Лето 1943

Внимание! Рассказ лишь основан на реальных событиях, а не является действительным их отображением. Все персонажи, за исключением исторических личностей, вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны. Приятного прочтения.

«Письма твои получая,
Слышу я голос живой.
И между строчек синий платочек
Снова встает предо мной…»
Молодые парни во весь голос распевали известные всему Советскому Союзу песни. Даже я невольно выучил слова этого несчастного «Синего платочка», так что приходилось подпевать. Сложно было представить хоть один день без упоминания слов этой песни, из-за чего таким, как мне, она уже изрядно поднадоела.
Но, кроме как петь, делать было нечего. Небольшой грузовик без крыши, где еле-еле умещались все солдаты, то и дело подскакивал на кочках и качался из стороны в сторону. Мы наконец ехали с учений домой. Командир Ершов то и дело рявкал на парней, мол «Потише! Не в мирное время живём!», хотя всеобщий настрой ему, кажется, нравился. Владимир Борисович Ершов был высоким, но не таким крепким и внушительным, какими обычно бывают командиры. Скорее хрупким, тощим стариком, что постоянно ворчал и чего-то боялся. Всегда старался думать наперёд, все его действия были спланированы заранее. Он играл на опережение, но не всегда ему получалось противостоять коллективному разуму молодых солдат, которые так и норовили ему как-то напакостить. Но мы всё же его уважали. Нас просто смешило, как он ворчит. Он всё время говорил: «Сейчас не до смеха, война идёт!» Но мы были уверены, что даже в самые тёмные времена можно и нужно смеяться. Разве лучше ходить со всё время унылой гримасой и верить лишь в худшее? Вот это как раз называется небоевым настроем! А мы всегда готовы побеждать.
На самом деле я никогда по-настоящему не сражался. В прошлом году мне приходилось участвовать в Сталинградской битве, но я лишь сидел в танке и изредка выбирался для стрельбы. Не буду обманывать, что было нестрашно, но я скорее являлся слишком неопытным. Я только-только поступил в армию. Отпустить меня в свободное плавание по полю боя означало убить.
Я стал гораздо серьёзнее после переживаний в Сталинграде. Количество крови, боли и смертей заставило меня наконец перестать отлынивать от военной подготовки, перестать трусить и отсиживаться в танке, пока умирают другие. С окончания битвы прошло полгода, на дворе стоял июнь, в этом году довольно холодный, а в носу всё ещё стоял запах пороха, пробирающий до дрожи. Его отчаянно пытался перебить аромат прохладной летней свежести, и у него, кажется, даже получалось.
Слова «Синего платочка» про нежные речи и девичьи плечи заставили меня очнуться. Я вспомнил о Вере и о том, что вскоре её увижу. На губах невольно растянулась улыбка. Интересно, всё ли у неё хорошо? Скучает ли она по мне? Не ругает ли её мама? Как она подросла за то время, пока мы не виделись? Не терпится уже наконец обнять её, покружить в воздухе, увидеть счастливую улыбку на её губах. Я так хочу, чтобы она улыбалась.
— Эй, чего это ты заулыбался? — меня толкнули в плечо. Я вздрогнул от неожиданности, повернул голову и увидел Пашу. Он, как и я, не хотел петь вместе со всеми. Павел был на год младше меня, мы с ним хорошо ладили. Он — недурной внешности блондин с голубыми глазами, уж больно худой для солдата и всегда упрямившийся брить голову. У него были длинные светлые ресницы, которым завидовали все девушки, и он постоянно этим перед ними хвастался. Хотя тех подобное лишь отталкивало.
— О сестре думаю, — я не стал ничего скрывать. Паше этот ответ не понравился. Кажется, он ожидал услышать имя какой-нибудь моей девушки-ровесницы, в которую я по уши влюблён.
— Опять? — он опёрся спиной на стенку грузовика, вытянул руки, пытаясь поймать лучи вечернего солнца. На меня он уже не смотрел.
— А ты о ком думаешь в свободное время? Разве не о близких? — я нахмурился и скрестил руки.
— Я думаю о Машеньке… — мечтательно протянул он и сладко улыбнулся, глядя куда-то вдаль сквозь меня.
— Понятно, — усмехнулся я. Машенька была медсестрой в нашем отделении. Красивая, спокойная, фигуристая и с мелодичным голосом. Неудивительно, что каждый второй в неё был влюблён. А мне всё это было чуждо. Меня больше волновали родные.
— Серёг, ты теряешь лучшие годы! — фыркнул он. — Твоя сестра ещё всю жизнь с тобой будет, а тебе пора и о любви задуматься.
— Давай пока выживем, а потом будем о любви думать, — я закатил глаза. Паша замолчал и долго на меня посмотрел. — Ты со мной в Сталинграде был. Не помнишь, что с Вовой случилось? С Гришей? — друг помрачнел и отвёл взгляд, хмурясь. Я продолжал перечислять. — С Борей, с Сашей, с Юрой…
— Помню, помню! — солдат перебил меня, ведь понял, что продолжать я могу ещё долго. Мы замолчали. Прошло уже достаточно времени, а нас всё никак не могут покинуть те ужасы. И, хоть мы выглядим сильными, каждую ночь мне сложно заснуть из-за тех картин убитых сверстников, что вновь и вновь предстают перед глазами. Что будет завтра? Доживу ли я вообще до завтра? Почему умерли именно они, а не я? Зачем нужно убивать столько людей? Почему мир так кишит несправедливостью? Почему…
— Улица Карла Маркса! — громко сказал Владимир Борисович. Грузовичок остановился. Я поднял голову и уставился на командира. — Приехали, дальше сам. — я кивнул и вылез из грузовика. Паша, уже серьёзнее, чем до этого, попрощался:
— Ладно, давай. Увидимся.
