струйку дыма.
- Артём, - представился он, протягивая руку. - Артём Коваль. Из Арбор-Сити. Музыкант... ну, или был. Самоучка. На аккордеоне дудел в кабачке «Синяя луна». А вас?

Я пожал его руку. Она была тонкой, но цепкой. Не крестьянской.
- Элиас. Элиас Барлоу. Фермер. Из-под Уиллоу-Крика.
- О, село! - оживился Артём. - Значит, землю пахать умеете? А винтовку хоть раз в руках держали?
- Пахать - умею, - ответил я сухо. - Винтовку... отцовский карабин «Вепрь» есть дома. На волков. На людей... не стрелял.
- Ну, научат! - махнул он рукой, будто речь шла о новом танце. - Главное - не киснуть. Всё пройдёт, как говорится, и это пройдёт. Вернёмся героями, дядя Элиас! С орденами! Вот увидите!

Его напор был как сквозняк в душном вагоне - и раздражал, и освежал одновременно. Он сел рядом на корточки, начал расспрашивать про ферму, про коров, про то, правда ли в селе медведи по улицам ходят. Я отвечал односложно. Его болтовня была щитом от страха, я это понимал. Как и моё молчание. Две стороны одной медали - ужаса перед неизвестностью.

Дорога растянулась в бесконечность. День и ночь слились в серый полумрак теплушки. Мы спали урывками, сидя, привалившись друг к другу. Ели холодную тушёнку и чёрный хлеб с салом из вещмешков. Туалет - ведро в углу. Стыд, неловкость, отвращение. Я думал о Марте, о её безупречной чистоте, о белоснежных занавесках на кухне. Здесь же... здесь не было ничего святого. Только выживание.

На второй или третий день (время потеряло смысл) напряжение в вагоне накалилось до предела. Где-то на верхних нарах вспыхнула ссора из-за места. Парень покрупнее, с бычьей шеей и мутными глазами, тыкал пальцем в щуплого сапожника лет пятидесяти.
- Ты чё, старый хрыч, моё место занял? Шевелись, а то щелбаном стукну!
- Я... я тут сидел... - лепетал сапожник, жалко съёживаясь.
- Сидел? А я говорю - вставай! Быстро!

Мужики вокруг отводили взгляды. Никто не хотел связываться. Бычья шея уже занес руку для «щелбана», который мог сбить старика с ног.

Я не думал. Просто встал. Заслонил сапожника собой. Мне было сорок, но двадцать лет работы на земле дали силу.
- Отстань от него, - сказал я тихо, глядя в мутные глаза хама. - Места всем хватит.

Он ухмыльнулся, оскалив гнилые зубы.
- О, селюк вылез! Герой? Щас я тебе...

Он не успел закончить. Как рыжий котёнок, сбоку метнулся Артём. Не размахиваясь, коротко и жёстко ткнул кулаком точно в солнечное сплетение обидчика. Тот ахнул, согнулся пополам, захрипев. Артём стоял над ним, невысокий, но вдруг ставший неожиданно опасным. Глаза его горели.
- Слышал дядя? Отстань. И от старика, и от фермера. И вообще - не гадь тут. А то следующий удар будет ниже и больнее. Понял, шпана?

Бычья шея, откашлявшись, пополз на своё место, бормоча что-то невнятное. Мужики загудели одобрительно. Артём повернулся ко мне, и его боевой пыл мгновенно сменился прежней ухмылкой.
- Видите, дядя Элиас? Сволочи они везде, и на фронте, и в тылу. Главное - не давать спуску. И палку в руки брать не стесняться, если что. - Он подмигнул. - А вы молодец. За старика вступились. Уважаю.

Он протянул мне кусок сахара-рафинада, вытащенный из кармана.
- Держите. От тоски. Я с собой прихватил. Знаю, что служба - дело не сахар, но хоть так подсластим.

Я взял сахар. Твёрдый, холодный кубик. Не похожий на тёплый Мартин кленовый сироп. Но в этой жесте была странная человечность. Я кивнул.
- Спасибо, Артём.

Мы снова сидели у стенки. Грохот колёс. Вонь. Смрад. Но теперь рядом был этот болтливый, неугомонный парень из города. Как назойливая муха, которая вдруг оказалась... товарищем? Союзником? Он достал свой аккордеон, маленький, потрёпанный, и тихо, под грохот поезда, заиграл какую-то городскую мелодию. Жалкую, фальшивящую в такт стуку колёс, но живую. Как последний крик утопающей надежды в этом стальном чреве, увозящем нас навстречу тьме. Я сжал в кармане мешочек с землёй. *Держись, Марта. Держись, Томас. Лидия...* Артём подмигнул мне снова, наигрывая. Я не улыбнулся. Но кивнул. Впервые с тех пор, как покинул Уиллоу-Крик.

Глава 3: Земля, смешанная с кровью

Грохот колес сменился пронзительным, леденящим душу скрежетом тормозов. Теплушка дернулась так, что мы с Артемом едва не слетели с нары. Кто-то в темноте выругался, кто-то молитву прошептал. Желтый, больной свет лампочек мигнул.

- Приехали! - крикнул кто-то у двери. - Все на выход! Быстро-быстро! Не задерживать состав!

Дверь вагона с лязгом откатили. Ворвался свет. Но не солнечный. Серый, промозглый, как вода в забытом ведре. И холод. Такой, что дыхание тут же превращалось в пар. Запах... Боже, запах. Угольная гарь вокзала смешалась с чем-то новым, тяжелым и сладковато-гнилостным. С запахом развороченной земли, горелого дерева и... чего-то еще. Чего-то, от чего сжимался желудок.

- Фу-у-у, - сморщился Артем, выпрыгивая первым на шаткие мостки. - Чем это тут удобряют? Покойниками?

Я шагнул следом, втянув в себя этот мерзкий воздух полной грудью. Ноги подкосились - после дней тряски в тесноте они стали ватными. Я огляделся. Мы стояли на огромной, грязной станции, забитой до отказа такими же теплушками, как наша. Повсюду клубился пар от паровозов и дыхания тысяч людей. Солдаты в уже поношенной форме с рваными погонами грузили ящики на телеги. Санитары несли носилки с забинтованными фигурами к санитарному поезду - тихому, как гроб. Над всем этим висел гул - нестройный рокот голосов, лязг железа, далекие, приглушенные взрывы. Как гром за горизонтом. Непрерывный.

«Фронт», - подумал я. Это слово обрело плоть, запах и звук. Оно было холодным, грязным и громким.

Нас построили. Вернее, попытались. Высокий капитан с лицом, вырезанным из камня, и хриплым голосом орал в мегафон, но слова тонули в общем гуле. Рядом с ним вертелся юный лейтенантик, похожий на перепуганного школьника, тыкал пальцем в списки. Нас, мужиков из теплушки, толкали, пихали, пытаясь втиснуть в подобие шеренги. Артем стоял рядом, ёжась от холода в своей тонкой рубашке в горошек. Его бравада куда-то испарилась.

- Элиас Барлоу! - вдруг рявкнул лейтенантик прямо перед моим лицом.
- Я, - отозвался я.
- 147-я пехотная! Третий взвод, пятая рота! Налево! Бегом! Следующий! Артём Коваль!
- Здесь! - откликнулся Артем.
- Туда же! Бегом!

Нас оттолкнули в сторону, где уже кучковались человек тридцать таких же потерянных душ. Среди них я узнал сапожника, за которого мы вступились, и Бычью Шею, который мрачно косился в нашу сторону. Капитан что-то прокричал нам, но я разобрал только обрывки: «...скорость... дисциплина... смерть трусам... Родина...». Потом нам выдали по винтовке. Старая, тяжелая «Винчера-М», похожая на тупицу, что висела у меня дома. Но та была чистой, ухоженной. Эта - липкой от чужой смазки, с зазубринами на прикладе. Ее вес был чужой, враждебный.

- Красавица, - беззвучно прошептал Артем, беря свою. Его пальцы дрожали. - Теперь мы с тобой подружки, да?

Потом был марш. Километры по разбитой дороге, превратившейся в месиво грязи, колеи и льда. Нас гнали, как скот. Спина гудела от вещмешка и винтовки. Сапоги, выданные на станции (на размер больше, конечно), натирали ноги в кровь. Вокруг - бескрайняя равнина, изрытая воронками, утыканная обгорелыми пнями, что когда-то были лесом. Иногда попадались разбитые повозки, остовы сгоревших грузовиков. Как кости гигантских зверей. Небо было низким, свинцовым. Снег с дождем сек по лицу.

- Элиас... - Артем, шагавший рядом, задыхался. Его городские ботинки были одним комом грязи. - Элиас, это... это и есть война? Грязь и марши?
- Пока только дорога к ней, - пробормотал я, глядя под ноги, чтобы не упасть.
- А там... хуже?
Я не ответил. Ответ был в воздухе. В этом сладковато-гнилостном запахе, что стал сильнее. В далеких разрывах, которые теперь звучали отчетливее. В черных столбах дыма на горизонте.

Мы пришли в лагерь под вечер. Это было море грязных палаток и землянок, раскинувшихся на склоне холма. Повсюду - грязь. Грязь под ногами, грязь на палатках, грязь на лицах солдат, которые смотрели на нас, новобранцев, пустыми, усталыми глазами. Нас привели к огромной яме с тлеющими углями - импровизированной кухне. Выдали по алюминиевой кружке с мутной баландой, пахнущей горелой крупой и салом, и кусок черного, как земля, хлеба.

Мы сидели на мокром бревне, молча хлебая теплую жижу. Артем дрожал всем телом. От холода, от усталости, от страха.
- Вот дерьмо... - прошипел он, глядя на свою кружку. - В «Синей луне» коты лучше жрали. И теплее было.
Я кивнул. Мои мысли были далеко. В теплой кухне «Тихой Гавани». С Мартиной овсянкой. С запахом свежего хлеба. С чистой скатертью. Слезы наворачивались на глаза. Я злобно проглотил их вместе с баландой.

К нам подошел седой солдат с глубокими морщинами у глаз и обмороженными ушами. На гимнастерке - нашивка ефрейтора. Он молча оглядел нас, новичков, его взгляд задержался на моих натруженных руках, на Артеме, тщетно пытавшемся стряхнуть грязь с ботинок.
- Барлоу? Коваль? - спросил он хрипло.
- Да, - ответили мы почти хором.
- Я - ефрейтор Громов. Ваш «ангел-хранитель» на ближайшую неделю. Пока не прибьют. Идемте. Покажу, где спать будете. Если, конечно, это дерьмо можно назвать сном.

Он повел нас к краю лагеря, к низкой, вросшей в землю землянке. Дверь - из рваной плащ-палатки. Внутри - темень, вонь немытых тел, махорки и сырости. И холод. Холоднее, чем снаружи. Нары в два яруса, застеленные грязной соломой. Три фигуры копошились в полумраке.

- Ваши новые соседи, - буркнул Громов. - Места ищите сами. Утром - подъем в пять. Строевая. Потом - копать. Все. Добро пожаловать в рай, ребята.

Он ушел. Мы стояли на пороге, втягивая в себя эту смрадную смесь отчаяния и безнадеги. Артем первый шагнул внутрь.
- Эй, земляки! - крикнул он с натянутой бодростью. - Кто тут главный по нарам? Есть свободный уголок для парочки артистов?

Из темноты послышалось ворчание. Один из солдат, коренастый, с лицом, покрытым оспинами, поднял голову.
- Артистов? - он хрипло рассмеялся. - Здесь, дружок, один цирк - могильный. Залезай куда-нибудь и не пыли. Завтра начнут учить, как правильно под пули подставляться. Успеешь порепетировать.

Артем замер. Его аккордеон, висевший за спиной, вдруг показался жалким и ненужным. Я толкнул его в спину.
- Идем, Артем. Займем там, в углу.

Мы протиснулись к дальним нарам. Я скинул вещмешок, ощупал солому - влажная, холодная. Как спять на этом? Как дышать этим воздухом? Я достал мешочек с землей с «Тихой Гавани». Развязал. Понюхал. Чистый, сладкий запах родной земли едва пробивался сквозь лагерную вонь. Но он был. Реальный. Последняя ниточка.

- Что это? - тихо спросил Артем, глядя на мешочек.
- Дом, - ответил я просто.
Он помолчал, потом полез в свой рюкзак. Достал смятую пачку «Белого орла» и коробок спичек.
- Держите, дядя Элиас. На сон грядущий. - Он сунул мне папиросу. Его рука все еще дрожала. - А завтра... Завтра разберёмся, да? Всё пройдёт...

Он пытался улыбнуться, но получилось криво. Я взял папиросу. Не закурил. Просто держал. Смотрел на дыру в потолке землянки, откуда капала грязная вода. *Кап. Кап. Кап.* Как часы, отсчитывающие время до неизвестности. За стенами землянки грохотала война. А здесь, в этой смрадной яме, пахло страхом, гнилью и едва уловимым запахом далекого дома. Я сжал папиросу и мешочек с землей. Два разных мира в одной горсти. Мир, который я знал, и мир, в который меня бросили. И между ними - только грязь, холод и гул приближающейся смерти.

Глава 4: Разорванная ночь

Сон в землянке был не сном, а забытьем. Холод пробирал сквозь шинель и влажную солому. Дыхание соседей - хрипы, храп, бормотание - сливалось с капаньем воды и далеким, привычным уже грохотом. Я лежал на спине, сжимая в кулаке мешочек с землей, пытаясь силой воли перенестись сквозь толщу земли и пространства к теплой печи на кухне «Тихой Гавани». К Мартиному голосу, читающей детям сказку. К тиканью стенных часов...

ВААААА-БУУУУМ!

Весь мир взорвался.

Не метафорически. Буквально. Землянку подбросило, как щепку. Глухой, чудовищный удар вдавил мне уши, грудную клетку, выбил воздух. С потолка хлынули потоки грязи, камней, щепы. Темноту прорезали крики - нечеловеческие, животные. Что-то тяжелое и мокрое упало на меня, засыпая рот, нос, глаза землей.

Артиллерия.

Сознание пронзила ледяная игла ужаса. Не тренировочная стрельба. Не далекий гром. Это - сюда. По *нам*.

ШШШ-БАБАХ! Еще ближе. Световая вспышка на миг ослепила сквозь дыру в потолке. Землянку затрясло, как в лихорадке. Послышался треск дерева - рушились нары. Кто-то дико заорал: «Мама!»

- ВЫЛЕЗАЙ! ВСЕ НАРУЖУ! РАССЕЯННЫМИ! БЕГОМ! - ревел над всем этим рваный, истеричный голос ефрейтора Громова. Его фигура мелькнула в проеме, освещенная очередной вспышкой разрыва. - ОНИ БЬЮТ ПО ЛАГЕРЮ! БЕ-ГОМ!

Адреналин ударил в виски, превратив страх в слепое действие. Я отшвырнул с себя обломки, землю, чью-то ногу. Задыхался, земля скрипела на зубах. Рядом метнулся Артем. Его лицо в мигающем свете разрывов было искажено гримасой чистого ужаса. Он не болтал. Не ухмылялся. Его глаза были огромными, черными дырами.

- Элиас! - его крик едва пробился сквозь грохот. Он схватил меня за рукав, таща к выходу. - ВЫ-ХОД!

Мы вывалились наружу, спотыкаясь о тела, ямы, обломки. Ночь превратилась в адский калейдоскоп. Небо рвали сполохи огня - желтые, красные, белые. Воздух гудел от свиста и воя снарядов, ломался от чудовищных ударов, сотрясавших землю до самых костей. Повсюду бегали, падали, кричали фигуры. Одна, объятая пламенем, металась, как факел, издавая звуки, от которых кровь стыла в жилах. Другая лежала без движения, ее голова... ее головы не было. Только темное пятно на грязном снегу.

Запах. Теперь он ворвался в легкие полной силой. Гарь, порох, развороченная земля... и та самая сладковатая, тошнотворная вонь. Теперь я знал, что это. Смерть. Ее пахло, как гнилыми фруктами, смешанными с медью.

- КУДА?! - орал Артем, прижимаясь к стенке полуразрушенной землянки. Слезы ручьями текли по его грязным щекам, смывая сажу. - КУДА БЕЖАТЬ, ЭЛИАС?!

Куда? Мир сузился до клочка земли под ногами, сотрясаемого взрывами. До следующего свиста, который мог оборвать все. Я схватил его за шиворот, потянул за собой, не видя цели, просто *отсюда*. Мы спотыкались, падали, карабкались. Взрывная волна швырнула нас в воронку, полную ледяной жижи. Мы погрузились по пояс в липкую, вонючую грязь. Артем захлебывался, отплевываясь.

ШШШШ-БУУУУМ! Огненный смерч взметнулся в двадцати шагах. Горячая земля, камни, осколки засыпали нас. В ушах завыло, как в пустой бутылке. Я вжался в грязь, чувствуя, как Артем судорожно цепляется за мою спину. Его дыхание было частым, прерывистым, как у загнанного зверя.

- Держись... - прохрипел я, сам не зная, кому говорю - ему или себе. - Просто... держись...

Над нами с воем проносились снаряды. Казалось, это никогда не кончится. Что весь мир превратился в эту рвущую мясо и землю мясорубку, в этот адский оркестр, играющий только одну ноту - смерть. Я зажмурился, прижавшись лицом к ледяной грязи. Перед глазами плясали не яблони в цвету. Плясали огненные вспышки. И где-то там, в этой кромешной тьме и грохоте, осталась только одна мысль, одна молитва: *Пусть они живы. Пусть Марта, Томас, Лидия... пусть они не слышат этого.*

Уиллоу-Крик. Усадьба «Тихая Гавань». Та же ночь.

Тишина здесь была иной. Густой, бархатной, наполненной лишь поскрипыванием старого дома, далекой перекличкой сов да шорохом мыши за печкой. Марта Барлоу сидела у потухающей печи, вязаная шаль на плечах. Перед ней на столе лежал лист бумаги и карандаш. Она писала письмо. Третье за неделю. Ни одно еще не ушло. Не было уверенности, что они дойдут.

«Дорогой Элиас...» - начинала она снова и снова. Что писать? О том, что Томас простудился, но уже лучше? Что Лидия целыми днями пропадает в госпитале и молчит, как рыба? Что цены на муку опять поднялись? О бесконечной, выматывающей тоске, которая грызет изнутри, как голодный зверь? О страшных снах, где он лежит в грязи, а она не может его найти?

Она отложила карандаш, подошла к окну. Ночь была ясной, звездной. Такой же, как тогда, в их первую ночь на этой ферме. Она прижала лоб к холодному стеклу. Где он сейчас? В тепле ли? Сытый ли? *Живой ли?* Глупая мысль. Конечно, живой. Он сильный. Он должен...

Бум.

Далекий, приглушенный раскат донесся с юга. Марта вздрогнула, вцепившись в подоконник. Не гром. Слишком низкий, слишком тяжелый. Еще один. И еще. Как сердцебиение какого-то чудовища за горизонтом.

«Артиллерия», - пронеслось в голове. Газеты писали, что фронт далеко. Но звуки... звуки не обманешь. Они приносили войну сюда, в ее чистую кухню, в ее тихую гавань.

За дверью в спальне послышался шорох, потом тихий плач. Томас. Марта быстро вытерла ладонью набежавшую слезу и пошла к сыну. Он сидел на кровати, закутавшись в одеяло, весь дрожа. Его глаза в темноте были огромными, испуганными.

- Мам... это гром? - прошептал он.
- Да, солнышко, гром, - она села рядом, обняла его. - Скоро пройдет. Спи.
- А папе... папе не страшно? Там же тоже гром? Там громче?
Марта прижала его голову к плечу, закрывая ему уши ладонью, хотя звуки были уже далекими.
- Папе не страшно, - солгала она гладко, глядя в темноту за окном, где на юге чуть заметно полыхало зарево. - Он сильный. Он... он думает о нас. Спи, Томми. Спи.

Она качала его, тихо напевая колыбельную, которую пела ему с пеленок. Ту самую, что пел ей отец. Томас постепенно успокоился, дыхание его стало ровным. Марта осторожно уложила его, поправила одеяло. Его рука сжала старую плюшевую лошадку - подарок отца.

Она вышла в коридор. Дверь в комнату Лидии была приоткрыта. Дочь сидела на кровати, не раздеваясь. В руках у нее были бинты - она их перематывала в рулоны для завтрашнего дня в госпитале. Но руки ее не работали. Она сидела неподвижно, уставившись в стену. Лицо в лунном свете, падающем из окна, было бледным и каменным. Она слышала. И она *знала*. Знала, что это не гром.

- Лидия... - начала Марта.
- Не надо, мама, - голос дочери был ровным, но ледяным. - Я знаю. Это не гром. Это пушки. Они бьют по нашим. - Она резко встала, швырнула бинты в корзину. - Спокойной ночи.

Дверь тихо закрылась. Марта осталась одна в темном коридоре. Далекие раскаты стихли. Но тишина теперь была другой. Натянутой, как струна. Звенящей от невысказанного ужаса. Она прошла обратно на кухню. Незаконченное письмо лежало на столе. Она взяла его, смяла в комок и швырнула в почти погасшую печь. Бумага вспыхнула ярким язычком и исчезла, оставив горстку пепла.

Она подошла к буфету, достала бутылку отцовской сливянки. Налила в маленькую стопочку. Рука не дрогнула. Она выпила залпом. Огонь растекся по горлу, согревая изнутри. Неубедительно. Она посмотрела на звездное небо за окном. Туда, где полыхало зарево. Где ее Элиас лежал, может быть, в грязи, как она чувствовала кожей, прислушиваясь к далеким ударам, которые били не по земле, а прямо по ее сердцу. И тишина после грохота была страшнее самих взрывов. Потому что в ней было только ожидание. Ожидание почтальона. Ожидание вестей. Ожидание конца.

Глава 5: Бумажный щит

Утро после ада. Лагерь напоминал потревоженный муравейник, затоптанный сапогом. Дым от тлеющих обломков стелился низко, смешиваясь с туманом и запахом гари, пороха и... другого. Того, что не выветривалось. Земля была изрыта свежими, зияющими чернотой воронками. Там, где стояли палатки и землянки - груды щепок, обгорелого брезента, исковерканного железа. Санитары с безысходными лицами таскали носилки, накрытые серыми шинелями. Молча. Слишком много носилок.

Мы с Артемом копали. Не траншеи - могилы. Лопаты вгрызались в мерзлую землю, отдаваясь тупой болью в еще не отошедших от ночного ужаса руках. Рядом копал Бычья Шея - теперь его звали просто Володя. Он молчал, и в его мутных глазах не было злобы, только пустота. Сапожник, которого мы защитили, копал рядом. Он плакал. Тихо, по-стариковски, всхлипывая и вытирая лицо рукавом.

- Представляешь, дядя Элиас, - голос Артема был хриплым, лишенным привычной искорки. Он ткнул лопатой в землю. - Вчера в "Синей луне" как раз ставили новую шикарную витрину... зеркало во всю стену. А тут... - он махнул лопатой в сторону свежей могильной ямы, куда аккуратно опускали тело, зашитое в брезент. - Тут другие зеркала. Для тех, кому лицо свое видеть уже не надо.

Он попытался ухмыльнуться, но получился оскал. Его руки дрожали. Не от холода. Я видел, как он ночью, уже после обстрела, когда мы вылезли из воронки, его вырвало. Долго и мучительно.

- Молчи, паяц, - пробурчал Володя, не поднимая головы. - Копай. Себе яму быстрее выроешь.
- Володь, да я как раз для общего блага стараюсь! - Артем махнул лопатой, но без прежнего задора. - Чтоб всем хватило. Опрятно, цивильно... как в хорошем отеле. "Номер с видом на вечность"...

Я молча копал. Каждый ком земли был тяжелее предыдущего. Перед глазами стояли вспышки, обрывки криков, то горящее человеческое факелом... Я сжимал черенок лопаты, пытаясь вытеснить картинки. Заменить их. Мартой. Томасом. Лидией. Теплом печи. Запахом хлеба. *Чистотой.* Здесь ее не было. Только грязь, смерть и этот проклятый, въевшийся в ноздри сладковато-гнилой запах.

После похорон - их было слишком много, чтобы запомнить каждое лицо - нас загнали в полуразрушенную палатку с печкой-буржуйкой. Выдали по куску сала и хлеба. Я сидел на ящике из-под снарядов, глотая пищу, не чувствуя вкуса. В голове гудело. Артем пристроился рядом, скручивая самокрутку из обрывка газеты. Его пальцы все еще плохо слушались.

- Напишешь домой? - спросил он негромко, прикуривая от тлеющей щепки. - После... этого?
Я кивнул, доставая из вещмешка драгоценный, еще чистый листок бумаги и карандаш. Марта вложила их в мешочек с землей. "Пиши, Элиас. Пиши хоть что-нибудь". Теперь пришло время. Но что писать? Правду? О ночи в грязи воронки? О криках? О том, как мы закапывали людей, которых еще вчера видели живыми? О том страхе, что сжирает изнутри?

Нет. Никогда. Они не должны знать. Не должны *чувствовать* этого ада через мои слова. Их гавань должна оставаться тихой. Хотя бы на бумаге.

Я прижал листок к колену. Карандаш дрогнул в пальцах.

*«Моя дорогая Марта, Томас, Лидия...»*

Писать было невероятно трудно. Каждое слово казалось ложью. Но ложью во спасение.

*«...Добрался до места. Дорога была долгой, но все в порядке. Попал в хорошее подразделение. Ребята вокруг надежные, смелые. Командиры опытные. Стоим пока в резерве, обустраиваемся. Погода стоит холодная, но мы не мерзнем - выдали теплые шинели. Кормят сытно: каша, хлеб, иногда даже мясо...»*

Я остановился. "Мясо"... Вспомнился запах горелого мяса из ночи. Сглотнул ком в горле.

*«...Не переживайте за меня. Я крепкий, здоровый. Работа привычная - копаем, строим. Как дома на ферме, только инструмент другой. Артем, мой новый друг (он из столицы, музыкант!), шутит, что скоро станем профессиональными землекопами...»*

Я посмотрел на Артема. Он курил, уставившись в тлеющие угли буржуйки. Его лицо в полумраке было старым и потерянным. Ничего общего с тем болтуном из теплушки.

*«...Скучаю по вам всем ужасно. По дому. По нашим яблоням. Как там Томка? Выздоровел? Лидия, не зарывайся с головой в книги и помогай матери. Марта, береги себя. Не надрывайся. Знайте, что я думаю о вас каждую свободную минуту. Это дает мне силы. Мы обязательно встретимся. Целую крепко-крепко. Ваш Элиас.»*

Я перечитал написанное. Бодрое, успокаивающее, почти бытовое письмо фермера, временно отлучившегося на заработки. Ни слова о грохоте, о воняющей воронке, о могилах. Ни слова о том, что "копаем" мы не огород, а последнее пристанище для парней, не успевших даже понять, куда их привезли. Чистый, бумажный щит. Я сложил листок, сунул в конверт. Написал адрес. *Уиллоу-Крик, ферма "Тихая Гавань". Марте Барлоу.* Эти буквы были единственной правдой во всей этой бумажной лжи.

- Готово? - спросил Артем, заметив мое движение.
- Готово, - кивнул я. - Ты напишешь?
- Кому? - он горько усмехнулся. - Сестра в Остланде. Вражеская территория, понимаешь? Письма не дойдут. Да и что писать? "Привет, сестренка, я тут жив пока, но пахнет тут твоими новыми друзьями так, что вчера вывернуло наизнанку"? Лучше уж молчать.

Он швырнул окурок в буржуйку. В палатку протиснулся ефрейтор Громов. Его лицо было еще более осунувшимся, глаза - впавшими.
- Барлоу! Коваль! Кончай перекур! Помочь грузить ящики с патронами на повозку. Для передка. Быстро!

Мы встали, отряхиваясь. Работа. Еще одна отмычка от мыслей. Мы вышли из палатки. Воздух, хоть и морозный, был сладок после спертой атмосферы и вони буржуйки. Мы шли мимо группы таких же, как мы, оборванцев, греющихся у костра из разбитых ящиков. Они о чем-то оживленно спорили.

- ...говорил, что вчерашний удар принял на себя 2-й батальон 201-й! - несся голос одного, худого как щепка. - Их эшелон только позавчера разгрузился! На станции «Мостовая»!
- Да ну? - отозвался другой. - А я слышал, что это 199-я дивизия подошла, их вчера ночью сразу в бой кинули под Черный Брод...
- 199-я? - переспросил третий, постарше. - Там же Барлоу в пехоте служит! Старший брат того фермера из Вестленда, что к нам в роту попал! Как его... Элиас!

Я замер, как вкопанный. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно. Артем толкнул меня в бок.
- Дядя Элиас? Ты слышал? Брат? Твой брат?

*Брат.* Ганс. Старший на пять лет. Уехал из Уиллоу-Крик еще до моей свадьбы, нанялся механиком на военный завод в Арбор-Сити. Мы переписывались редко. Последнее письмо от него было полгода назад: «*Призвали, Эли. В пехоту. Не робей там, на ферме. Держись.*» И все. А теперь... 199-я дивизия? Под Черный Брод? Вчерашний обстрел? *Их* эшелон только разгрузился?

Сердце бешено колотилось. Я шагнул к группе у костра.
- Вы говорите про Барлоу? Ганса Барлоу? - голос мой звучал чужим.
- А тебе какое дело? - насторожился худой.
- Он мой брат. Я Элиас Барлоу. Из 147-й.
Мужики переглянулись.
- Ну... да, вроде Барлоу, - неуверенно сказал тот, что постарше. - Ганс, кажись. Из Вестленда. Но где он точно... хрен его знает. Говорят, их 199-ю вчера ночью сразу на передовую перебросили. Под Черный Брод. А там... - он многозначительно кивнул в сторону дымящихся развалин лагеря. - Там вчера жарко было. Очень жарко.

Под Черный Брод. Это название я слышал вчера от Громова. Речная переправа. Ключевой пункт. Там шли тяжелые бои. А вчерашний обстрел... он мог достать и туда.

- Надо узнать! - вырвалось у меня. - Где штаб 199-й? Как его найти?
Мужики заерзали.
- Штаб? - хмыкнул худой. - Да кто тебе скажет? Они где-то там... - он махнул рукой в туманную даль, за пределы лагеря, где слышалась уже не учебная, а настоящая перестрелка. - Да и не пустят. Не до братских воссоединений сейчас. Сам видишь.

- Но он же... он рядом! - настаивал я, чувствуя, как бессилие смешивается с дикой надеждой. Узнать, что Ганс жив. Увидеть хоть на минуту родное лицо в этом аду.
- "Рядом" на войне - понятие растяжимое, земляк, - мрачно заметил старший. - Может, за той сопкой. А может, уже в земле. Ищи, если охота. Но совет - не лезь. Себе дороже. Приказ есть приказ.

Громов рявкнул снова:
- Барлоу! Коваль! Вы где, черти! Повозка ждет!

Артем схватил меня за локоть.
- Пойдем, дядя Элиас. Сейчас не время. Погоди, вечером... может, узнаем что. А сейчас - патроны. Иди.

Я позволил ему увести себя. Но мысли уже метались, как перепуганные птицы. *Ганс. Рядом. Возможно, жив.* Эта мысль была как глоток чистого воздуха в смраде. Но и как нож. Потому что "рядом" на войне могло означать все что угодно. И найти брата было почти невозможно. Почти.

Я грузил тяжелые, звенящие ящики с патронами на повозку. Каждый удар сердца отдавался вопросом: *Где ты, брат?* И обещанием себе: *Я найду тебя. Обязательно найду.* Хотя бы для того, чтобы сказать, что дома все ждут. Что "Тихая Гавань" все еще стоит. Что у нас есть общий дом, ради которого стоит выжить. Даже здесь, в этой грязи и крови. Особенно здесь.

Глава 6: Четвертое апреля. Кровавая битва

Четвертое апреля 1930 года врезалось в память кислотой пороха и медью крови. Нас подняли затемно. Не криками - короткими, как удары ножом, командами. «Подъем! Построение! Полная выкладка! Быстро!» В воздухе висело то самое «скоро», о котором орал капитан на вокзале. Пришло.

Мы шагали по разбитой дороге, петлявшей между черными скелетами сгоревших изб. Туман стелился по низинам, цепляясь за подолы шинелей. Сзади тарахтел трактор, таща на буксире допотопную пушчонку. Название цели - село Ярцево - передавалось шепотом по колонне. «Отбили вчера... ночью контратаковали... засели в каменных домах... наших отбросили... надо вернуть». Каждое слово падало в желудок холодным камнем. *Наших отбросили...* Среди них мог быть Ганс. Я так и не успел ничего узнать о 199-й, поглощенный муштрой и страхом. Теперь Ярцево стало для меня не просто точкой на карте, а возможной могилой брата.