Мы помахали друг другу, и я проводил уезжающих солдат взглядом, пока они не скрылись за горизонтом.
До дома я добрался быстро. В родном городе было более пусто, чем обычно, но я старался об этом не думать. Я предвкушал встречу с семьёй. Наконец я увижу маму, папу, а главное — Веру…
Я достал ключи, отпер дверь и ступил на порог небольшого двухэтажного кирпичного домика. Здесь пахло краской и сыростью. Было очень темно и тихо. Мы жили на первом этаже. Я открыл квартиру и, перед тем как зайти, огляделся. Всё было так же, как и раньше. В нос врезался запах рыбы, я поморщился — терпеть не могу рыбу, — однако сейчас он лишь порадовал меня, ведь сообщал о том, что в квартире всё же есть жизнь.
Я не успел даже услышать, как открывается дверь маминой спальни, как она кинулась на меня с объятиями. От неожиданности я чуть качнулся назад.
— Серёженька, Серёжа! — она взяла меня за плечи и стала целовать в щёки. Я попытался её оттолкнуть, но в итоге сдался. — Господи, живой, здоровый! — она слегка отошла от меня и стала внимательно рассматривать. — Боже мой, а с бровью что у тебя, а? — она обхватила моё лицо руками и стала осматривать мою рассечённую к концу бровь.
— У меня этот шрам уже давно… — вздохнул я. Пару лет назад я глупо ударился о стену дома, где выступал какой-то гвоздь. Странно, что она этого не помнит, ведь получил я тогда от души за свою неуклюжесть!
— Господь Бог! Не пугай меня так! — нахмурилась она. — Почему не писал мне писем, а, Серёжа? — недовольно спросила мать.
— Я же писал, месяц назад буквально…
— Ну, месяц! — она вскинула руки. — За месяц с тобой что угодно (не дай Бог!) могло случиться! Месяц назад он мне письмо писал… — она покачала головой и быстро потрепала меня по тёмно-русым, слегка отросшим после последней стрижки в армии волосам. Они уже не кололись как раньше, а даже были мягкими. — Иди ешь, — выдохнула мама и ушла на кухню. От одной мысли, что ждёт меня на ужин, у меня проснулся рвотный рефлекс. Но я понял, что отвертеться не смогу.
Однако меня волновало ещё кое-что.
— А где Вера? — я заглянул на кухню, стараясь не вдыхать неприятный запах.
— Она в комнате. Проведай её, иди, она по тебе соскучилась, — наставила меня мама, хотя это я и собирался сделать.
Я заглянул в комнату: Верочка сидела за столом и что-то рисовала. Меня она не заметила. Я улыбнулся от одного вида сестрёнки: она слегка подросла после последней нашей встречи, но по сравнению со мной оставалась всё такой же маленькой и хрупкой. Её волосы были ещё совсем светлыми, такими же, как и у меня раньше. Я почему-то не хотел, чтобы у Веры они темнели. Глаза у неё были большие и, в отличие от моих — карих — голубые, как чистое небо.
Я тихо подошёл к сестре сзади и начал щекотать. Она громко засмеялась, согнулась от щекотки, повернулась и, увидев меня, встала на ноги и запрыгала:
— Серёжа! Серёжа! — кричала она. Я взял её на руки и покрутил в воздухе. Она звонко смеялась. Я любил слышать этот смех, любил видеть, как она улыбается. Я хотел дать ей то чистое небо, что отражалось в её глазах. Я видел, как ей тяжело жить во время войны, как она беспокоится обо мне и о своей стране. Я тоже беспокоился, но не подавал виду. Она была единственным человеком, от которого я слышал слова любви. Рядом с ней я чувствовал себя лучше некуда. Я готов был сделать всё, лишь бы у неё было счастливое детство.
Но было кое-что, что никак не покидало мою голову: немцы готовились наступать. Нам неизвестно было, когда, однако по всему Курску и за его пределами ставили мины, рыли окопы. Простым горожанам эту информацию не сообщали: она, по идее, не должна была дойти даже до моих ушей. Я не собирался говорить ничего семье, но мысли о надвигающейся беде то и дело тревожили меня. За эту пару недель мне просто хотелось отдохнуть. От кошмаров, тревог, от войны. Однако напряжённая обстановка в городе то и дело возвращала меня назад.
Наконец очнувшись, я поставил Веру на землю, и она обняла мои ноги (ведь не доставала выше). Мама снова позвала есть. Я взял сестру за руку и повёл на кухню. Там она, ровно, как и я, поморщилась от запаха красной рыбы, жарящейся на сковородке. Мы сели за стол. Оба не горели желанием это есть, но с мамой не забалуешь, так что выбора не было. Да и, по правде говоря, я был ужасно голоден.
— А где папа? — спросил я в процессе.
— На работе, — ответила мама. Папа очень много работал, он возвращался поздно ночью и уходил рано утром. Когда я приезжал, мы совсем не пересекались. Я вздохнул и почти незаметно кивнул. Поднял взгляд на Верку: она уныло водила вилкой по тарелке, так и не притронувшись к рыбе. Мама строго на неё посмотрела:
— Чего противишься? Ешь!
— Не хочу… — тихо ответила девочка.
— У нас нет слова «не хочу». Пока всё не съешь — из-за стола не выйдешь!
— Мам, не надо, — нахмурился я. Мне было неприятно слышать это снова, но только теперь по отношению к сестре. Эта фраза, как и многие другие, шли бок о бок со мной всё моё детство. В каком-то роде я даже был рад, что наконец вижусь с мамой реже.