- Эй, дядя Элиас, - Артем, шагавший рядом, толкнул меня локтем. Его лицо в предрассветных сумерках было напряженным, но старая ухмылка пыталась пробиться. - Смотри не засни. Сегодня нам, землекопам, предстоит... э-э-э... сменить специализацию. На уборщиков. Мусор предстоит вынести. Грязный, вооруженный мусор.
- Шути, пока можешь, - пробурчал Володя, идущий с другой стороны. - Сколько этих «уборщиков» назад вернется?
- Все вернемся, Володь! - Артем хлопнул его по плечу, заставив вздрогнуть. - Оптимизм, брат! Главное - не думать о плохом. Вот я, например, думаю о сестренке. Моя Аня... в Остланде сейчас. Представляешь? Я тут стреляю, а вдруг в нее? Или она в меня? - Он фальшиво засмеялся. - Цирк, да и только!

Его слова всколыхнули во мне что-то. Страх за брата слился с его абсурдным ужасом.
- У меня брат, Ганс, - вырвалось у меня неожиданно. - Может, там, в Ярцево. В 199-й. Их вчера отбросили...
Артем присвистнул.
- Брат? Серьезно? Вот это поворот... - Он помолчал, шагая по хрустящему мерзлому снегу. - А у меня... ну, кроме Ани, никого. Родители померли давно. Я ее, сестренку, почти вырастил. На аккордеоне в кабаках играл, чтоб ей платье на выпускной купить. А она... влюбилась в остландского студента, уехала. Год назад. Письма писала, такие счастливые... А теперь... - Он махнул рукой в сторону фронта, откуда уже доносились первые, редкие хлопки выстрелов. - Теперь мы по разные стороны баррикады. Или окопа. Идиотизм.

Редкий момент искренности. В его голосе не было злобы, только бесконечная усталость и горечь. Я вдруг понял, что его болтовня - не просто щит. Это крик. Попытка не сойти с ума от нелепости и жестокости этого мира. Мы шли молча, каждый со своими призраками - его Аня в стане врага, мой Ганс где-то в этом пекле. Наши страхи, такие разные, в эту минуту стали общими.

Ярцево открылось нам как картина ада. Небольшое село на холме. Каменная церквушка с проломленной колокольней. Несколько крепких домов - видимо, кулацких - горели, выбрасывая в серое небо черные жгуты дыма. Остальное - почерневшие срубы, развалины. И земля. Изрытая, перепаханная вчерашним боем. На подступах валялись брошенные каски, пустые гильзы, тряпки... и кое-что еще. Фигуры в серо-зеленом, недвижимые. Много фигур. Запах гари и смерти висел плотным одеялом.

Нас загнали в неглубокую канаву, бывшую межу. Командир роты, лейтенант с лицом мальчишки и глазами старика, прокричал что-то про «зачистку», про «опорные точки», про «вперед по сигналу». Слова сливались в какофонию. Сердце колотилось, как бешеное. Я вцепился в винтовку, пальцы слиплись от пота на холодном металле. Рядом Артем нервно перебирал затвор своей «Винчеры», шепча что-то под нос. Володя молился, быстро крестясь. Сапожник плакал беззвучно, крупные слезы катились по грязным щекам.

Сигнал был резким, как удар хлыста - короткая очередь красной ракеты. И ад сорвался с цепи.

С криком «Урааа!», больше похожим на стон, наша рота рванула из канавы. Я бежал, не чувствуя ног, спотыкаясь о кочки и трупы. Воздух завыл от пуль. Свист, щелчки ударов о землю рядом, резкие *шлепки*, когда пуля находила живую плоть. Кто-то впереди рухнул, как подкошенный. Кто-то орал: «Санитара!»

- ВПЕРЕД! НЕ ЛЕЖАТЬ! - орал лейтенант, махая наганом. Его голос сорвался на визг.

Мы добежали до первых развалин. Укрылись за почерневшим срубом. Дыхание вырывалось клубами пара. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Откуда-то справа, из окна каменного дома метрах в ста, брызнул огонь пулемета. Стройная трава перед нами вздыбилась под ливнем свинца. Ребята, залегшие на открытом месте, забились, как рыба на берегу. Крики.

- Гаси гадюку! - завопил лейтенант. - Гранатами! Кто умеет?!

Артем, прижавшийся рядом ко мне, вдруг выхватил из-за пояса гранату-«лимонку». Его лицо было искажено гримасой ярости и страха.
- Умею! - рявкнул он. - Прикрой, дядя Элиас!

Он рванул чеку, выждал пару секунд (как его учили наспех в лагере) и резко, из-за угла, швырнул гранату в сторону дома. Бросок был точным. *БА-БАХ!* Окно окуталось дымом и пылью. Пулемет захлебнулся.

- Молодец, Коваль! - крикнул лейтенант. - Вперед! Пока затишье!

Мы рванули снова, перебежками, от развалины к развалине. Ярцево пожирало нас. Каждый шаг - под свинцом. Каждый угол - возможная смерть. Я видел, как пуля снесла каску пареньку слева. Видел, как санитар пытался тащить раненого, и следующая очередь накрыла их обоих. Видел страх в глазах остландского юнца, которого мы застрелили в подвале дома - он не успел поднять винтовку. Его глаза, голубые, как у Томаса, смотрели в небо, невидящие. Я выстрелил. Потом еще. Механически. Без мысли. Чтобы не убили меня. Винтовка отдавала в плечо. Запах пороха щекотал ноздри. Артем, бледный как смерть, стрелял рядом, его губы были сжаты в тонкую ниточку, вся его болтливость сгорела в огне боя.

Мы выбили их из нескольких домов. Зачищали подвалы, чердаки. Смерть стала рутиной. Ужас - постоянным фоном. И все это время в голове стучало: *Ганс. Ганс. Где ты? Жив ли?*

Во время короткой передышки в захваченном сарае я наткнулся на раненого сержанта из другой роты. Он сидел, прислонившись к стене, зажимая окровавленный бок. Его нашивка - 199-я дивизия!

- Сержант! - я рухнул перед ним на колени. - 199-я? Вы знаете Ганса Барлоу? Пехота! Из Вестленда!
Сержант поднял мутный взгляд. Боль и морфий делали свое дело.
- Барлоу? - прошептал он хрипло. - Барлоу... был... во втором батальоне... Их... их вчера здесь крошили... когда село брали первый раз... Потом... контратака... Окружили... Отбросили за речушку... Кто жив... кто мертв... хрен знает... - Он закашлялся, на губах выступила пена. - Ад был... Ад...

За речушку. Значит, не здесь. Но... «кто жив - кто мертв». Надежда, тонкая, как паутина, и горькая, как полынь. Он мог быть там, за рекой. Раненый. Пленный. Мертвый. Я встал, чувствуя, как ноги подкашиваются. Артем подхватил меня под локоть.
- Слышал? - прошептал он. - За рекой. Значит, шанс есть. Выберемся отсюда - будем искать.

Мы не «выбрались». Нас бросили в контратаку на другой участок. Бой длился до темноты. Ярцево осталось за нами, но цена... Цена была страшной. Наша рота потеряла треть состава убитыми и ранеными. Мы сидели в подвале полуразрушенного дома, который обороняли. Темно. Холодно. Вонь крови, пота, пороха. Я трясущимися руками пытался закурить. Не получалось. Артем сидел рядом, обхватив голову руками. Он больше не шутил. Володя перевязывал окровавленную руку грязным бинтом. Сапожника не было. Его нашли в огороде с пулей в спине.

Я вытащил мешочек с землей. Просто подержать. Найти опору. И вспомнил о письме Марты. О том, что она, наверное, пишет сейчас, в тишине «Тихой Гавани», не зная, что ее муж только что убивал людей и едва не погиб сам.

Уиллоу-Крик. Ферма "Тихая Гавань". Вечер 4 апреля 1930 года.

Марта Барлоу сидела у керосиновой лампы. На столе перед ней лежал чистый лист бумаги. За окном тихо падал весенний снег, укрывая черную землю белым, ненадежным покрывалом. Она смотрела на бумагу, но видела другое: лицо Элиаса, каким оно было в последнее утро. Его спокойные серые глаза. Сильные руки, обнимавшие ее перед уходом.

Она взяла перо, обмакнула в чернильницу.

*«Мой дорогой Элиас...»*

Пальцы дрожали. Столько страха, столько невысказанного скопилось внутри. Но письмо должно быть светом. Мостиком через пропасть войны.

*«...Пишу тебе вечером. На улице снег, представь? Весна припозднилась в этом году. Но наши яблони стоят, почки набухли - выдержали. Как и мы.»*

Она сделала паузу, глотнув воздуха. *Как и мы.* Пока выдерживали.

*«...Томас совсем окреп после простуды. Сегодня помогал чинить забор у пастбища - тот самый, что ты начал. Говорит, будет крепким, как папа. Лидия целыми днями в госпитале, приходит усталая, но говорит, что помогает. У нее золотые руки, ты знаешь.»*

*Помогает.* Марта вспомнила, как дочь вчера стирала бинты, и вода в корыте стала розовой. Помогает видеть боль и смерть. Она смахнула набежавшую слезу.

*«...На ферме все потихоньку. Барс скучает, все бегает к калитке, ждет тебя. Куры несутся хорошо. Первые цыплята вывелись - желтые комочки, забавные. Все ждут своего хозяина.»*

Она описала цыплят, ссору двух гусей, как Буран пытался дотянуться до первой травки через забор. Бытовые мелочи. Крошечные островки нормальной жизни. Каждое слово было камнем в плотине, сдерживающей панику.

*«...Мы все молимся за тебя, мой дорогой. Каждый день, каждый час. Держись. Помни о нас. Помни о доме. Мы верим. Мы ждем. Целую тебя крепко-крепко, как в тот дождливый день. Твоя Марта. Томас целует. Лидия кланяется.»*

Она поставила точку. Отложила перо. Письмо было закончено. Ложь во спасение, сотканная из правды о цыплятах и почках яблонь. Она сложила листок, вложила в конверт. Завтра отнесет Олдену. И будет ждать. Ждать ответа. Ждать чуда. Ждать, пока этот белый, обманчивый снег не растает, открывая черную, ждущую семян землю. Землю, которая, как и она, верила в возвращение весны. И в возвращение мужа.

А за сотни верст, в вонючем подвале Ярцево, Элиас Барлоу, не зная о письме, сжимал в окровавленной руке мешочек с родной землей, думая о брате за рекой, и слушал, как рядом Артем тихо плачет в темноте. Четвертое апреля кончилось. Впереди была долгая ночь.

Глава 7: Вечные ноты в свинцовом небе

Ярцево осталось позади, но его призрак цеплялся к нам - въевшимся в кожу запахом гари и смерти, пустой глазницей разбитого дома, где мы ночевали, и пустыми местами в строю. Нас отвели на «отдых» - в зловонные, промокшие насквозь окопы у какой-то безымянной высоты. «Отдых» означал бесконечное копание, рытье ходов сообщения, дежурства под моросящим, ледяным дождем и ожидание. Ожидание нового приказа, нового броска в мясорубку.

Письма были редким чудом. Почта с трудом пробивалась через разбитые дороги и хаос передислокаций. Поэтому, когда ефрейтор Громов, брезгливо морщась от грязи, швырнул мне в руки помятый, заляпанный землей конверт с знакомым почерком - «*Элиасу Барлоу, полевая почта 147-я пехотная, 3-й взвод*» - сердце екнуло. *Марта.*

Я отполз под навес из пробитой плащ-палатки, натянутой над окопом, где Артем пытался развести крошечный костерок из сырых щепок. Дождь барабанил по брезенту. Я сорвал конверт дрожащими, огрубевшими пальцами. Запах дома - тончайший, уловимый лишь подсознанием аромат мыла и сушеных трав, каким Марта всегда перекладывала письма, - на миг перебил вонь окопа. Я жадно впился глазами в строки.

*«Мой дорогой Элиас... Пишу тебе вечером. На улице снег, представь? Весна припозднилась...»*

Ее слова текли, как теплый ручей по обмороженной коже. Цыплята... Буран... Томас, чинящий забор... Лидия в госпитале... Барс у калитки... Каждая строчка была глотком чистого воздуха, кусочком «Тихой Гавани», прорвавшимся сквозь фронт. Она писала о жизни. Настоящей, упрямой, продолжающейся вопреки всему. О том, что они ждут. Верят. *Живут.* Я читал и перечитывал, ощущая, как комок подкатывает к горлу. Она не знала о Ярцево. О грязи, крови, страхе. Она писала о весне, которая все равно придет. И в этот момент ее вера стала моей броней.

- От жены? - спросил Артем, подкидывая в чахлое пламя щепку. Его лицо в отблесках огня казалось изможденным, но в глазах мелькнуло что-то теплое, почти завистливое.
- Да, - я кивнул, бережно складывая письмо, чтобы спрятать его в нагрудный карман, поближе к сердцу. - Пишет, что дома все... все держатся. Ждут.
- Повезло тебе, дядя Элиас, - он вздохнул, разглядывая свои грязные руки. - Хоть кто-то ждет. Знает, что ты есть. - Он помолчал, потом добавил тише: - Прочти... что-нибудь. Вслух. Если не секрет. А то тут... - он махнул рукой вокруг, - тишина да дождь. Тоска.

Я колебался. Письмо было таким личным... Но в глазах Артема была такая искренняя, почти детская просьба о кусочке нормальности, что я не смог отказать. Я снова развернул листок, нашел абзац про Томаса и цыплят, про то, как Буран пытается дотянуться до первой травки. Читал тихо, под аккомпанемент дождя и далекой артиллерийской канонады. Артем слушал, подперев голову рукой, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за грязные брустверы окопа. Казалось, он видит ту ферму, того пса, тех желтых цыплят.

- ...«Мы все молимся за тебя, мой дорогой. Каждый день, каждый час. Держись. Помни о нас. Помни о доме. Мы верим. Мы ждем...» - закончил я, голос слегка дрогнул на последних словах.
Артем долго молчал. Потом вытер ладонью лицо - то ли от дождевых брызг, то ли от чего-то другого.
- Сильная у тебя жена, дядя Элиас, - проговорил он хрипло. - Держит фронт там, в тылу. Не сдается. - Он замолчал, потом добавил, глядя на свои сапоги: - Я бы... я бы хотел, чтобы Аня знала, что я... что я не зверь тут. Что я... помню ее. И не хочу в нее стрелять.

Это была самая сокровенная фраза, которую я слышал от него. Признание в бессилии перед безумием войны. Я протянул ему письмо.
- Держи. Почитай сам. О цыплятах. О весне.
Он взял листок почти с благоговением, как святыню, и начал читать про себя, шевеля губами. Его лицо постепенно смягчалось. На мгновение он снова стал тем парнем из кабачка «Синяя луна», а не солдатом в грязном окопе.

Вечер накрыл позиции сырой, непроглядной мглой. Дождь не утихал. Настроение в окопе было мрачным, как грязь под ногами. Кто-то тихо стонал от незаживающей раны. Кто-то ругался сквозь сон. Володя мрачно чистил винтовку. Вдруг, сквозь монотонный шум дождя, пробились первые, неуверенные ноты. Потом еще. И еще. Складная, меланхоличная мелодия, знакомая мне по кабацким вечерам в городе.

Я обернулся. Артем сидел на ящике из-под патронов, прижав к груди свой старый, потрепанный аккордеон. Его пальцы, грубые от работы и грязи, двигались по клавишам и кнопкам с удивительной нежностью. Он играл. Тихо, словно боясь спугнуть хрупкое чудо звука в этом аду. Это была не бравурная походная, не частушка. Это была медленная, задумчивая, чуть грустная мелодия. О чем-то потерянном. О чем-то далеком. О доме.

Люди в окопе затихли. Стон прекратился. Ругательства смолкли. Даже Володя перестал чистить винтовку, прислушиваясь. Лица, искаженные усталостью и страхом, начали понемногу разглаживаться. Кто-то тихо подпевал знакомым словам. Кто-то просто закрыл глаза, отдавшись течению музыки. Она плыла над окопом, как призрачное, невесомое облако, не замечая грязи, страха, смерти. Она просто *была*.

Раненый солдат, которого мы звали Дедом (хотя ему едва ли было за сорок), лежавший на плащ-палатке, приподнялся на локте. Его лицо, изможденное болью, озарилось слабой улыбкой.
- Играй, парень, играй... - прошептал он хрипло. - Музыка... она ведь вечная. А эта... - он слабо махнул рукой в сторону ничейной земли, где таилась смерть, - ...это все - тлен. Преходящее. Сегодня тут, завтра - дым. А музыка... она останется. Играй...

Артем кивнул, не прерывая игры. Его пальцы заиграли увереннее, мелодия набрала силу, чистоту. В ней была тоска, но и надежда. Неубиваемая человеческая надежда. Я смотрел на него, на его сосредоточенное лицо, озаренное отблесками костра и каким-то внутренним светом. Это был другой Артем. Не клоун, не напуганный юнец. Это был человек, нашедший свое оружие против безумия. И это оружие было прекрасным.