— Серёжа, не вмешивайся, — отрезала она. Говорить что-либо ещё было бесполезно. Она не послушает.
Ужин закончился, мама ушла в свою комнату, я помыл за собой посуду, а Вера всё так же понуро сидела с тарелкой уже остывшей рыбы, от которой была отломлена пара кусков. Я сел перед ней на корточки и вынул кое-что из карманов:
— Смотри, что у меня е-е-есть, — я показал ей ладонь, на которой лежало пять конфет «Белочка». Денег у меня было совсем мало, но хотелось порадовать сестру, так что раскошелился на пару сладостей.
Вера изумлённо вдохнула и схватила у меня из руки все конфеты сразу. Одна упала на пол. Я хихикнул, поднял конфету: — Только не показывай маме, — и подмигнул сестре.
— Спасибо, спасибо! — прошептала Вера и потянулась меня обнять, чуть не упав со стула. Её маленькие ножки ещё не доставали до пола.
Я послал Веру в комнату, а сам доел её кусок рыбы, хоть меня и подташнивало от этого вкуса. Своей порцией я совсем не наелся.
В доме тревожные мысли меня наконец покинули, я быстро заснул, так что вновь не увиделся с отцом. Но впереди у меня было целых две недели с семьёй. И я собирался взять от этих двух недель всё.
Всё время сидеть дома Вере было скучно, поэтому мы решили прогуляться, но мама нас остановила:
— Куда это вы собрались? — нахмурилась она.
— Гулять, — держа поникшую от маминого взгляда Веру за руку, объяснил я.
— Никаких гулять! — отрезала она. — На улице вам не дом, что угодно случиться может! Мало ли, за каким углом сидят поганые фашисты?
Вера совсем отчаялась и повесила нос, опустила взгляд в ноги.
— Ладно тебе, Вера же не одна идёт. Я её защищу.
— Да и сам-то… — мать остановилась на полуслове. В коридоре повисло молчание. Мама тяжело вздохнула. — Идите. Только недалеко!
Я улыбнулся, мысленно объявив победу в этом небольшом споре. Победить в споре с мамой — это ещё надо уметь! Я взглянул на Веру, ожидая увидеть на ней счастливую улыбку, но ничего кроме равнодушия я прочесть не смог. Нахмурился:
— Пошли, — я чуть дёрнул её за руку, и мы ушли на улицу. Там я надеялся её развеселить.
Было пасмурно и довольно промозгло, особенно для нашего южного города. Мы даже пожалели, что не надели куртки, так что постоянно ёжились от сильного ветра. На улицах было почти пусто: то ли из-за войны, то ли из-за холода. Лишь иногда удавалось встретить старушек, медленно переваливающихся с ноги на ногу с сумкой в клетку в руках. Ощущение было, что война пронеслась вихрем по Курску и забрала отсюда всех горожан. Или просто время заморозили. А наблюдать за бытом города приходилось лишь через чёрно-белый фильтр.
— Давай покачаемся на качелях? — я обернулся на сестру и только сейчас заметил, что она, прижавшись ко мне, дрожала и оглядывалась вокруг. — Что-то случилось? — я пригнулся, чтобы быть на её уровне.
— Там… Там поганый фашист… — она указала пальцем на качающиеся от ветра деревья и кусты. Такие слова из уст Веры звучали странно. Я хотел было попросить её забыть о маминых выражениях, но промолчал. Уставился вперёд, сощурился. Я никого не видел.
— Это всего лишь ветер, не бойся.
— Пошли домой… — она стала дёргать меня за руку. Я сел на корточки перед ней:
— Вер, тебе нечего бояться. Я тебя от всех защищу. — она отвела взгляд. Замолчала. Виновато уставилась в землю. — Пойдём на площадку? — я всё ещё верил, что смогу её развеселить. Она беззвучно кивнула. Я крепко взял её за руку и повёл за собой.
Я катал её на качелях, каруселях и горках. Но добиться её улыбки мог лишь щекотанием, и то — ненастоящей. Она слезла с качелей и снова уставилась в ноги, рассматривая потрескавшуюся землю.
«Что же с ней стало? — вздохнул я про себя. — Неужто мама её так запугала?»
— Ну же, Вера, улыбнись, — уже молил я, чуть приподняв её над землёй, будто она вот-вот могла упасть. Мой мир серел с каждой секундой, как угасала Вера. Мне хотелось взять её за плечи, потрясти, крикнуть «Вера, очнись!», чтобы она наконец выплыла из этого омута и вновь улыбнулась, так же ярко и счастливо, как раньше. Чтобы своими светлыми глазами она разогнала тучи, чтобы вновь щурилась от слепящего солнца. Но сейчас чёрные облака лишь стекались по небу прямиком к ней, замирали над её головой. Вот-вот польёт дождик, голубой в крапинку сарафанчик противно обмякнет, светлые волосы потемнеют и облепят лицо.
Я быстро, с каплей раздражения выдохнул. Ещё крепче прежнего ухватил Веру за руку и решительно повёл за собой. Домой. Дождь не должен её промочить, даже если она не увидит солнца.
Мы явились домой насквозь промокшие. Холодная вода стекала на пол с волос и одежды. Мама, должно быть, будет злиться.
— Чего так быстро вернулись? — лишь спросила она с ноткой обиды в голосе, мол «Я же говорила, что не стоит идти». Она не кинулась за полотенцем, не стала раздевать нас и сушить. Почему ты стоишь и смотришь на нас, мам? Неужели ты не видишь, что мы все мокрые? Не видишь, как грязная вода капает на пол? Нас облил ливень, но он почему-то был незрим для других.