Музыка витала в сыром воздухе, смешиваясь с дождем, наполняя окоп чем-то неосязаемым, но жизненно важным. Она связывала нас в эту минуту не страхом, а чем-то большим. Общей тоской по миру. По красоте. По вечности, о которой сказал раненый. «*Война - преходящее. Музыка - вечна.*» Эти слова, сказанные шепотом, стали ключом к вечеру.

Когда Артем смолк, в окопе повисла тишина, но уже иная - задумчивая, почти мирная. Даже дождь стучал по брезенту мягче. В этот момент к нашему укрытию подошел Громов. В руках он держал еще один конверт, но не солдатский, а самодельный, из грубой оберточной бумаги. На нем корявым, торопливым почерком было выведено: *«Элиасу Барлоу, 147-я пехотная, от сестры милосердия В.П. (Лазарет №7)»*.

- Тебе, Барлоу, - буркнул Громов, протягивая конверт. - От какой-то сестры с перевязочного пункта под Ярцево. Говорит, просили передать.

Сердце упало, потом забилось с бешеной силой. *Ярцево. Сестра. Лазарет.* Я почти вырвал конверт. Руки тряслись так, что я едва разорвал бумагу. Внутри - маленький, исписанный с двух сторон клочок.

*«Солдат Элиас Барлоу! Пишет Вам сестра милосердия Валя из полевого лазарета №7 (бывш. школа в с. Глуховка, что за речкой от Ярцево). К нам 5 апреля привезли раненого из 199-й дивизии. Ганс Барлоу. Ваш брат, как он сказал. Пулевое в плечо и осколок в ногу. Тяжело, но жив! Сознание ясное. Он узнал, что Вы в 147-й рядом, и очень просил передать: «Скажи Элиасу, что я жив. Крепись. Вернусь». Раненого эвакуировали в тыловой госпиталь утром 6-го. Адрес: г. Славянск, Госпиталь №42. Он будет там. Держитесь сами. С уважением, сестра Валя.»*

Я перечитал. Еще раз. И еще. Буквы плясали перед глазами. *«Жив!» «Крепись. Вернусь».* Слова сестры Вали, простые, бесхитростные, горели на бумаге ярче любого приказа. Ганс жив! Ранен, но жив! Эвакуирован! Он знал, что я рядом! Он передал весточку!

Я поднял глаза. Артем, видевший мою реакцию, уже стоял рядом, вопросительно глядя.
- Артем... - голос мой сорвался. - Он... Ганс... Жив! Ранен, но жив! В тылу! Он... он передал, чтобы я крепился!
Лицо Артема расплылось в самой широкой, самой искренней улыбке, которую я видел со дня нашей встречи. Он схватил меня за плечи, тряхнул.
- Вот видишь, дядя Элиас! Я же говорил! Шанс есть! Жив! - Он засмеялся, громко, с облегчением. - Ура! Брат жив!

Его смех подхватили другие. Володя хмыкнул: «Ну слава богу». Раненый Дед слабо улыбнулся: «Хорошая новость, парень...». Даже Громов, уже уходивший, обернулся и кивнул: «Повезло».

Я стоял, сжимая в руке драгоценный клочок бумаги и письмо Марты в нагрудном кармане. Дождь лил по-прежнему, грязь была по щиколотку, впереди была неизвестность, возможно, смерть. Но в этот момент я чувствовал невероятную, почти болезненную волну... счастья? Облегчения? Надежды? Ганс жив. Марта верит и ждет. Артем рядом, и его музыка пробилась сквозь войну. Даже в этом аду находились щели для света. Узкие, хрупкие, но - находились.

Артем снова взял аккордеон. И снова зазвучала музыка. Тихо, задумчиво, но теперь в ней слышалась не только тоска, но и упрямая, непокорная нота жизни. Я закрыл глаза, прислушиваясь к мелодии и к стуку своего сердца, отбивающего один и тот же ритм: *Жив. Жив. Жив.* Война бушевала вокруг, но в нашем грязном, промокшем окопе, под звуки вечной музыки, теплился крошечный огонек человечности. И этого пока хватало, чтобы дышать. Чтобы ждать завтра.

Глава 8: Отражения в черной воде

Дождь. Он стал вечным спутником, как грохот орудий. Не моросящий, а тяжелый, унылый, хлещущий по плащ-палаткам, превращающий окопы в грязевые реки. Именно под его монотонный стук Элиас провалился в сон. Не отдых - бездну.

Он стоял на ферме. «Тихая Гавань». Идеальная. Солнце светило так ярко, что слепило глаза. Яблони стояли в белоснежном цвету, пчелы гудели в теплом воздухе. Он видел Марту на крыльце, Томаса, гоняющего Барса по лужайке, Лидию с книгой под яблоней. Идиллия. Но что-то было *не так*. Звуки приглушены, как под водой. Краски неестественно яркие, словно нарисованные. И главное - он чувствовал себя *наблюдателем*, а не участником.

И тогда он увидел *себя*. Того же Элиаса Барлоу, в чистой рубахе, без морщин усталости вокруг глаз. Он подходил к Марте, обнимал ее, но в его прикосновении не было тепла. Он смеялся с Томасом, но смех был пустым, механическим. Он взял яблоко с ветки, откусил - и на его лице не отразилось ни удовольствия, ни даже простого внимания к вкусу.

Этот *другой* Элиас повернулся к нему, настоящему. Их глаза встретились. Глаза двойника были... спокойными. Слишком спокойными. Глубокими, как колодец, но бездонными и пустыми. В них не было ни радости от вида семьи, ни тоски, ни страха, ни любви. Ничего. Только холодная, безмятежная пустота.

- Ты хотел изменить свою жизнь, но не мог этого сделать сам, - заговорил Двойник. Голос был точь-в-точь как у Элиаса, но лишенный всех оттенков - ни грусти, ни злости, ни нежности. Монотонный. Чистый звук без души. - Я - то, кем ты хотел бы быть. Я выгляжу так, как ты мечтаешь выглядеть: сильным, не тронутым заботами. Я умен - я не терзаюсь глупыми вопросами. Я талантлив - я делаю все правильно, без сомнений. И, самое главное, - он сделал шаг вперед, и пустота в его глазах стала почти физически ощутимой, - я свободен. Свободен от всего, что сковывает тебя: от любви, которая жжет, от страха, который парализует, от памяти, которая ранит, от совести, которая мучает. Я - совершенство пустоты. Я - твоя мечта об избавлении от боли.

Настоящий Элиас попятился. Этот идеальный, бездушный двойник вызывал не зависть, а леденящий ужас. Это была не мечта - это был кошмар. Отсутствие всего, что делало его *им*.
- Нет... - вырвалось у него. - Ты не я... Ты... ты ничего не чувствуешь!
- Чувства - слабость, - безмятежно ответил Двойник. - Они делают тебя уязвимым. Смотри.

Двойник махнул рукой. Картина изменилась. Теперь они стояли на поле боя под Ярцево. Дождь, грязь, разрывы снарядов. Двойник шел по полю под огнем, прямой, невозмутимый. Пули пролетали сквозь него, осколки не задевали. Он шагал мимо раненых, не останавливаясь, не меняя выражения лица. Мимо Артема, звавшего на помощь. Мимо тела, похожего на Ганса. Ничего. Ни тени страха, жалости, отчаяния. Совершенный, бесчувственный автомат.

- Видишь? - голос Двойника звучал над грохотом боя. - Я неуязвим. Я бессмертен в своей свободе от тебя. Я - твое будущее, если ты примешь дар забвения...

***ВА-БУУМ!*** Реальный взрыв где-то близко слился со сном. Элиас дернулся и проснулся. Сердце бешено колотилось, пот стекал по вискам, смешиваясь с дождевой водой, капавшей с каски. Рядом в темноте окопа метнулась фигура Артема.

- Эй, дядя Элиас! Чуть не наступил! Очнулся? Приснилось, что ли? - его голос, хриплый от недосыпа, был как якорь в реальность.
Элиас сглотнул ком в горле, пытаясь отдышаться. Отблеск костра вдалеке выхватывал из тьмы знакомое, живое, хоть и усталое лицо Артема - с морщинками у глаз, со следами грязи, с *выражением*. Настоящим.
- Сон... - прохрипел Элиас. - Видел... себя. Но не себя. Идеального. Бездушного. Он говорил... что он свободен. От чувств. От страха. От совести. Что он - мечта...
Артем помолчал секунду, переваривая. Потом фыркнул, но не со смехом, а с какой-то горькой иронией.
- Бездушный идеал? Да ты что, дядя! - он шлепнул Элиаса по плечу. - Такого тут на каждом шагу полно! Глянь вокруг - Володя, Громов, тот капитан на вокзале... Да я сам, порой, когда играть не могу, как бездушная колода чувствую себя! - Он наклонился ближе, его шепот стал серьезнее. - Мечтать о том, чтобы не чувствовать эту боль, этот страх, эту тоску по дому... это нормально. Но если ты станешь *этим*... - он кивнул в сторону сна, в пустоту, - то кто тогда будет помнить запах яблонь? Кто будет ждать Марту? Кто будет искать брата? Бездушный идеал? Фигня! Он же даже яблоко нормально съесть не смог! Держись за свою душу, дядя Элиас, даже если она сейчас болит, как открытая рана. Она - твоя крепость. И твоя «Тихая Гавань» внутри. Пусть и разбомбленная пока.

Его слова, грубые и мудрые, как сама окопная правда, принесли неожиданное облегчение. Артем был прав. Тот двойник - не идеал, а карикатура. Смерть при жизни. Элиас кивнул, чувствуя, как ледяной ком страха от сна начинает таять, сменяясь знакомой, тяжелой, но *живой* усталостью.
- Спасибо, Артем.
- Не за что, - тот махнул рукой, уже возвращаясь к своему месту. - А теперь давай досыпай. И сны выбирай повеселее. Про цыплят, например. Или про сестренку Аню в шелковом платье... - голос его задремал.

**Уиллоу-Крик. Ферма "Тихая Гавань". Утро 23 апреля 1930 года.**

Почтальон Олден пришел пораньше. Марта встретила его у калитки, сердце замерло в груди. Он молча протянул один конверт. Полевая почта. Знакомый почерк Элиаса! Марта схватила письмо, прижала к груди, бормоча слова благодарности, которых сама не слышала.

Она распечатала его за кухонным столом, руки дрожали. Томас, только что вернувшийся из школы, замер у двери, наблюдая. Лидия стояла у печи, разогревая обед, ее движения были точными, без лишних жестов.

*«Моя дорогая Марта, Томас, Лидия... Добрался до места. Дорога была долгой, но все в порядке. Попал в хорошее подразделение. Ребята вокруг надежные, смелые...»*

Марта читала вслух, голос срываясь на счастливых слезах. Каждое слово - ложь, но какая сладкая ложь! Он жив! Он пишет! Он думает о них! Она читала про "теплые шинели", про "сытную кашу", про нового друга Артема, "профессионального землекопа". Читала про то, что он скучает по дому, по яблоням, просил Томаса слушаться, Лидии - помогать, ей - беречь себя.

- Видишь, Томми? - Марта улыбнулась сыну сквозь слезы. - Папа жив! У него все хорошо! Он пишет!
Томас подбежал, обнял мать за талию, заглядывая в письмо.
- Он вспомнил про забор! И про Бурана! - радостно воскликнул мальчик. - Мам, можно я нарисую ему ответ? Наш дом? И Бурана? Чтобы он не скучал!
- Конечно, солнышко, конечно! - Марта прижала его к себе, целуя в макушку.

Ее взгляд упал на Лидию. Дочь стояла у печи, неподвижно. Она смотрела не на письмо, не на радостного брата, а куда-то в пустоту за окном. На ее лице не было ни радости, ни облегчения, ни даже простого интереса. Только привычная каменная маска. Пустота.

- Лидия? - осторожно позвала Марта. - Письмо от отца... Он о тебе пишет... Ты не хочешь посмотреть?
Лидия медленно повернула голову. Ее глаза скользнули по письму, по лицу матери, по Томасу.
- Я слышала, - сказала она ровным, без интонаций голосом. - Хорошо, что жив. Я рада. - Слова были правильные, но произнесены так, словно она читала их с чужой записки. Ни капли настоящей радости. Ни искорки. Она повернулась обратно к плите. - Обед готов. Садитесь.

Марта почувствовала, как радость от письма смешалась с холодком страха. Эта пустота в дочери... Она была страшнее слез. Она была похожа на того бездушного двойника из сна Элиаса. Лидия методично, без суеты, разливала суп по тарелкам. Каждое движение - точное, выверенное. Ничего лишнего. Ни улыбки Томасу, ни взгляда на письмо. Она была здесь, но ее *не было*. Она воплощала свой главный страх - стать бесчувственным автоматом, чтобы выжить в мире, где боль была слишком сильной. Она хоронила свою душу, чтобы не сойти с ума от ужаса за отца и от ужаса, который видела каждый день в госпитале.

Томас, чувствуя ледяную атмосферу, притих. Он взял карандаш и бумагу, начал рисовать. Он рисовал дом. "Тихую Гавань". Но почему-то окна были черными квадратами. И дым из трубы был не белым, а тяжелым, черным, как на рисунках про пожар. И фигурка отца у калитки была очень маленькой и... одинокой. Он рисовал то, что чувствовал, но не мог выразить словами: черноту, подступающую к их дому, и страх, что даже вернувшийся папа не сможет разогнать эту тьму в глазах сестры.

Марта смотрела то на письмо Элиаса, полное лживой надежды, то на дочь-призрак, то на мрачный рисунок сына. Дождь за окном усиливался, заливая мир серой, бесконечной пеленой. 23 апреля. Весна где-то шла, но в "Тихой Гавани" становилось все холоднее. Не от погоды. От тихой смерти души, происходившей прямо за кухонным столом.

Глава 9: Тени в тумане

Их отвели с передовой. Отвели - громко сказано. Просто пришел приказ сменить позиции. Из окопов под Ярцево - в развалины какого-то прифронтового поселка с выжженным названием на карте: **Заречье**. «Отдых» после «боев местного значения». Отдыхом здесь пахло не больше, чем яблонями. Пахло тлением, сыростью и страхом, затаившимся в каждом темном углу.

Они двигались медленно, колонной, растянувшейся по разбитой дороге. Дождь сменился туманом - густым, белесым, вязким, как вата. Он скрывал горизонт, сливал небо с землей, превращал соседние фигуры солдат в призрачные силуэты. Грохот артиллерии доносился приглушенно, словно из другого мира. Тишина была обманчивой, зловещей. Каждый хруст под сапогом, каждый скрип повозки отдавался в ней гулко, неестественно громко. Это не было затишьем. Это было *ожидание*.

Элиас шагал рядом с Артемом. Друг молчал, закутавшись в шинель повыше, его аккордеон, висевший за спиной, казался бесполезным грузом в этой сырой мгле. Элиас чувствовал, как усталость въелась в кости. Но хуже усталости было другое. Кошмар о Двойнике не отпускал. Та пустота в глазах идеального «себя» леденила душу сильнее тумана. И эта тишина... она давила, обнажая то, что он годами загонял глубоко внутрь.

Заречье встретило их мертвыми глазницами окон, обугленными срубами и зловещей тишиной. Ни птиц, ни собак. Только ветер гулял по пустым улицам, шевеля клочья обоев в разбитых домах. Их роту разместили в полуразрушенном здании, похожем на школу. Обломки парт, обрывки учебников под ногами. На стене - почерневшая от копоти карта мира. И тишина. Такая же гнетущая, как в тумане.

Вечером, греясь у костра, разведенного посреди самого уцелевшего класса (дымоход еще работал), Артем попытался вернуть себе роль балагура. Он достал аккордеон, заиграл что-то бодрое, но мелодия вязла в сыром воздухе, звучала фальшиво и тоскливо. Он быстро сменил ее на ту самую, медленную, задумчивую. Ту, что играл в окопе. Она ложилась на душу лучше.

- Ну что, дядя Элиас, - спросил он, не глядя, водя пальцами по клавишам. - Все еще снится твой бездушный близнец? Или уже цыплята Марты снятся?
Элиас молчал, глядя на огонь. Пламя отражалось в его глазах, но не согревало внутри. Он смотрел на обгоревшую куклу, валявшуюся в углу. У нее не было лица. Как у его Двойника.
- Артем... - голос его прозвучал неожиданно громко в тишине. - Ты... ты когда-нибудь боялся до... до подлости? Не на войне. До.

Артем замолчал, оборвав мелодию на полуслове. Он повернулся, внимательно глядя на Элиаса.
- Подлости? - переспросил он тихо. - Бывало. В детстве особенно. Воровал булки у старьевщика Гриши. Он слепой был. Потом стыдно было жутко. Почему?
Элиас потупил взгляд. Говорить было невыносимо трудно. Эта тайна гноилась в нем годами.
- У меня... был старший брат. Не Ганс. Другой. Вилли. - Он сделал паузу, собираясь с силами. - Он... он не был хорошим. Жестокий. Злой. Особенно когда выпьет. А пил он часто. После того как его невеста с другим сбежала. - Элиас сглотнул. - Мне было шестнадцать. Вилли - двадцать пять. Он избил отца. За то, что тот заступился за мать. Избил жестоко. Отец упал... не вставал. Кровь... из уха... - Элиас сжал кулаки, ногти впились в ладони. - Я стоял в дверях. С топором в руках. Я... я мог его остановить. Должен был! Но... - голос его сорвался на шепот, полный самоощущения, - я *испугался*. До дрожи. До тошноты. Вилли был как бешеный бык. Я видел его глаза... Он бы меня убил. Я... я бросил топор. И убежал. В лес. Прятался до утра.

Он замолчал. Гул тишины заполнил класс. Даже костер, казалось, потрескивал тише. Артем не шевелился.
- А потом? - спросил он наконец, очень тихо.
- Отец умер той же ночью. От кровоизлияния. Вилли... его посадили. На десять лет. Мать... она не пережила года. Сгорела от горя. - Элиас поднял глаза. В них не было слез. Только старая, выжженная боль и стыд. - Я сбежал. Из дома. Из города. Добрался до Вестленда. Нанялся батраком. Встретил Марту... Построил ферму... Зарыл прошлое. Но оно... оно всегда здесь. - Он ткнул себя в грудь. - Этот страх. Эта трусость. Она во мне. Как червоточина. И на войне... этот страх иногда поднимается. Хочется бросить все. Убежать. Как тогда. Как в кошмаре - стать пустым, чтобы ничего не чувствовать. Чтобы не бояться этой своей подлости.

Артем долго смотрел на него. Не с осуждением. С пониманием. С тем же пониманием, с каким он слушал о страхе за Аню.
- Дядя Элиас... - он вздохнул. - Мы все трусы. Каждый по-своему. Кто-то боится пуль, кто-то - темноты, кто-то - своей тени. А ты... ты боишься самого себя. Того мальчишки с топором, который не смог. - Он покачал головой. - Но смотри: ты не сбежал *сюда*. Ты здесь. В этой дыре. Со мной. С Володей. Ты лезешь под пули. Ищешь брата. Пишешь Марте письма, чтобы она не боялась. Это разве поступок труса? - Артем ткнул пальцем в сторону тумана за окном. - Тот парень, что сбежал тогда? Он умер. Как твой отец. Как твоя мать. А ты - жив. И борешься. Со страхом. С прошлым. Со всей этой мразью. И это - не трусость. Это - мужество. Самое настоящее. Потому что оно - *вопреки*.

Его слова не сняли груз вины. Но они... пробили брешь в стене отчаяния. Элиас кивнул, не в силах говорить. Артем снова взял аккордеон. Заиграл ту же медленную мелодию. Но теперь в ней слышалась не только тоска, но и сила. Упрямая, человеческая сила жить *вопреки*.

Ночь опустилась на Заречье, сгустив туман до непроглядной молочной стены. Дежурство у Элиаса выпало на предрассветные часы. Он стоял у разбитого окна на втором этаже школы, вслушиваясь в тишину. Туман плыл по улице, скрывая развалины, делая мир призрачным, нереальным. Только редкие, далекие раскаты орудий напоминали, что война не спит.

Именно тогда он Его увидел.

Фигура стояла в тумане, прямо посреди улицы, метрах в пятидесяти от школы. Не солдатская. Не крестьянская. Высокая, худая. Длинное, темное, почти до земли пальто. И шляпа. Широкополая шляпа, как у горожанина или... у похоронного агента. Котелок. Лица не было видно - только темный провал под полями шляпы. Он стоял совершенно неподвижно. Не шевелился. Не дышал, казалось. Просто стоял. Смотрел? В сторону школы? В никуда?

Холодный пот выступил у Элиаса на спине. Это не было страхом перед врагом. Это был первобытный, леденящий душу ужас перед *непонятным*. Перед чем-то *чужеродным*. Призрак? Галлюцинация от усталости и тумана? Но он видел Его слишком отчетливо. Каждую складку на длинном пальто. Четкий контур шляпы.

- Володя... - прошептал Элиас, не отрывая взгляда от фигуры, толкая локтем спавшего рядом солдата.
- М-м? Чего? - пробурчал Володя, протирая глаза.
- Там... посмотри... Человек... Странный...
Володя встал, подошел к окну, вгляделся.
- Где? Никого не вижу. Туман. Тебе померещилось, Барлоу. Отсыпься.

Элиас снова посмотрел. Фигура исчезла. Там, где она стояла, был только белесый, неподвижный туман. Как будто ее и не было. Но ощущение... ощущение ледяного взгляда из-под той шляпы осталось. Оно въелось в кожу. Как стыд за давнюю трусость. Как страх перед бездушным Двойником.

- Наверное... - пробормотал Элиас, отходя от окна. Но он знал - нет. Он видел. Человека в длинном пальто и шляпе-котелке. Призрака из тумана. Вестника чего-то неотвратимого.

Он сел на холодный пол, прислонившись к стене. Аккордеон Артема молчал где-то внизу. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Насыщенной незримой угрозой. Затишье кончилось. Оно было лишь паузой. Паузой перед шагами, которые вдруг раздались внизу, в темном коридоре школы. Тяжелые, мерные, *нечеловечески* медленные шаги. Шаги, которые не могли принадлежать ни Артему, ни Володе, ни кому-то из своих. Шаги, поднимающиеся по лестнице... к ним.

Элиас схватил винтовку. Володя, услышав шаги, тоже насторожился, подняв свой автомат. Они смотрели на дверь класса, за которой царила кромешная тьма и раздавался этот леденящий душу, неумолимый звук. *Тук. Тук. Тук.* Шаги приближались. Остановились прямо за дверью.

Глава 10: Жнец и Молот

*Тук. Тук. Тук.*

Звук за дверью класса был не просто шагами. Это был мерный, тяжелый стук, словно кто-то бил кулаком по гробовой крышке изнутри. Сердце Элиаса колотилось, сжимаясь ледяным комом. Володя рядом стоял, прижав автомат к плечу, палец на спуске. Его лицо в тусклом свете тлеющих углей было окаменелым, но в глазах горел дикий, звериный страх. Не перед врагом - перед *неизвестным*.

- Кто там?! - рявкнул Володя, голос сорвался на визгливую ноту. - Отвечай, сволочь!
Тук. Тук. Тук. Ответа не было. Только этот проклятый стук. Ближе.
Элиас кивнул на дверь. Володя понял. Они синхронно рванулись вперед. Элиас - к ручке, Володя - в сторону, прикрывая его стволом. Элиас резко распахнул дверь, отпрыгнув назад, винтовка наготове.

В проеме, освещенная тусклым светом из класса, стояла... девочка. Лет пяти, не больше. Худенькая, бледная, как привидение, в грязном, порванном платьице. В ее огромных, темных глазах не было ни страха, ни слез - только пустота, глубокая и бездонная, как та, что снилась Элиасу в его Двойнике. В руках она сжимала тряпичную куклу, у которой не было лица - лишь грязный тряпичный шарик вместо головы. Она молча смотрела на них. Стук прекратился. Источником его была она? Или *оно* прошло мимо?

- Мать твою... - прошептал Володя, опуская автомат. - Дите... Откуда ты тут? Одна?
Девочка не ответила. Она просто стояла. Молчание было оглушительным. Элиас почувствовал, как ледяной страх перед Призраком сменился жгучей жалостью и новой тревогой. Кто оставил ее здесь? В этом мертвом поселке? Где ее родители? Убиты? Угнаны? Прячутся?

- Ладно, черт с тобой, - буркнул Володя, нервно оглядывая темный коридор. - Тащи ее внутрь. Замерзнет, стерва.
Элиас осторожно шагнул к девочке, присел перед ней.
- Как тебя зовут, солнышко? - спросил он как можно мягче.
Темные глаза поднялись на него. Губы дрогнули, но звука не последовало. Она лишь крепче прижала к себе безликую куклу.
- Алиса? - предположил Элиас, вспомнив сказку, которую читал Томасу. Имя показалось подходящим для этого маленького призрака войны. - Ты Алиса?
Девочка медленно кивнула. Один раз. Без эмоций.
- Ладно, Алиса, - Элиас протянул руку, не касаясь ее. - Пойдем к теплу. Там печка.

Она позволила ему взять себя за руку. Ее пальчики были ледяными. Он отвел ее к костру, усадил на разостланную плащ-палатку. Володя, все еще настороженный, вернулся к окну, всматриваясь в туман. Артем, разбуженный шумом, протирал глаза, увидел девочку и замер, его лицо выразило шок и бесконечную жалость. Он молча достал из вещмешка кусок сахара-рафинада, протянул ей. Алиса взяла его, не глядя, сунула в карман платья. Куклу не выпускала.

Утро не принесло ясности. Туман сменился мелким, противным дождем. Алиса сидела у потухшего костра, уставившись в стену, безликая кукла на коленях. Никто не знал, что с ней делать. Отправить с обозом? Обозов не было. Оставить? Она была как привидение, немым укором посреди войны.

Элиас и Володя, сменившись с дежурства, поднялись на крышу школы - самую высокую точку в развалинах - чтобы осмотреть окрестности. Видимость была отвратительной, но дождь слегка размыл пелену тумана. И то, что они увидели в бинокль на окраине поселка, заставило кровь стынуть в жилах.

Сначала показалось, что это огромный, перевернутый чан или бункер. Потом они разглядели гусеницы - невероятно широкие, как у трактора-гиганта. Корпус - низкий, приземистый, угловатый, покрытый камуфляжем грязно-зеленого и ржавого цветов. На нем не было привычных башен с орудиями. Вместо нее - какая-то массивная, скошенная рубка с узкими смотровыми щелями. И главное - длиннейший ствол, торчащий вперед, как жало чудовищного насекомого. Ствол был не как у пушки - толстый, словно обрубок трубы.

- Что... что это за хрень? - прошептал Володя, бледнея. - Танк? Но какой-то... уродливый. И огромный!
- Не видел таких... - Элиас вглядывался. Машина стояла неподвижно, замаскированная под развалину сарая. Но возле нее копошились фигурки в остландской форме. - Похоже на самоходку... но калибр... Господи, это же мортира или гаубица! Они тащили сюда *осадное орудие* на гусеницах!

Они поняли мгновенно. Эта махина - «**Жнец**» (как они позже узнали его прозвище) - была предназначена не для боя с танками. Она была создана, чтобы крушить укрепления, стирать с лица земли здания, в которых засели пехотинцы. Как их школа. Как все Заречье. И она была здесь, в тылу, видимо, подтянутая ночью для удара по нашим позициям или по самому поселку, если там засели сопротивляющиеся.

- Тревога! - заорал Володя, сползая с крыши. - Тревога! Самоходка! Огромная! На окраине!

Ад начался через полчаса. Первый снаряд с «Жнеца» прилетел неожиданно. Не свист - низкий, зловещий вой, как у гигантской пули. И потом - **КРУУУ-УХ!** Половина соседнего дома исчезла в огненном грибе, обломках и пыли. Грохот оглушил. Земля содрогнулась. «Жнец» работал методично, как молот, бьющий по наковальне. Снаряд за снарядом. Каждый удар - исчезновение дома, фонтаны земли, летящие камни, крики раненых, попавших под разлет осколков даже в укрытии.

Рота залегла, зажатая в развалинах школы. Стрелять по «Жнецу» из винтовок и легких пулеметов было бесполезно. Его броня, казалось, поглощала пули. А его орудие било издалека, с ужасающей точностью. Он методично перепахивал поселок, приближаясь к школе. Каждый выстрел - шаг смерти.

- Надо вызвать арту! Или танки! - орал лейтенант в перерыве между разрывами, его лицо было в пыли и крови. - Рация убита! Кто добежит до штаба полка?! Доброволец!

Артем вскочил первым. Его лицо было искажено не страхом, а яростью.
- Я! Я знаю дорогу! Добегу!
- Коваль, нет! - Элиас попытался схватить его за руку. Это был смертельный путь под огнем «Жнеца» и, возможно, пристрелявшихся снайперов.
- Надо, дядя Элиас! Или он всех нас в щебень превратит! И девочку! - Артем вырвался. - Прикроешь? До того сарая?
Элиас кивнул, сжимая винтовку. Сердце сжалось от предчувствия. Артем рванул из-за укрытия, петляя между грудой кирпичей. Элиас высунулся, начал методично палить в сторону «Жнеца», отвлекая внимание. Пули со звоном рикошетили от брони чудовища.

Артем добежал до сарая, нырнул за угол. Элиас перевел дух. И в этот момент увидел, как люк на рубке «Жнеца» приоткрылся. Показалась фигура в шлеме. Офицер? Наводчик? Он что-то кричал экипажу, указывая рукой... прямо на сарай, за которым скрылся Артем. Затем он скрылся внутрь. Длинный ствол «Жнеца» начал медленно, неумолимо поворачиваться. Целился в сарай.

- АРТЕМ! - закричал Элиас, леденея от ужаса. - ВЫХОДИ! ОТБЕГАЙ! ОН В ТЕБЯ ЦЕЛИТСЯ!

Артем выглянул. Увидел поворачивающийся ствол. Его глаза расширились от ужаса. Он рванул прочь от сарая, к следующему укрытию - низкой каменной ограде. Но было поздно. Ствол «Жнеца» замер. Знакомый, низкий вой нарастал в воздухе. Артем бежал по открытому пространству, как заяц перед выстрелом. Элиас видел, как его друг оглянулся, и в его взгляде была не просьба о помощи, а... прощание.

Старый страх - страх труса, бросившего отца, - на миг парализовал Элиаса. *Беги! Спрячься!* Но тут он увидел Алису. Она стояла в проломе стены школы, все так же держа свою безликую куклу, и смотрела на бегущего Артема. Ее пустой взгляд стал последней каплей.

С криком, в котором смешались ярость, отчаяние и преодоление, Элиас выскочил из-за укрытия. Не к Артему - вдогонку к уже летящему снаряду было бессмысленно. Он побежал *навстречу* танку. Бежал зигзагами, падая, поднимаясь, не чувствуя свиста пуль снайперов вокруг. Его цель была не в «Жнеце». Его цель была в кучке своих солдат у разбитой полевой кухни дальше по улице. Там лежал ПТР - противотанковое ружье. Последняя надежда.

Снаряд «Жнеца» с ревом врезался в сарай. Дерево, камни, земля взметнулись в небо. Ударная волна сбила Артема с ног, накрыла его обломками и пылью. Он исчез из виду.
- НЕЕЕТ! - заревел Элиас, уже хватая тяжелое, неудобное ПТР. Он вскинул его, не целясь, навскидку, в огромную, медленно поворачивающуюся к нему рубку «Жнеца». Выстрел! Отдача чуть не вывихнула плечо. Бронебойная пуля чиркнула по броне, оставив лишь искру и длинную царапину. Бесполезно!

«Жнец» заметил его. Пулеметная очередь прошила воздух рядом, впиваясь в стену за спиной Элиаса. Экипаж понял - этот сумасшедший с ПТР опаснее, чем заваленный в развалинах солдат. Ствол начал поворачиваться к нему. Элиас понял, что секунды сочтены. Он снова вскинул ПТР. На этот раз целясь в гусеницу. *Хоть останови его!*

И в этот момент с другой стороны, из-за горящей церквушки, вывернул танк. *Свой*. Знакомый, коренастый силуэт «**Молота**» - основного среднего танка Вестленда. Его башня уже была развернута. Длинный ствол дымно пыхнул.

Выстрел «Молота» был точным. Бронебойный снаряд ударил «Жнеца» в борт, в основание рубки. Не пробил насквозь - броня была слишком толстой. Но чудовищный удар сдвинул махину, разворотил крепления. «Жнец» дернулся, как раненый зверь. Из пробоины повалил густой черный дым. Люк рубки распахнулся, оттуда повалили, кашляя, фигурки экипажа, пытаясь спастись.

Рота Элиаса встретила это ураганным огнем. Остландцы падали. «Жнец» был обездвижен и обезглавлен. Элиас бросил ПТР, побежал туда, где исчез Артем. Он разгреб обломки сарая руками, не чувствуя порезов. Артем лежал под обвалившейся балкой, без сознания, в крови и пыли, но - дышал! Жив!

- Санитара! - закричал Элиас, прижимая руку к пульсирующей ране на голове друга. - Жив! Он жив!