Обсохли мы непривычно быстро: стоило сделать шаг, как одежда отлипла от тела и осела привычными складками, Верины волосы мягко упали на её хрупкие плечи, рассыпались по спине. Я обернулся. Лужа на полу тоже высохла.
Ночью мне не удавалось заснуть. Тревожных мыслей не было, но вместо них в голове образовалась зияющая дыра. Я тупил в потолок и слышал нескончаемый белый шум, а не свои привычные рассуждения. В реальность меня вернул звук ключа, проворачивающегося в замочной скважине. Я сел на кровати. Кто может прийти в такое время? Или уйти?
Я вышел из комнаты.
— Серёжа! — в полголоса сказал отец, снимавший с себя тонкую, протёртую в некоторых местах ветровку. Я улыбнулся и подошёл к нему. Мы обнялись. Он довольно потрепал меня по голове и быстро окинул своим уставшим взглядом. Он не готов был, как мама, фокусироваться на каждом сантиметре моего тела.
Папа зашёл ко мне в комнату, хотя явно хотел спать. Тем не менее, нам обоим очень хотелось перекинуться хотя бы парой слов. Он спрашивал меня об учениях, друзьях, девушках. Внимательно смотрел мне в глаза и буквально заставлял их держаться открытыми. Мы говорили очень тихо, шёпотом, иногда даже не слышали себя, ведь не хотели разбудить Веру. Я посмотрел на спящую сестрёнку и спросил уже серьёзнее:
— Ты не замечал, что Вера изменилась в последнее время?
Отец тоже быстро отпустил лёгкую улыбку и сделался сосредоточеннее:
— Ты же знаешь, я с ней почти не вижусь.
— Ну да… — протянул я, глядя в пол. Мы молчали.
— Может, она за тебя переживает? — предположил папа, даже не спросив, как именно изменилась Вера.
— Может быть… — неуверенно кивнул я, чувствуя почему-то, что дело в другом.
Я заметил, что отец очень хотел уже пойти спать, но стеснялся об этом сообщить, прервать беседу.
— Ладно, — усмехнулся я. — Спокойной ночи.
Он выдохнул с облегчением. — Спокойной ночи.

Вера, что я смогу вновь увидеть улыбку Веры, покидала меня. Но отчаиваться я не собирался. Весь следующий день я думал, как же мне оживить её. Не то, чтобы я что-то придумал, просто решился импровизировать.
За завтраком старался подбодрить и помочь маме накормить её кашей. Когда она после этого спиной ко мне, точно обидевшись, сосредоточенно водила карандашом по листку бумаги (да так сильно, что я думал, тот вот-вот сломается) — обратил на себя её внимание, рассказав, как мы однажды подшутили над Владимиром Борисовичем. Она обернулась, повесила руки на спинку стула и стала, сначала подозрительно щурясь, а позже хихикая, слушать мой рассказ.
— Он потом так злился, что, кажется, каждому лично подзатыльник дал...
Вера засмеялась. Я улыбнулся, сощурился: — Хочешь, ещё таких историй расскажу? — спросил я, заметив, что Вере нравится слушать, как её братика наказывают за его глупые выходки. У меня подобных случаев было припасено ещё очень много!
— Давай! — засияла она и так широко улыбнулась, что я увидел все её зубы.
Я чувствовал себя то ли сказочником, то ли шутом. Но главное, что Вере нравилось слушать, как мы с Пашей прятались от командира в шкафу, лишь бы прогулять утреннюю тренировку и поспать на часок побольше. Почему-то никогда наши планы не работали так, как мы задумывали: всегда что-либо шло не так, и мы в итоге оставались драить полы.
— Ну ты дурак! — смеялась Вера. Я смутился, нахмурился, но прерывать её веселье не стал. Просто для себя подтвердил: «Я не дурак». Но в какой-то момент, когда я уже точно стал для сестры клоуном, я недовольно перебил сам себя и выдохнул.
— Это всё? — расстроенно спросила она.
— Да, всё, больше историй нет. — Истории были, и не только из военной части, просто я в них всегда выступал в плохом свете. Хотел выпендриться, а потом огребал. И так сотни тысяч раз, хоть мультик делай. Готов поспорить, что Вера была бы преданной его фанаткой. Я не был глупым или неуклюжим, просто на мои заслуги никто никогда не обращал внимания, и я их со временем стал забывать. А были ли они вообще?
— Жаль… — она поникла. — А ты можешь тогда что-нибудь другое рассказать?
— Что?
— Ну, страшилку какую-нибудь… У вас там солдаты рассказывают страшилки?
Я задумался: — Рассказывают. А ты разве любишь страшилки? Уснёшь потом?
Вера фыркнула: — Я страшилок не боюсь! — и гордо выпрямилась.
— Ну ладно, — я хитро улыбнулся и склонился голову на бок, — вечером расскажу тебе кое-что. — Вера в предвкушении улыбнулась. Я долго думал, что бы ей такого рассказать, чтобы она не сильно испугалась, но и без впечатления не осталась. Всё же страшилки взрослых парней сильно отличаются от тех, которые хочет слышать дошкольница…
Мама погнала нас спать, свет в квартире выключился, за окном была ещё не ночь, но небо стремительно темнело. Я закрыл шторы для большего эффекта, взял фонарик, сел на против Веры и включил его, направляя свет в подбородок. Вера лишь хихикнула.
— Ты слышала когда-нибудь легенду о всаднике без головы? — прошептал я, часто делая паузы после слов.
— У которого не было головы? — уточнила Вера.
— Да.