Шум боя стих. «Жнец» дымился, как погребальный костер. По улице Заречья, осторожно обходя развалины и трупы, шла колонна. Не остландцев. Своих. Солдаты в знакомой, но уже изрядно потрепанной форме. На броне «Молота», спасшего их, сидели пехотинцы. Это были передовые части 45-й стрелковой дивизии, пробивавшиеся на соединение.

Лейтенант вышел навстречу, докладывая старшему по колонне, капитану. Элиас, помогая санитарам нести Артема на плащ-палатке, машинально оглядывал лица проходящих солдат. Усталые, закопченные, но живые. И вдруг его взгляд зацепился за одного. Высокого, сутуловатого, с обветренным лицом и знакомой, тяжелой челюстью. Солдат нес станковый пулемет, и на его гимнастерке не было погон. Но Элиас узнал бы его из тысячи. Даже через десять лет. Даже в аду.

- Вилли? - вырвалось у Элиаса, голос был хриплым от неверия.
Солдат остановился, медленно повернулся. Его глаза - маленькие, глубоко посаженные, как у кабана - встретились с глазами Элиаса. В них не было удивления. Было холодное, мертвенное презрение. И признание.
- Элиас, - произнес он хрипло. - Мамин сынок. Вылез из своей норы?
- Ты... как ты здесь? - Элиас не мог оторвать взгляда. Вилли. Его старший брат. Убийца отца. Зэк. Здесь. В ихних войсках.
- Как все, - Вилли цинично усмехнулся, поправляя лямку пулемета. - Дали выбор: тухнуть в лагере или кровью искупить. Выбрал кровь. Убивать остландских сволочей - куда приятнее, чем гнить за решеткой. - Его взгляд скользнул по лежащему без сознания Артему, по лицу Элиаса, по всей этой разрухе. - А ты, братец, все такой же. Все за чужие спины прячешься? Или этот парень за тебя полег?

Старая ненависть, старый стыд хлынули волной. Элиас сжал кулаки. Он хотел закричать, что только что бросился под танк за другом. Что он не тот мальчишка. Но слова застряли в горле. Вилли уже отвернулся, плюнул в грязь и пошел догонять свою колонну, не оглядываясь. Призрак прошлого в солдатской шинели. Кровный брат. И злейший враг.

Алиса, стоявшая рядом и державшая за руку санитара, вдруг потянулась своей свободной рукой в сторону уходящего Вилли. Ее безликая кукла смотрела в пустоту. Элиас смотрел на спину брата, чувствуя, как только что одержанная победа над страхом и «Жнецом» обернулась новой, куда более глубокой раной. Заречье было взято. Чудовищный танк уничтожен. Артем жив. Но война только что подбросила в его костер новое, горькое полено. И имя ему было - Вилли Барлоу.

Глава 11: Золотая Нитка на Гимнастёрке

45-я дивизия ушла на рассвете. Их «Молоты» прогрохотали по разбитым мостовым Заречья, увозя с собой шум, суету и... Вилли. Элиас не искал прощания с братом. Тот растворился в колонне, как камень в мутной воде, не оглянувшись. Осталось только чувство тяжелой грязи на душе, смешанное с леденящим вопросом: *Что теперь?* Но вопросы подождали.

Их, потрепанную роту 147-й, отвели на «отдых и пополнение» в относительно уцелевший колхозный двор на окраине Заречья. Отдых означал: выспаться, перевязать раны, почистить оружие и ждать. Ждать приказов, ждать пополнения, ждать судьбы. После ада «Жнеца» и встречи с призраком прошлого эта тишина казалась неестественной, почти гнетущей. Даже дождь прекратился, уступив место хмурому, серому небу.

Алису пристроили в углу сарая, на тюке сена. Девчонка-санитарка, Катя, пыталась ее накормить кашей, помыть. Алиса покорно открывала рот, позволяла умываться, но глаза оставались пустыми, а безликая кукла не выпускалась из рук. Она была живым укором тишине.

Артем лежал на самодельных носилках в самом теплом углу - возле печки-буржуйки, которую удалось растопить. Дышал ровно, но глубоко без сознания. Перевязанная голова, бледность. Санитар бормотал что-то облегчающее: «Контузия... сильная... но кость цела... очнется». Элиас дежурил у друга, меняя холодные компрессы, шепча бессвязные ободрения. Володя сидел рядом, молча чистя свой ППШ. Его мутные глаза были прикованы не к оружию, а к ровному дыханию Артема. В них читалось что-то неожиданное - не злоба, не цинизм, а... сосредоточенная тревога.

Вечером, когда основная суета улеглась и большинство солдат, воспользовавшись затишьем, свалились в сон где попало, Володя подошел к Элиасу. В руках у него была потертая фляжка.
- Самогон, - буркнул он, протягивая. - Деревенский. Чистый. По стопке? Для сугреву и... для него. - Он кивнул на Артема.

Они присели на ящики у буржуйки. Тепло от печки было слабым, но лучше, чем снаружи. Самогон обжег горло, разливаясь скудным теплом по желудку. Элиас поморщился. Володя хмыкнул.
- Слабый, да? Не то что у нас в Сибири гнали. - Он сделал еще глоток, помолчал, глядя на язычки пламени в топке. - Спасибо, кстати. За паяца. - Голос его был неожиданно тихим, лишенным привычной грубости. - Дурной, трещотка, но... свой. Не крыса.

Элиас кивнул, не зная, что сказать. Володя крутанул фляжку в руках.
- Видал ты мой корешок? - Он показал на маленькую, аккуратно пришитую золотистую нитку на грязной гимнастерке, над самым сердцем. Почти незаметную. - Петька пришил. Моему Степке восемь было. Говорит: «Пап, это чтобы тебя пуля не нашла. Золотая нитка - она волшебная». - Володя усмехнулся, но усмешка была горькой. - Дурак маленький. Как будто нитка может...

Он замолчал, проглотив ком в горле. Потом заговорил снова, низко, словно боясь разбудить спящих или потревожить Алису:
- До войны... я лесником был. В глухой тайге. Жена, Степка... Тишина, покой. Зверье, тайга - мои друзья были. А потом... война. Забрили. Жена писала... все хорошо. Степка в школу пошел. Потом... письма от жены перестали приходить. А потом... пришло извещение. От соседки. Бомба. На эвакуационный эшелон. На станции «Лесная». Всех... - Голос Володи сорвался. Он с силой сжал фляжку, костяшки побелели. - Всех чертей в ад! Всех! И жену, и Степку... и ту соседку... всех. В щепки. От Степки... только этот корешок нитки на старой рубахе остался. Я его... оторвал. Пришил сюда. - Он ткнул себя в грудь. - Вот и вся волшебная защита.

Он замолчал, опустив голову. Могучие плечи слегка дрожали. Элиас понял источник его озлобленности, его циничного «сколько вернется?». Это была не трусость. Это была бесконечная, всепоглощающая боль от потери всего. Леса, покоя, семьи. Война отняла не будущее - она отняла прошлое и настоящее. Володя не боялся смерти. Он боялся остаться *последним*. Снова.

- Я... я не знал, - тихо сказал Элиас.
- Да кому это надо? - Володя махнул рукой, поднимая голову. В его глазах стояли не слезы, а бессильная ярость. - Бабы новые нарожают? Так? После войны? Только вот... не мои бабы. И не мой Степка. - Он посмотрел на спящего Артема. - Этот... паяц... он как Степка в чем-то. Глаза такие же озорные. И дурак... верит во что-то. Вот и прикрыл его. Инстинкт, наверное. Чтоб хоть один дурак выжил. Чтоб не все... в щепки.

Он встал, тяжело, как медведь.
- Ладно, хватит байки травить. Спать надо. Завтра опять вмажут куда-нибудь. - Он бросил фляжку Элиасу. - Допей. Паяцу, как очнется, не давай. Рана на голове - спиртное вредно.

Володя ушел в темный угол сарая, завалился на сено. Элиас сидел у печки, держа теплую фляжку. Исповедь Володи легла на душу тяжким грузом, но и... очистила что-то. Он понял этого угрюмого сибиряка. Его боль была другой, но корень - тот же. Война, ворующая самое дорогое. Он посмотрел на золотую нитку на своей гимнастерке - не волшебную, а пришитую Мартой перед уходом. «Чтобы возвращался». Такой же тонкий, хрупкий символ надежды.

Элиас достал карандаш и бумагу. Не для долгого письма. Для весточки. Короткой, как выстрел. Но живой. Он прислушался. В сарае храпели солдаты. Володя ворочался на сене. Алиса спала, прижав куклу к щеке. И... дыхание Артема изменилось. Стало чуть громче, чуть менее ровным. Элиас подошел к носилкам.

Артем застонал. Слабый, болезненный звук. Его веки дрогнули. Пальцы руки, лежащей поверх одеяла, слабо пошевелились. Элиас схватил его руку.
- Артем? Слышишь? Это я, Элиас. Очнись, паяц. Пора балагурить.

Артем медленно открыл глаза. Сначала они были мутными, невидящими. Потом фокус появился. Он уставился на Элиаса, потом медленно повел взглядом по сараю, по печке, по спящим фигурам. Его губы шевельнулись.
- Где... где аккордеон? - прошептал он хрипло, едва слышно. - Не... не раздавили?
Элиас расхохотался, чувствуя, как камень падает с души. Смех был нервным, счастливым, немного истеричным.
- Цел, болван! Цел! Лежи спокойно!
Артем слабо улыбнулся, потом поморщился от боли в голове.
- Хорошо... А то... без музыки тут... скучно... - Он снова закрыл глаза, но уже не в беспамятстве, а в истощении. Дыхание выровнялось. Сон был теперь исцеляющим.

Элиас вернулся к своему листку. Карандаш заскользил увереннее.

*«Марта, родная. Жив. Цел. Пишу коротко - устал, но крепок. Артем рядом, жив, очнулся после ранения. Нашли брата Ганса - ранен, эвакуирован, жив! Держимся. Скоро, верю, будет письмо от него. Целую вас всех. Обнимаю. Томасу - крепись. Лидии - здоровья. Ждите. Ваш Элиас.»*

Он не писал про «Жнеца», про ад Заречья, про Вилли. Не писал про безликую куклу Алисы и золотую нитку Володи. Он писал о жизни. О надежде. О том, что Артем очнулся. Что Ганс жив. Что он сам - здесь. Не идеальный, не бездушный. Живой. Чувствующий. С душой, полной ран, но и полной любви к тем, кто ждет его в «Тихой Гавани».

Он сложил листок, сунул в конверт. Завтра отдаст Громову. За окном сарая, в сером предрассветном свете, уже слышались голоса, лязг котелков. «Отдых» кончался. Батальон готовился к отправке. Впереди снова была война. Но сейчас, в эту тихую минуту перед дорогой, с очнувшимся другом у печки и короткой весточкой домой в кармане, Элиас Барлоу чувствовал, что его хрупкая «Тихая Гавань» внутри - уцелела. Пока уцелела.

Алиса во сне крепче прижала к себе свою безликую куклу. Володя натянул шинель на лицо. Артем тихо застонал. Золотая нитка на гимнастерке Элиаса тускло блеснула в свете догорающих углей. Утро приближалось.

Глава 12: Осколки Тишины

Письмо от Элиаса пришло неделю назад. Короткое, как телеграмма, но полное оглушительных новостей: *жив, Артем очнулся, Ганс найден, ранен, но жив!* Марта перечитывала его каждый вечер, как молитву. Эти слова стали ее щитом против страха. Она вешала их, как оберег, на стену кухни, рядом с рисунком Томаса - черным домом и одинокой фигуркой отца.

Но щит Марты не защищал от тишины внутри дома. От той ледяной стены, что воздвигла Лидия. Дочь вернулась из госпиталя позже обычного. Еще бледнее, еще скупее на движения. Она молча сняла окровавленный фартук (Марта уже не удивлялась пятнам), бросила его в корыто с дезинфицирующим раствором, запах которого теперь постоянно витал в доме. Помыла руки - долго, тщательно, до красноты, как будто смывая невидимую скверну. Села за стол, где Марта поставила ужин - скромную похлебку и кусок темного хлеба.

- Лидия... - начала Марта осторожно, разливая похлебку по тарелкам. Томас сидел, уткнувшись в свою тарелку, чувствуя грозовую атмосферу. - Как... как сегодня в госпитале? Много работы было?

Лидия не ответила сразу. Она взяла ложку, замерла над тарелкой. Ее пальцы сжимали металл так, что костяшки побелели.
- Работа... - слово сорвалось с ее губ ледяной глыбой. - Да. Работа. Как всегда.
- А... а раненые? - Марта не сдавалась, пытаясь пробить брешь. - Может, кто-то поправляется? Те парни, что с ожогами? Или тот молоденький лейтенантик?
- Поправляются? - Лидия резко подняла голову. Ее глаза, обычно пустые, горели сейчас странным, лихорадочным блеском. - Нет, мама. Не поправляются. Они *умирают*. Медленно. Быстро. Тихо. С криками. От гангрены. От заражения крови. От осколка в легком, который не достали. От тоски по дому, которая гложет сильнее любой раны! - Голос ее повышался, срываясь на визгливые ноты. - Они не поправляются! Они *гниют заживо* на моих глазах! И я ничего не могу сделать! Ничего! Только менять бинты, пропитанные гноем и кровью! Только слушать, как они зовут матерей, которых никогда не увидят! Только закрывать глаза тем, кто перестал дышать! И убирать их с койки, чтобы освободить место для *следующих*! Понимаешь?! Следующих! Бесконечная очередь в ад!

Она вскочила, опрокинув табурет. Тарелка с похлебкой упала на пол, разбилась, коричневая жидкость растекалась по половицам. Лидия стояла, трясясь всем телом, ее лицо исказила гримаса боли и ярости, которую она так долго сдерживала.
- А ты спрашиваешь: «Как дела?»! - она закричала, обращаясь не только к Марте, а ко всему миру, ко всей несправедливой жестокости войны. - Какие могут быть *дела*, мама?! Я каждый день вижу, как люди превращаются в мясо! В куски! В кричащую плоть! Я нюхаю смерть! Я чувствую ее холод своими руками! И ты хочешь, чтобы я говорила о погоде? О том, как цыплята? О том, что папа *жив*?! Да он там, в этом аду, может быть уже трупом! Как те, кого я сегодня вынесла в мертвецкую! Как Ганс, может быть! Как все! Как *мы* все будем, если эта бойня не кончится!

Этот крик, долгий, надрывный, вырвал наружу всю накопленную боль, страх, отвращение и беспомощность. Лидия задыхалась, слезы, наконец, хлынули из ее глаз, но это были не тихие слезы отчаяния, а бурный поток ярости и невыносимой скорби. Она больше не была бездушным автоматом. Она была израненной, загнанной в угол девушкой, которая наконец сломалась под грузом ужаса.

Марта стояла, прижав руку ко рту, ее собственные слезы катились по щекам. Она хотела подойти, обнять, но боялась. Боялась, что дочь оттолкнет. Боялась этой незнакомой, исступленной Лидии.

И тогда вперед шагнул Томас. Молча. Быстро. Он подбежал к сестре и обнял ее. Крепко-крепко, по-детски, уткнувшись лицом в ее грязный госпитальный халат. Он не говорил ничего. Просто держал. Его худенькие ручонки вцепились в ткань, как якоря.
- Лида... - прошептал он, и его голосок дрожал. - Не кричи... Пожалуйста... Мне страшно...

Тело Лидии сначала напряглось, как струна. Потом дрожь стала меньше. Потом она обмякла. Ее руки медленно, неуверенно поднялись и обвили брата. Она опустила лицо на его темные, вьющиеся волосы. И зарыдала. Уже не криком ярости, а тихими, надсадными, бесконечно горькими рыданиями. Рыданиями человека, который наконец позволил себе почувствовать. Который выпустил наружу весь ледяной ужас, копившийся месяцами. Томас держал ее, сам плача тихо, его плечики вздрагивали.

Марта осторожно подошла, обняла их обоих. Они стояли так посреди кухни, над лужей разлитой похлебки и осколками тарелки, трое Барлоу, сплоченные общим горем и страхом, но впервые за долгое время - *настоящие*. Ледяная скорлупа Лидии треснула. Из трещины пробилось живое, страдающее, но *человеческое* тепло.

Тишина, наступившая после бури, была другой. Не гнетущей, а усталой, облегченной. Лидия, опустошенная, но спокойная, сидела на диване, укутавшись в старый плед Марты. Томас пристроился рядом, его голова лежала у нее на коленях. Он уже не плакал, а тихо рассказывал сестре о школе, о том, как Буран пытался съесть его рукав, когда он чистил забор. Лидия слушала, машинально гладя его по волосам. Время от времени ее рука вздрагивала, но она не убирала ее. В ее глазах еще стояла тень пережитого кошмара, но появилось что-то новое - уязвимость и усталая нежность.