— Не слышала.
— А я слышал. Но не придавал этому значения, пока не случился один удивительный случай… Однажды мы с Пашей вышли из части совсем в ночь, решили прогуляться. Мы бродили по лесу, болтали и не заметили, как отошли совсем далеко. Там были странные звуки, однако мы не верили ни в какие страшилки и списывали всё на ветер.
— А что за звуки? — прервала меня Вера.
— Как будто стук копыт. — Вера удивлённо вдохнула. — И мы решили сесть на землю, передохнуть. Деревья стали качаться сильнее, а звук стал намного громче, так что нам уже не удавалось списать его на шуршание листьев или каких-либо животных. Во тьме леса Паша вдруг увидел какой-то силуэт и стал дёргать меня за руку.
— Смотри! — он указал вперёд.
Я повернул голову и увидел… — я сделал паузу, — силуэт лошади, а на ней сидел… человек без головы! — я пощёлкал фонариком.
— Правда? — глаза Веры загорелись, но не от страха, а, скорее, от восхищения.
— Правда. — кивнул я. — Мы одновременно встали с земли и стали пятиться назад, однако силуэт приближался к нам.
— Бежим! — прошептал Паша мне на ухо.
— Нет, он нас догонит, — сказал я ему в ответ. — Сейчас… — я достал тот самый фонарик из сумки и посветил им вперёд. Паша схватил меня за плечо и спрятался за моей спиной. Я фыркнул. Перед нами ничего не было, лишь старые деревья, размахивающие своими ветками.
— Тут никого нет, — успокоил я его.
— А я и не боялся. — Он смело вышел у меня из-за спины.
— Ага, — кивнул я и убрал фонарик обратно.
Мы решили, что уже достаточно нагулялись и ушли в часть, но знаешь, что?
— Что? — заинтригованно прошептала Вера.
— На следующий день мы увидели в лесу следы копыт! — я вновь пощёлкал фонариком.
— А чьи эти следы были? Всадника без головы? — изумлённо спросила сестра.
— Никто не знает, — я пожал плечами, выключил фонарик и положил его на стол.
— Ты такой смелый, — Вера легла в кровать и накрылась одеялом, обмотав его вокруг головы.
— Я? — удивлённо переспросил я сестру.
— Да! А Паша — трус.
Я усмехнулся и кивнул.
— Расскажешь завтра ещё что-нибудь? — Вера довольно зашуршала одеялом.
— Обязательно, — уверил её я и тоже лёг. — Спи.
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи.

Кажется, я не успел даже заснуть, как в уши врезались до боли знакомые звуки: сирены, выстрелы, взрывы, рассекающие небо вражеские самолёты, сбрасывающие бомбы. Я испуганно вскочил на кровати и выдохнул. Комнату уже освещал утренний свет, но все ещё спали. Как же мне надоело слышать о войне даже во сне! Я потёр уши. Но звуки не стихли.
Мне не почудилось. Громыхало за окном.
Сердце заколотилось в два раза быстрее. Я скинул с себя одеяло, встал на пол и отодвинул шторы: в нашем дворе было спокойно, однако я смог увидеть перестрелку неподалёку. Война всё же добралась до Курска. Почему именно сегодня, почему именно сейчас?! У меня ещё должна была быть неделя, что я могу провести с семьёй, а теперь… теперь я должен эту семью защитить.
Я не хотел будить Веру, но матери точно нужно было всё сообщить. И отцу. На часах было шесть утра, он в такое время ещё спит. Первым делом я оделся, взял сумку и даже обулся. Будить родителей мне не пришлось: они сами, испуганные, застали меня у двери.
— Господи, Серёжа, что происходит?! — мать схватила меня за плечи.
— Не знаю… — я взял её за запястья, но не решился скинуть её руки. Я знал. Но я не мог сказать, не мог выдавить из себя несколько простых слов: «На нас напали». Я же знал это. Я должен был быть готов. Однако чувствовал, что подготовиться к такому невозможно, даже если ты вплоть до секунды знаешь, когда и куда обрушится война.
— Почему на улице так громко? — из комнаты вышла обеспокоенная Вера. Я вдохнул сквозь стиснутые зубы, потому что не хотел её сейчас видеть. Не хотел объяснять, что мне придётся уйти. Что я не расскажу ей сегодня страшилку. И завтра. И послезавтра тоже.
Я сел на корточки и уставился на Веру, взяв её маленькие ладошки в свои. — Мне надо уйти. — Она чаще задышала, глаза её стали мокрыми, губы задрожали:
— Не уходи! — по её розовым щекам потекли слёзы. Моё сердце сжалось, я опустил брови и грустно посмотрел ей в глаза, не зная, как подбодрить. — Ты обещал, что расскажешь мне что-нибудь, не уходи! — просила она.
— Я обязательно вернусь и расскажу тебе ещё очень много историй, ладно? — она долго смотрела на меня, и во взгляде её я читал молящее «останься». Но я не мог, как бы ни хотел.
Я отпустил руки Веры, поднялся, отошёл к двери, взглянул на семью: — Берегите себя! — уже дёрнул за ручку, как тут мать подбежала ко мне, обняла, поцеловала в лоб несколько раз и тут же оттолкнула, будто я сам её задерживал.
— Ты-то себя береги! Письма пиши! — сказала она, вздохнула и покачала головой. Мы обменялись взглядом с отцом — он лишь кивнул, мысленно желая удачи — и с Верой, которая в слезах грызла свою сорочку.
— Я обязательно вернусь, — повторил я ей, глубоко вдохнул и наконец, дёрнув скрипящую дверную ручку, покинул дом.