Марта убирала осколки и вытирала пол. Ее сердце болело за дочь, но и пело от облегчения. Лидия вернулась. Не вся, не сразу, но вернулась. Они разговаривали тихо. О госпитале - уже без истерики, а с горькой правдой. О том, как тяжело. О том, что помогает хоть кому-то. О том, что да, папа жив. И Ганс жив. И это - главное.

Вдруг в сенях раздался скрип двери, которой не трогали с вечера, и тяжелые, неуверенные шаги. Все трое вздрогнули, насторожившись. Кто в такую пору? Олден? Сосед?

В дверях кухни появился мужчина. Высокий, но сильно похудевший, с впалыми щеками и глубокими морщинами у глаз. На нем был поношенный, но чистый штатский костюм, явно с чужого плеча, и ватник поверх. Он опирался на грубо сработанную палку. Правая нога была скована неуклюжим, гипсовым "сапогом" до колена. Но глаза... Голубые, усталые, но живые и знакомые. Глаза Барлоу. Как у Элиаса. Как у Томаса.

Он снял помятую кепку, сжал ее в руках. Голос его был хриплым, но твердым:
- Марта? Лидия? Томми? Это... это я. Ганс.

Марта вскрикнула, прижав руки ко рту. Лидия замерла, широко раскрыв глаза. Томас вскочил с дивана.
- Дядя Ганс?! - воскликнул мальчик.
- Да, солнышко, дядя Ганс, - мужчина попытался улыбнуться, но получилось болезненно. - Из госпиталя в Славянске... выписали. Добирался... долго. Поезда... баржи... попутки... - Он сделал шаг вперед, пошатнулся. Марта бросилась к нему, подхватила под руку, усаживая на ближайший стул.

- Ганс! Господи! Живой! Целый! - Марта плакала и смеялась одновременно, ощупывая его плечи, лицо, как бы проверяя реальность. - Элиас писал! Что нашел тебя! Что ранен!
- Ранен... да, - Ганс кивнул, с трудом переставляя загипсованную ногу. - Осколок в бедро... и пуля навылет в плечо. Кость раздробило... Хромота останется, говорят. Но живой. - Он посмотрел на Лидию, на ее бледное лицо, на следы слез. - Лидка... выросла. Красавица. И Томми... богатырь. - Его взгляд упал на рисунок на стене, на письмо Элиаса рядом. Губы дрогнули. - А Эли... он... правда? Жив? Пишет?

- Жив! Жив! Пишет! - затараторил Томас, подбегая и осторожно касаясь гипса на ноге дяди. - Он тебя искал! И нашел! И Артем живой! Тот, что с аккордеоном!
- Артем? - Ганс нахмурился, потом вспомнил. - А, тот веселый парень из письма? Жив? Слава Богу... - Он тяжело вздохнул, закрыв глаза на мгновение. Видно было, как дорога вымотала его. - Добрался... Наконец-то... домой. В «Тихую Гавань».

Лидия встала с дивана. Медленно подошла к дяде. Она смотрела на его изможденное лицо, на гипс, на боль в глазах. На живую плоть войны, пришедшую в их дом. Не как труп, не как раненого на носилках. А как человека. Своего человека. Она осторожно, как бы боясь сломать, обняла его за шею, прижалась щекой к его колючей, небритой щеке.
- Добро пожаловать домой, дядя Ганс, - прошептала она, и в ее голосе не было ни льда, ни истерики. Была хрупкая, но настоящая нежность. И сострадание. И надежда. - Добро пожаловать.

Ганс обнял ее одной рукой, потом привлек Томаса. Марта прижалась к ним, обнимая всех. Они стояли так - пятеро Барлоу, среди осколков тишины и страха, но впервые за долгое время чувствуя незримое присутствие шестого - Элиаса, чья воля и вера соединили их сквозь огонь и расстояние. «Тихая Гавань» была разбита войной, но в этот миг она снова давала приют. Хрупкий, временный, но настоящий. Ганс был дома. А это значило, что и Элиас когда-нибудь вернется. Они верили. Теперь - все вместе.

Глава 13: Ад на Земле - Карта и Костры**

Их везли на грузовиках всю ночь. Не в теплушках - в открытых кузовах, под пронизывающим ветром и редким, колючим снегом поздней осени. Новобранцы, прибывшие на пополнение в Заречье, едва успевшие примерить не по размеру шинели и получить винтовки, сидели скученные, бледные, многие уже страдали от укачивания. Их лица в свете фар встречных машин были масками страха и непонимания. Ветераны - Элиас, Володя, подлечившийся, но все еще бледный и тихий Артем, ефрейтор Громов - молчали. Они знали. Знакомый запах приближающегося пекла витал в воздухе - смесь солярки, пороха и далекой гари.

Цель называлась **Высота 227**. Железнодорожный узел **«Крест»**. Ключ к целому сектору фронта. Остландцы превратили его в неприступную крепость за месяцы оккупации. Разведка докладывала: траншеи в три ряда с колючкой и минными полями, доты из бронированных плит, сеть блиндажей и ходов сообщения. Артиллерия - не меньше двух дивизионов. Минометы. И танки. **Двадцать** единиц, закопанных по башню или укрытых в капонирах, как те «Жнецы», только более новые, страшные. **Пять** штурмовиков «Грач» базировались на полевом аэродроме в пяти километрах. И **четыреста** отборных солдат Имперской Гвардии Остланда - фанатиков, обреченных стоять насмерть. Операция по взятию этого ада получила кодовое название «**Ад на Земле**». Никто не смеялся.

Их батальон был лишь песчинкой в огромной машине наступления. Целый корпус стягивался к «Кресту». Но именно их, 147-ю пехотную, после потерь под Заречьем и пополнения свежей, необстрелянной кровью, назначили на острие главного удара. На «**Прорывной Участок Альфа**». Самую плотную, самую смертоносную часть вражеской обороны.

Разгрузились перед рассветом в лесу, километрах в десяти от цели. Уже здесь витал запах войны - не намеком, а полной грудью: гарь, порох, разлагающиеся трупы (лес был нашпигован неразорвавшимися снарядами и телами неудачных предыдущих атак), и тошнотворная сладость тротила. Новобранцы жались друг к другу, некоторые плакали тихо. Артем, опираясь на винтовку как на костыль, бледнел, но держался. Володя мрачно чистил пулемет, его лицо было каменным. Элиас смотрел на Алису. Ее пришлось взять с собой - сдать в тыл было некуда. Она сидела на ящике, все так же сжимая свою безликую куклу, ее пустые глаза смотрели куда-то сквозь деревья, на зарево, висевшее над Высотой 227.

Брифинг проводил сам комбат, майор с лицом, изборожденным шрамами и бессонницей. Он стоял перед огромной, засаленной картой, приколотой к дереву. Фонарь бросал резкие тени.
- Объект: Высота 227, узел «Крест», - его голос был хриплым, но твердым. - Враг: Имперская Гвардия, усиленная танками, артой, авиацией. Задача батальона: Прорыв Участка Альфа. Взять первую и вторую линии траншей. Закрепиться. Обеспечить проход танков 12-й бригады. - Он ткнул указкой в карту. Красная стрела впивалась в густую сеть синих линий. - Тактика: Артподготовка в течение 30 минут. Затем - пехота волнами. Первая волна - штурмовые группы (саперы с ножницами, огнеметчики). Вторая волна - основная пехота (мы). Третья - резерв и закрепление. Важно: скорость, напор, не дать им опомниться после артобстрела. Танки пойдут за нами, как только проделаем брешь.

Он говорил четко, по делу. Но цифры висели в воздухе незримыми гирями: 20 танков... 5 самолетов... 400 фанатиков... против их потрепанного батальона, наполовину состоящего из зеленых юнцов.

Капитан их роты, фанатичный лейтенант, теперь повышенный после гибели прежнего, загорелся.
- Честь нам выпала, ребята! Прорвемся! Для Родины! Для Победы! Смерть оккупантам!
Его крик повис в воздухе, подхваченный лишь немногими голосами политруков и самых отчаянных новичков. Ветераны молчали. Громов хрипло спросил:
- Товарищ майор, а что с их авиацией? «Грачи»? Пока артподготовка - они поднимутся. Нас покроют, как кур.
- Зенитки прикроют! - бодро ответил лейтенант-капитан.
- Зенитки, - мрачно пробурчал Володя так, что слышали все вокруг, - как против «Жнеца» ПТР. Грелка мертвому.
Майор строго посмотрел на него, но не стал пресекать. Он знал правду.
- Авиация - наш риск. Надеемся, что артподготовка подавит аэродром. Или наши истребители успеют. Фокус на скорость. Чем быстрее ворвемся в траншеи - тем меньше шансов у «Грачей» нас найти в ближнем бою.

План казался карточным домиком, построенным на ветру. Артподготовка должна быть идеальной. Зенитчики - неуязвимыми. Танки 12-й бригады - вовремя прорваться сквозь брешь, которую они, измотанная пехота, должны пробить грудью. Авиация противника - не взлететь. Новобранцы - не разбежаться при виде первой очереди крупнокалиберного пулемета.

После брифинга - последние приготовления. Раздавали патроны, гранаты, дымовые шашки. Саперы точили ножи и ножницы для колючки. Огнеметчики проверяли шланги и баллоны со зловещим шипением. Элиас проверял свою «Винчеру», чувствуя холод металла сквозь рукавицы. Артем, бледный как полотно, тихо наигрывал что-то на губной гармошке, которую нашел у убитого. Звук был тонким, дрожащим, как нерв перед разрывом.

Володя подошел к Элиасу. Он протянул ему маленький, грязный сверток.
- Держи. Если меня прибьют. - В свертке был кусочек черного хлеба, щепотка махорки и... маленькая фотокарточка. На ней - улыбающаяся женщина с добрыми глазами и мальчик лет восьми с озорной улыбкой. Степка и жена Володи. - Степа... он на обратной стороне. Адрес соседки старый... но вдруг... - Голос Володи был хриплым, без эмоций. Но в глазах стояла мольба. Не за себя. За память.
Элиас молча взял сверток, сунул в нагрудный карман, рядом с мешочком земли и золотой ниткой Марты.
- Вернешься сам, отдашь, - сказал он твердо.
Володя лишь хмыкнул, поправил пулемет на плече. Его золотая нитка тускло блеснула в свете костра.

Костры горели по всему лесу. Огромные, жаркие, пожирающие последние запасы дров. Не для тепла - для света. Чтобы новобранцы видели лица друг друга. Чтобы командиры видели карты. Чтобы все видели - конца ночи не будет. Рассвет принесет не свет, а огонь.

Элиас нашел Алису. Она сидела у одного из костров, глядя в пламя. Отблески танцевали в ее пустых глазах. Он присел рядом, достал краюху хлеба.
- Ешь, Алиса. Завтра... завтра будет долгий день.
Она медленно повернула голову, взяла хлеб, отломила крошечный кусочек, сунула в рот. Жевала механически. Потом отломила еще кусочек... и поднесла к лицу своей безликой куклы. Замерла. Ее губы дрогнули. Впервые Элиас увидел в ее глазах не пустоту, а... растерянность. Слезы? Нет. Но что-то живое, пробивающееся сквозь лед. Она медленно опустила хлеб, крепче прижала куклу к груди. И снова уставилась в огонь.

Где-то рядом новобранец, мальчишка лет семнадцати, рыдал в голос, уткнувшись в колени. Его трясло. Сержант грубо дернул его за шиворот:
- Соберись, сопляк! Утром орать будешь по-другому!
Элиас отвернулся. Он посмотрел на Артема. Тот перестал играть, сидел, обхватив голову руками. На Володю - тот молился, шепча что-то и быстро крестясь. На Громова - ефрейтор хмуро чистил нож. На пламя костра, пожирающее последние сухие ветви.

Он достал карандаш и клочок бумаги. Не для письма домой. Для себя. Он начал рисовать. Не дом. Не яблони. Он рисовал карту. Упрощенную. Высота. Траншеи. Синяя стрела врага. Красная - их. И маленькую, кривую линию - путь от леса к первой траншее. Он рисовал дорогу в ад. Чтобы запомнить. Чтобы пройти. Чтобы, может быть, вернуться.

Предрассветная тишина была гулкой, как перед грозой. Только треск костров, всхлипывания, шепот молитв и команды нарушали ее. Где-то далеко, на самой Высоте 227, завыла сирена воздушной тревоги. Вражеские наблюдатели заметили костры. Они знали. Они ждали.

Элиас закончил рисовать. Сложил карту. Спрятал. Встал. Рассветало. Небо на востоке было кроваво-красным. Не от солнца. От зарева пожаров над «Крестом». «Ад на Земле» начинался не с первым выстрелом. Он уже был здесь. В лесу. В ожидании. В страхе. В последнем взгляде на небо, которое многие из них видели в последний раз.

Команда раздалась резко, как выстрел:
- По машинам! Первой штурмовой - построиться! Приготовиться к выдвижению на исходный рубеж!

Тишина лопнула. Завыли моторы грузовиков. Загремели затворы. Заплакал кто-то из новобранцев. Володя перекрестился в последний раз, плюнул и схватил свой ППШ. Артем встал, опираясь на винтовку, его лицо было сосредоточенным. Громов закричал что-то своим. Элиас взял Алису за руку - маленькую, ледяную. Она не сопротивлялась. Ее глаза были снова пустыми, устремленными в кровавую зарю.

Они пошли. Не к машинам. Пока еще - к краю леса. К исходным позициям. Туда, где через полчаса завоет артиллерия, возвещая начало их личного ада. Элиас шел, чувствуя тяжесть винтовки, свертка Володи, мешочка с землей и нарисованной карты в кармане. Он шел, держа за руку безмолвное дитя войны. Он шел, зная, что шансов мало. Но он шел. Потому что позади была «Тихая Гавань». И потому что впереди, в том аду, мог быть его брат Ганс. Или его смерть. Или и то, и другое.

Красное зарево над Высотой 227 разгоралось, сливаясь с рассветом. Оно было цвета крови. Цвета ада. Они шли ему навстречу.

Глава 14: Ад на Земле - Сквозь Сталь и Пламя

Артподготовка началась с опозданием и сразу же пошла не по плану. Не грохот тысячи орудий, а рваный, хаотичный гул. Наша артиллерия попала под контрудар еще на этапе развертывания. Снаряды рвались где-то в тылу, грохот был оглушительным, но над вражескими траншеями вздымались лишь редкие фонтаны земли. Колючка осталась целой. Минные поля - непроходимыми. Доты молчали, притаившись.

- В атаку! Вперед! За Родину! - заорал лейтенант-капитан, не дожидаясь конца условных тридцати минут. Его голос потонул в реве. Первая штурмовая группа - саперы и огнеметчики - рванула из леса. Они бежали по открытому полю, превращенному артобстрелом в лунный пейзаж, но не в их пользу. Через сто метров их накрыло.

Сначала застрочили пулеметы из дотов. Длинные, методичные очереди косили людей, как траву. Саперы падали, не успев подползти к колючке. Огнеметчики вспыхивали факелами от шальных пуль. Потом завыли мины. Земля вздымалась черными фонтанами, смешиваясь с кровавым туманом. Штурмовая группа перестала существовать за минуты.

- Вторая волна! Вперед! Не залегать! - истерично кричал лейтенант-капитан, поднимая пистолет. Его тут же срезала очередь крупнокалиберного пулемета. Голова разлетелась, как тыква. Командование ротой свалилось на Громова.
- Барлоу! Коваль! Володя! За мной! Рассыпаться! Бегом! - заревел ефрейтор, первым выскочив из последнего укрытия у кромки леса.

Ад обрушился во всей мощи. Поле перед Высотой 227 стало бойней. Пули свистели со всех сторон. Осколки мин и снарядов выли в воздухе. Земля ходила ходуном под ногами. Новобранцы гибли десятками. Одни падали, сраженные в спину при попытке бежать назад. Другие зарывались в грязь, крича в истерике. Третьи бежали слепо, пока их не настигала смерть.

Элиас бежал, пригнувшись, таща за руку Алису. Девочка семенила рядом, не плача, не крича, ее кукла была прижата к лицу. Пуля рикошетила от камня в сантиметре от нее. Элиас рванул ее в свежую воронку. Воронка была мелкой. Укрытие - иллюзорным.
- Сиди! Не высовывайся! - крикнул он, не зная, понимает ли она. Ее пустые глаза смотрели сквозь него.

Он выглянул. Хаос. Володя, как бешеный медведь, тащил свой пулемет к горе тел первой штурмовой. Он ввалился за труп огнеметчика, установил «максим» и открыл бешеный огонь по амбразуре ближайшего дота. Пули со звоном отскакивали от брони, но заставили пулемет замолчать на несколько секунд.
- Прикрыть Володю! - закричал Элиас Артему, который полз рядом, бледный, но сжимающий винтовку. Артем кивнул, начал методично стрелять по щелям дота, отвлекая внимание.