Я, постоянно оглядываясь по сторонам, аккуратно пробирался сквозь пустой двор. Первым в нос врезался запах зелени и свежести. Кажется, ночью шёл дождь. Кожу вдруг усыпало мурашками, я вздрогнул и неприятно поёжился: учуял порох. Перед глазами потемнело. Я услышал стучащее в груди сердце, опёрся на ближайший дом, лишь бы не упасть. Уши заглушила стрельба пулемётов. Движения рук сковала липкая кровь, застывающая на ладонях. Дышать стало сложнее.
Разрывая противный ком в горле, я глубоко вдохнул ртом. Вдох дался сложно, будто лёгкие не хотели пропускать воздух. Даже голова слегка закружилась. Выдох. Я отряхнул руки, пытаясь сбросить с них призрак застывшей крови. Но всё ещё её чувствовал. Я попытался наладить дыхание, но не вдыхать носом, чтобы вновь не услышать противных запахов войны. Я положил руку на грудь, дабы удостовериться: сердце стучит. Стучит бешено, громко, отчаянно, но всё ещё качает кровь. Пока я жив, я должен сражаться. Как бы ни хотелось вернуться домой, повернуть назад, не возвращаться на поле своих ночных кошмаров — я должен. Должен защитить семью. Должен защитить Веру.
Сражение разгоралось на небольшой голой поляне, совсем близко к жилым домам. Прячась тонкими руками от летящих пуль и гранат, прорываясь сквозь завалы, где практически невозможно было дышать из-за пыли, я искал своих. Они должны были уже быть тут, хоть кто-то, хоть один человек.
— Сюда! — однако солдаты заметили меня быстрее, чем я их. Я еле смог уловить очертания людей сквозь дым, от которого так и хотелось кашлять. Кто-то махал мне. Пытаясь разогнать дым руками, я подбежал к еле видному силуэту, мигом нырнул в окоп и успел прикрыть голову от взрыва. Однако в незащищённых ушах тут же послышался противный писк. Я зажмурился и закрыл их, будто бы теперь, когда взрывная волна стихла, это могло чем-то помочь.
— Какая часть? — пытаясь перебить своим голосом звуки выстрелов и взрывов, спросил у меня неаккуратно бритый мужчина, поправляя потрёпанную пилотку с красной звездой. На его плечах я заметил погоны с красным квадратиком, свидетельствующим о должности младшего лейтенанта.
Пытаясь прийти в себя, я глупо уставился на мужчину. Противный писк всё ещё перебивал для меня все звуки.
— Алё, я с тобой говорю! — он повысил голос и слегка толкнул меня локтем.
— А? — я наклонил голову и на секунду криво улыбнулся, слегка покраснев.
— Часть, говорю, какая, тетерь?
— 13830.
— Сражался когда-нибудь? — усомнился он.
— В Сталинграде был...
Он хмыкнул и стал говорить со мной чуть спокойнее, чем до этого. — Кто?
— Сергей...
— Да не имя мне твоё нужно, должность какая? — перебил меня лейтенант.
— Красноармеец, пехота.
— Пехота... — протянул он и грубо наклонил мою голову, чтобы я не слишком выглядывал из окопа. — Значит так, сейчас будешь сражаться здесь, потом распределят тебя куда-нибудь. Понял?
Я кивнул.
— Оружие есть?
— Никак нет.
Он вздохнул. Закрыл лицо чёрными, перепачканными землёй и порохом руками, собрался с мыслями и резко ухватил меня за плечо, чуть сдавливая его: — Значит так: сейчас сидишь в окопе. Ночью будет спокойнее — отправлю тебя к генералу Н , там с тобой разберутся.
— А лишнего оружия нет? — не желая отлынивать в окопе, спросил я.
— Нет для тебя ничего лишнего, — высматривая что-то вдалеке, процедил он. — Эй! Здесь! — громко крикнул он уже не мне и, проронив несколько бранных слов, поднялся на ноги и выбежал из окопа.
Пришлось весь день отсиживаться на грязной земле, слушая долбёж пулемётов и танков. Но я хотя бы был не один. С солдатами моего возраста и старше мы даже не переглядывались, но мне было спокойнее.
Ноги затекали. Земля была холодная. Хотелось есть и пить. Я понял, что даже лучше было бы бежать с гранатами в руках, избегая бесконечный золотых пуль и скрываясь за голыми холмами, выслеживая фашистов, чем вот так... Однако какое-то дело нам всё же поручили, — сидеть тихо, как зайки и следить за запасами — и всё тот же строгий мужчина с мутными серыми глазами и неопрятной щетиной.
День ещё никогда не тянулся так мучительно медленно. Солнце, которое обычно по вечерам заходило за минуты две, и не успевал я поужинать, как мама уже гнала спать, сейчас садилось около часа, а то и больше. И вот, звуки стрельбы становятся тише. За мутной дымкой облаков не видно луны, так что улица окрашивается чёрной краской. Глазам не нужно привыкать к темноте, ведь в тесном окопе я уже готов был находить всё наощупь. Что, размыкая, что, закрывая веки — всё было одно, так что я, позабыв о столь долгожданном вечере и генерале Н, решил задремать.
— Поднимаемся. — Мужчина шептал, но шёпот его казался мне чуть ли не криком, особенно в столь спокойной обстановке. Не прошло и минуты, как я лёг в предвкушении сна, а меня подняли под локоть, словно тряпичную куклу, и грубо поставили на ноги. Я был помятым, перед глазами всё было чёрным. Только сейчас дошло, куда и зачем мне нужно тащиться.
«Хочу домой» — пронеслось в голове, и от этой мысли всё вокруг стало проясняться. Стали видны очертания деревьев и домов, сон медленно начал падать вниз, стекая по ногам, отпуская. Я протёр глаза тыльной стороной ладони и решительно выдохнул, наконец придя в себя. Увидел, как солдаты уже начали опасливо выбираться из окопа, шагая за старшим. Я подбежал следом. Трава зашуршала под ногами, так что парни резко на меня обернулись. Я выдавил из себя неловкую, кривую улыбочку. Мы продолжили путь.
Небольшая, еле заметная хижина скрывалась в лесу. Внутри горел слабый свет. Окна выходили на поляну, где велось сражение. Деревянная дверь громко заскрипела, открылся вид на широкоплечего мужчину, сидевшего за столом и осматривающего карту, что-то активно на ней помечая. Услышав скрип двери, он лишь еле заметно кивнул.
— Потеряшки, — сказал мужчина, шагнул внутрь и закрыл за собой косую, ноющую дверь. Я любопытно осмотрел старый по виду домик: на стенах висели чьи-то фотографии, медали, награды, а позади самого генерала красовалась большая чёрно-белая карта мира. В деревянной крыше я заметил довольно большие дыры. Должно быть, от дождя тут не укроешься.
Генерал вновь кивнул, поднял голову, окинул нас беглым и, как мне показалось, грустным взглядом.
— Часть у вас одна или разные? — Голос у него был сиплым и тихим. Мы молчали: сами не знали.
— Значит так, часть свою, все в один голос, назвали! — громко отчеканил мужчина с серыми глазами, так громко, что я вздрогнул и почувствовал, что второй раз проснулся. Мы выпалили в унисон пять цифр, они не совпадали. Мужчина весело хмыкнул, но тут же помрачнел и выпрямился. — Разные, как вы могли заметить, генерал.
— Мог заметить... — он качнул головой и медленно, тяжело встал из-за стола, бурча что-то недовольное себе под нос. Из высокого деревянного стеллажа он взял толстый и явно увесистый журнал, с выдохом опустился обратно на стул и начал листать жёлтые страницы. Он спрашивал часть и имя каждого из нас, вновь листал, вновь спрашивал и вновь листал. В конце концов сказал: — Жуков  просил всех грамотно по Курской дуге  распределить... чёрт терь знает, как это так, «грамотно»...
— А где Жуков? — опёршись на стол генерала, спросил сероглазый. Тот пожал плечами в ответ.
— Не здесь, — лишь смог сказать он. Воцарилось молчание, которое он вскоре нарушил, сказав громче обычного: — Так, ты, — он указал на меня, — едешь к своим, под Курск. — Я кивнул. Генерал быстро распределил и остальных. А мою голову посетила мысль, что странно, однако, что все «мои» уже находятся под Курском. Неужто знали о нападении вплоть до его времени? А почему не знал я?
На следующий день я уже был на окраине родного города. По большому унылому полю ездили танки, летали снаряды. Взрывались мины под ногами солдат, а над их головами небо рассекали самолёты. Утром, не поспав толком во время поездки, я наконец встретился с сослуживцами. Паша, заметив меня, поднял брови:
— Серёг!.. — воскликнул он как-то уныло и безрадостно. Я лишь поднял на секунду ладонь в знак приветствия. Настроение было ни к чёрту: глаза слипались от недостатка сна, земля ехала из-под ног. Выстрелы пулемётов глушили. Хотелось спрятаться в окоп, закрыть уши и сидеть так долго-долго, пока всё не закончится. Либо мы убьём фашистов, либо фашисты — нас. От обоих картин, представших пред глазами, меня передёрнуло. Я рвано выдохнул и потёр ладони друг о друга, убедившись, что они не облиты кровью моих соратников.
— На, — Паша бросил мне в руки оружие и патронташ. Я нелепо поймал автомат: это был пистолет-пулемёт Шпагина. Я ухмыльнулся: Паша знает, чем я умею орудовать. По правде, только этим пулемётом я пользоваться и умел.
— Ну что, погнали? — Паша повесил на плечо пулемёт Дегтярёва и взглянул на меня, как-то неоднозначно. То ли серьёзно, то ли наоборот — нерешительно. Я сощурился, попытавшись всё же прочесть его эмоцию, но в итоге сдался и сосредоточенно кивнул.
Скрываясь в окопе, мы обстреливали многочисленные фашистские танки. Это несложно, однако оттого не менее страшно. Если танкист заметит нас — трупы не только мы, но ещё и все солдаты, отдыхающие за мешками с песком.
— Как там твоя сестра? — стараясь перекричать выстрелы автоматов, спросил у меня Паша. После его слов я нахмурился, крепче сжал пулемёт в руках и, быстро перезарядившись (как учили, пока горит спичка), стал стрелять вперёд с особенной яростью.
— Так себе, — мой голос стал решительнее и громче, я сам на секунду не поверил, что такой рык издаётся из моего рта. Кажется, друг тоже удивился.
— Что-то случилось?
— Да, что-то случилось, — лишь смог ответить я. — Почему мы тут сидим? — я повернулся лицом к Паше и нахмурился. — Мы вроде в пехоте, в окопе от нас никакого толку! Пошли, подберёмся ближе, расстреляем их! — солдат, всё ещё не поворачивая на меня головы, вдруг напрягся, глаза его округлились. Он опустил ладонь мне на макушку, рывком опустил мою голову вниз и сам пригнулся, закрыв голову руками. Послышался скрежет вражеского танка. Сердце забилось в горле, руки запотели. Опять я сделал лишь хуже. Сейчас из-за моей глупой невнимательности погибнет несколько молодых солдат. Кажется, я создан был, чтобы быть посмешищем, чтобы подводить других. Однако Вера называла меня смелым. Она пряталась за мной, она считала меня своей защитой. Кто-то в этом мире всё же считал меня героем. Пусть хоть она запомнит меня таким: отважным старшим братом.