Где-то справа, залегший за трупом лошади (откуда она здесь?!), новобранец Яков, 19-летний парень с умными, сосредоточенными глазами, кричал другим:
- К воронке! Ползком! За мной! Не вставать!
Он не был похож на испуганного юнца. Он действовал с холодной, почти пугающей расчетливостью, как будто годы воевал. Он подтягивал к себе раненых, указывал путь к укрытиям, короткими очередями отвечал на огонь. Его спокойствие в этом аду было лучом света.

И тут пришли **«Грачи»**. Сначала - низкий, нарастающий гул. Потом - черные кресты на сером небе. Не пять. Все пять. Артподготовка не добралась до аэродрома. Наши зенитки открыли огонь, но их трассы казались жалкими ниточками против стальных хищников. «Грачи» пикировали с воем сирен, сбрасывая смерть. Бомбы падали с дьявольским свистом. **БА-БАХ! БА-БАХ!** Земля вздрагивала, как в лихорадке. Взрывная волна швыряла людей, как тряпичных кукол. Осколки кромсали все живое. В воздухе смешались гарь, пыль, крики и запах разорванного мяса.

- Воздух! Ложись! - заорал Громов, но его голос потонул. Элиас накрыл собой Алису в воронке. Земля сыпалась на них. Свист, грохот, вой сирен. Адский концерт. Когда «Грачи» ушли, поле стало еще страшнее. Новые воронки, новые трупы, новые стоны раненых, погребенных заживо или истекающих кровью под открытым небом.

И как финальный аккорд кошмара - загудели моторы. Не наши. С флангов, из укрытий, выползли **«Жнецы»**. Не один. Три стальных чудовища. Их длинные, толстые стволы методично разворачивались, выбирая цели. Скопления пехоты. Укрытия. Группу санитаров, пытавшихся вытащить раненого.

- Танки! «Жнецы»! - завопил кто-то в панике. - Нас раскатают!
Новобранцы в ужасе метались. Волна паники готова была захлестнуть и уцелевших ветеранов. План рассыпался в прах. Они даже не дошли до колючки.

И тут случилось нечто. **Артем**, бледный, с перебинтованной головой, поднялся во весь рост. Не с винтовкой. С губной гармошкой. Он вдохнул полной грудью и заиграл. Не похоронный марш. А ту самую, бодрую, нарочитую мелодию, что пытался играть у костра. Она прозвучала дико, нелепо в этом аду. Но она **прозвучала**. И на миг все - и свои, и, кажется, даже враги - замерли в непонимании.

- ВАЛС! ВАЛС, СУКИНЫ ДЕТИ! - заорал Артем, срываясь, продолжая дуть в гармошку. - В ТРАНШЕИ! БЕГОМ! ЗА МНОЙ!

И он побежал. Не от танков. К ним. Вернее, вдоль линии, туда, где Яков уже поднимал людей, указывая на узкую лощину, частично прикрытую от прямого огня. Артем бежал, играя эту безумную, жизнеутверждающую мелодию, как знаменосец под пулями. Его гармошка визжала, фальшивила, но это был **сигнал**. Сигнал не сдаваться.

- За паяцем! - рявкнул Володя, вскакивая из-за укрытия. - Ураааа!
Его крик подхватили. Сначала единицы. Потом десятки. Охрипшие, безумные крики. Они рванули не на «Жнецов», а вдоль поля, к лощине, за Артемом и Яковым. Это был не героизм. Это было безумие отчаяния. Но оно сработало. «Жнецы» развернулись, начали бить вдоль бегущей толпы, но лощина дала шанс. Люди падали, но оставшиеся в живых врывались в зону относительной мертвой зоны.

**Володя** прикрывал отход. Он тащил свой «максим», как перышко, перебежками, останавливаясь, давая короткие, яростные очереди по амбразурам и по гусеницам ближайшего «Жнеца». Пули отскакивали от брони, но заставляли экипаж нервничать, сбивать прицел. Одна из очередей попала в группу остландцев, пытавшихся выскочить из траншеи для флангового удара. Они рухнули, как подкошенные.

- Володя! Отходи! - кричал Элиас, вытаскивая из-под обвалившегося бруствера раненого новобранца. Парень кричал, держась за раздробленную ногу. Элиас взвалил его на плечи, чувствуя, как кровь сочится сквозь шинель. Алиса бежала рядом, как тень.
Володя махнул рукой, давая еще очередь. И в этот момент его накрыло. Не пуля. Осколок снаряда, разорвавшегося рядом. Он рухнул, как подкошенный дуб. Пулемет отлетел в сторону.

Элиас увидел. Сердце остановилось. Он сбросил раненого новобранца к Якову, который уже организовывал оборону в лощине.
- Держи его! - крикнул он и рванул обратно, в самое пекло, туда, где лежал Володя. Поле простреливалось насквозь. Пули свистели у висков. Мины рвались слева и справа. Один из «Жнецов» развернул башню в его сторону.

Он не думал. Он бежал. Упал рядом с Володей. Сибиряк был жив. Страшно ранен. Осколок разворотил бок, торчали ребра. Кровь хлестала фонтаном. Лицо было белым, глаза закатились.
- Степ...ка... - прохрипел он.
- Держись, Володь! - заорал Элиас, пытаясь наложить жгут из ремня выше ужасной раны. Крови было слишком много. - Сейчас вытащим!
Он взглянул вверх. Ствол «Жнеца» смотрел прямо на них. Огромный, черный, как вход в преисподнюю. Люк приоткрылся. Наводчик что-то кричал, наводя орудие. Элиас прижался к Володе, закрыв его своим телом. Бежать было поздно. Он увидел золотую нитку на разорванной гимнастерке Володи. И свою, Мартину нитку. *Прости, Марта...*

Резкий, оглушительный **ВЖЖЖУУУХ!** прозвучал сбоку. Не выстрел. Ракета. Противотанковая граната, выпущенная с близкого расстояния. Она ударила «Жнецу» в борт, не пробив броню, но ослепив смотровые щели дымом и пламенем. Танк дернулся, ствол ушел в сторону. Это был **Яков**. Он стоял в полный рост, дымящийся гранатомет в руках, его лицо было искажено яростью.
- Тащи его! Быстро! - закричал он, перезаряжая.

Элиас не помнил, как втащил Володю в лощину. Он был весь в крови - и Володиной, и своей (осколок резанул по руке). Силы покидали. Яков и Артем (бледный, но державшийся) подхватили Володю, потащили глубже, к импровизированному перевязочному пункту, который уже организовала девчонка-санитар Катя. Алиса молча прижалась к Элиасу, ее рука в его окровавленной ладони была ледяной.

Они удержали крошечный плацдарм в лощине. Ценой чудовищных потерь. План был мертв. Артподготовка провалена. Штурм захлебнулся. «Грачи» ушли, но обещали вернуться. «Жнецы» отползли на перезарядку, но продолжали держать под прицелом. Ад на Земле был в самом разгаре. И Элиас Барлоу, окровавленный, едва стоящий на ногах, глядел на бледное лицо Володи, на котором уже ложилась печать смерти, и чувствовал не страх, а ледяную, всепоглощающую ярость. Ярость, которой хватило бы, чтобы сжечь весь этот проклятый «Крест» дотла.

Глава 15: Ад на Земле - Цветы на Высоте**

Лощина была узкой могилой. Грохот боя не стихал, но здесь, под крутым склоном, царил свой ад - ад стонов, крови и тщетных попыток уцелеть. Воздух густо пах порохом, гарью, медью крови и человеческими испражнениями. Катя, девчонка-санитар, с перекошенным от усталости и ужаса лицом, металась между ранеными. Бинты кончились. Помощи не было.

**Володя** лежал без движения. Его могучая грудь едва поднималась. Лицо было землистым, восковым. Катя туго перетянула ему бок окровавленными тряпками, но темное пятно на них расползалось, как черная луна. Он был призраком самого себя. Сила, ярость, цинизм - все испарилось, оставив хрупкую оболочку, удерживаемую лишь жгучим желанием жить. Элиас сидел рядом, прижимая к его груди руку - не знал, чувствует ли он это. В кармане гимнастерки жгло сверток с фото Степки.

- Держись, брат, - шептал Элиас, не веря своим словам. - Танки... Скоро танки... - Он повторял это как мантру, сам не зная, верит ли.

Рядом, за грудой камней, склонились **Яков** и **Артем**. Яков чертил что-то углем на обрывке плащ-палатки - схему вражеских позиций, видимых с их склона. Его лицо было сосредоточенным, глаза горели холодным огнем. Артем, бледный, с трясущимися руками, держал свою губную гармошку, как амулет.
- Видишь? - Яков ткнул пальцем в схему. - Тот левый «Жнец»... он закопан глубже. Его башня поворачивается туго. Если подобраться с южного ската... вот тут, где развалины конюшни... можно коктейлем Молотова. Баллон с газом рядом... может рвануть...
- А пулеметы? - Артем кивнул на щели дотов, простреливавшие подходы.
- Прикроем огнем. Все, кто может стрелять. Главное - отвлечь, пока «Жнецы» перезаряжаются. - Яков посмотрел на Артема. - Твоя музыка... она их сбивает с толку. Играй снова. Когда пойдем. Бесполезно, но... психологически.

**Элиас** встал. Ноги подкашивались. Рука, пораненная осколком, ныла. Он увидел новобранца, застрявшего в колючке на открытом месте. Парень кричал, истекая кровью. Без мысли, на автомате, Элиас рванул к нему. Пули щелкали по земле, как град. Он упал рядом, схватил парня за ремень, потащил. Осколок мины просвистел у уха, оглушив. Он не остановился. Тащил. Упал в лощину, свалившись на раненого. Еще одно тело для Кати. Еще одна капля в море страданий.

**Ефрейтор Громов** сидел на камне, спиной к бою. Он не командовал. Не кричал. Его лицо было покрыто слоем грязи, копоти и... чужой крови. Пальцы, сжимавшие фляжку, тоже были в крови - засохшей и свежей. Он пил. Долгими, мерными глотками. Его глаза, обычно хмурые и цепкие, были пустыми. Он смотрел не на бой, не на раненых, а куда-то внутрь себя, в ту пустоту, где кончается страх и начинается безразличие. Он видел слишком много смертей. Слишком много «последних рывков». Рука его машинально вытерла фляжку о шинель, оставив кровавый мазок.

И во всем этом аду - в стонах, в грохоте, в шипении пуль, в мертвой тишине Громова, в яростном шепоте Якова, в прерывистом дыхании Володи - прозвучал **голос**. Тонкий, чистый, как колокольчик, но невероятно громкий в этой внезапно наступившей тишине (показавшейся). Все замерли.

**Алиса** стояла у края лощины, глядя на юг, туда, где дорога уходила в дым. Она не кричала. Не плакала. Она просто сказала одно слово, отчетливо, спокойно, как констатацию факта:

- Танки.

Слово повисло в воздухе. Потом все услышали. Сначала - далекий, нарастающий гул, непохожий на рев «Жнецов». Глухой, мощный, многослойный. Потом - лязг гусениц. И наконец - из дыма и пыли на дороге вывернули силуэты. Не остландские уродцы. Коренастые, знакомые башни с длинными стволами. **«Молоты»**. Десятки! За ними - пехота на броне, кричащая что-то невнятное, ликующее. Танки 12-й бригады. Они прорвались. Они пришли. С опозданием. С чудовищными потерями по пути. Но пришли.

Тишина в лощине взорвалась. Сначала недоверчивый гул. Потом хриплый, срывающийся вопль Громова. Он вскочил, швырнул пустую фляжку, его глаза загорелись прежним стальным огнем. Он был снова командиром.
- ВСЕ, КТО МОЖЕТ ДЕРЖАТЬ ОРУЖИЕ! - заревел он, хрипло, но мощно. - ПОСЛЕДНИЙ РЫВОК! ЗА «МОЛОТАМИ»! УРА-А-А-А!

Это был не приказ. Это был выдох. Выброс всей накопленной ярости, отчаяния, надежды. Раненые пытались встать. Те, кто мог держать винтовку, схватились за них. Яков уже бежал к южному скату, к развалинам конюшни, крича что-то Артему и группе солдат с бутылками и гранатами. Артем поднес к губам гармошку. Зазвучала та же безумная, жизнеутверждающая мелодия. Теперь она лилась сильнее, увереннее. Знаменосец вел в последнюю атаку.

Элиас посмотрел на Володю. Глаза сибиряка были прикрыты. Дышал он едва слышно. Посмотрел на Алису. Она стояла, глядя на идущие танки, ее кукла опущена вниз. Посмотрел на пулемет Володи, валявшийся в грязи. «Максим». Тяжелый, неудобный. Оружие его друга.

Он подошел. Взял его. Неудобная тяжесть впилась в больное плечо. Лента. Он зарядил ее. Последняя лента. Поднял ствол в сторону вражеских траншей. Туда, где еще стреляли, где пытались остановить стальную лавину «Молотов».

- За Степку, Володь, - прошептал он. - За всех.

И он пошел. Не бежал. Шел. Тяжело, мерно. Неся пулемет Володи, как его последнюю волю. За ним, прикрываясь броней идущих танков, шли остатки батальона. Шли, чтобы отомстить. Шли, чтобы закончить ад. Шли, чтобы выжить.

**Эпилог первой части: Письмо из Ада**

Он писал при свете коптилки, в полуразрушенном блиндаже на самой **Высоте 227**. Рука дрожала, забинтованная Катей. В ушах еще стоял грохот боя, крики, взрывы. Тело ныло от усталости и невысказанной боли. Перед ним лежал чистый лист бумаги. Последний.

*«Моя дорогая Марта, Томас, Лидия...»*

Он остановился. Раньше он лгал. Успокаивал. Рисовал картины ложного благополучия. Сегодня он не мог. Не смел. Ад Высоты 227 выжег в нем потребность в лжи.

*«...Пишу с места страшного боя. Мы взяли высоту. Ценой... невыразимой. Я жив. Артем жив, хотя ранен в голову. Нашли мы и Ганса - он в тылу, ранен, но поправляется. Это светлые вести. Но Марта... война - это не героизм газет. Это грязь, кровь, крики умирающих и запах... запах, который не выветрится никогда. Я видел, как хорошие люди превращаются в мясо. Видел, как храбрецы гибнут от глупой случайности. Видел детей... потерянных, с пустыми глазами. Одна девочка, Алиса, с нами. Она молчала месяцы, а сегодня... сегодня она сказала слово, которое, возможно, спасло нас. «Танки».*

*Я не могу описать всего. Не хочу. Но знай: я видел ад на земле. И часть меня осталась там, в той лощине, рядом с другом, который сейчас борется за жизнь после страшного ранения. Другом, у которого отняли все, даже сына. Я держал его фото, пока он умирал у меня на руках... а потом взял его пулемет и пошел убивать. Потому что это единственный язык, который понимает война.*

*Я не жалею, что здесь. Кто-то должен был это сделать. Остановить их. Но, Боже, какую цену мы платим! Какую цену платят наши души!*

*Я пишу это не чтобы напугать. Пишу, потому что должен быть честен. Хотя бы раз. Потому что если я не вернусь, вы должны знать. Не то, что пишут в газетах. А правду. Горькую, страшную, но правду. Война - это ад. И я побывал в его самом пекле.*

*Но знайте и другое. Я держусь. Держусь за вас. За мысль о нашем доме. О яблонях. О твоих руках, Марта. О смехе Томаса. О даже о молчании Лидии. Это мой якорь. Моя «Тихая Гавань» внутри, которую никакой ад не смог сжечь дотла. Я буду бороться. Буду жить. Чтобы вернуться. Чтобы обнять вас. Чтобы рассказать... или молча сесть на крыльце и слушать пчел. будет о ком рассказать.*

*Ждите. Я вернусь. Как бы ни было тяжело. Ваш Элиас.»*

Он поставил точку. Не стал перечитывать. Сложил письмо, сунул в конверт. За окном блиндажа, на завоеванной высоте, горели подбитые «Жнецы». Стонали раненые. Где-то далеко слышалась редкая перестрелка - добивали последних фанатиков в подземных ходах узла «Крест». Пахло победой. Пахло гарью, смертью и бесконечной усталостью.

Элиас вышел. Рассвет только занимался. Первые лучи солнца пробивали дым и тронули верхушки далеких, обгоревших сосен. Он поднес к глазам бинокль. Не на запад, где был враг. На восток. Туда, где за сотни верст, в Вестленде, должна была стоять его ферма. Он не видел ее. Видел только дым войны. Но в его сердце стояли яблони в цвету. И он знал - пока они стоят там, в его памяти, он будет идти. Через ад. Домой.