Я закрыл голову и уши руками и ждал, пока танковый снаряд прилетит в окоп. Однако раньше, чем это произошло, Паша дёрнул меня за руку:
— Нормально всё, — он боязливо выглянул из окопа и осмотрелся по сторонам. Я опустил руки и тоже поднял взгляд на поле боя: фашистам не было до нас дела. От сердца отлегло, хотя в то же время сделалось немного грустно: я уже готов был трагически распрощаться с жизнью... — Знаешь, — нервно выдохнул блондин, — наверно, ты прав. Что нам отсиживаться в окопе? Пошли. — Он неуверенно на меня посмотрел, видимо, надеясь, что я передумаю. Но я уверенно кивнул.
После того, как мы вышли из окопа, мы уже почти туда не возвращались. День и ночь приходилось быть на онемевших ногах, с оружием в онемевших руках.
Нормально отдохнуть нам удалось лишь вечером 9 июля, когда солдаты грелись у костра, рассказывали друг другу шутки и вслух читали отрывки из “Василия Тёркина”. Настроение было довольно лёгким, но не у меня. Я пялился на огонь и не понимал, как они могут смеяться. Да, я сам говорил о том, что смеяться нужно даже в самые тёмные времена. Но сейчас, когда я совершенно не чувствовал своих ног и мечтал о противной маминой рыбе, — лишь бы съесть хоть что-то, кроме хлеба — не находил в себе сил для смеха.
Паша подал мне флягу, но проследил, чтобы я выпил не больше половины. И правда, будь моя воля, я бы и саму фляжку съел.
Мысли всецело поглотили меня. Я не слышал ни пения надоевшего “Синего платочка”, ни болтовни солдат. И даже не заметил, как костёр потушили, а ребят из нашей части отправили под Прохоровку. Очнулся только тогда, когда Паша дёрнул меня за руку и затащил в грузовичок. Там я и заснул.
В Прохоровке, небольшой деревне, было уныло. Под ней — ещё более уныло. С другой стороны, мне там было не до видов.
Не думаю, что стоит описывать, как я потел, бегая по поляне с пулемётом в руках, как падал на траву и сдирал кожу, как писал письма Вере, сидя в окопе, которые в итоге не были отправлены за неимением времени. Всё это пустяки. Да и ежедневная рутина разбавлялась нелепым флиртом Паши с Машенькой.
«Твои глаза, — твердил он, — как лучи закатного солнца!»
«У меня они зелёные», — посмеивалась она.
«В таком случае, они так же прекрасны, как лучи закатного солнца...»
«Паш, не размахивай руками, дай хоть бинты наложу».
Потом он обижался и изливал мне душу.
«Все девушки одинаковые! Я для неё столько делаю, а она...»
А я каждый день спрашивал, не приходило ли мне писем. Не писала ли мне Вера. Очень хотелось узнать, как она там.
Это было 10-е и 11-е июля, а вот 12-е выдалось дождливым и холодным днём. Но оттого не менее значимым.
Земля была скользкая и влажная, в неудобных сапогах я постоянно поскальзывался. Так я ещё и портянки криво надел, отчего ноги ныли. Перестрелка шла особенно ожесточённая, нас окружали танки и мины, в крови хлестал адреналин, удерживающий тело на ногах.
Мы с Пашей, как всегда, находились бок о бок друг к другу. Патроны заканчивались, а тупой обстрел танков ни к чему не приводил. Как вдруг среди груды немецкой техники я что-то заметил. Там, за танками... Что это за бочки?
— Паш, Паша, — я ткнул его локтем в живот, стараясь перекричать выстрелы. — Видишь там бочки?
— Не вижу, — бросил он, даже не постаравшись присмотреться.
— Я не могу понять, с чем они... — я поднимал голову и вставал на мысочки, стараясь разглядеть их за огромными танками.
— Наверное, с порохом, — Паша пожал плечами.
Я вдруг замер. В голове что-то щёлкнуло.
— Так если их взорвать, то мы половину их техники уничтожим! — у меня загорелись глаза, а в груди что-то вспыхнуло, отдавая слабым теплом. Казалось, я вот-вот открою новый континент.
— Как ты их взорвёшь? — нахмурился Паша, не глядя на меня. — Они вон как далеко, а этим танкам от одной гранаты хоть бы хны, — закончил он и принялся перезаряжаться.
— Не знаю...
Но огонёк в моей груди точно подсказывал, что это нужно как-то сделать. Они ведь сейчас спрячут этот порох в танк, и толку от него будет? Шанс есть, он всего на пару минут, но им нужно, необходимо воспользоваться!
Я выдохнул и побежал вперёд.
— Эй! Ты куда?! — Паша окрикивал меня позади и, судя по всему, метался туда-сюда, не решаясь отправиться вслед за мной. Но ему и не нужно было.
Громоздкие и неповоротливые танки стали хорошим укрытием от фашистской пехоты. Там, прикрывая одной рукой голову, я сосредоточился взглядом на бочках с еле читаемой надписью «Schießpulver» и зубами вынул чеку из гранаты.
Раз — прицелиться.
Два — кинуть.
Три — отбежать.
И только когда я кинулся назад, точно понял, что отбежать не успею, о чём раннее подозревал. Пусть так.
В тот момент, когда раздался взрыв, я действительно пожалел, что у меня не было наушников. Уши заложило хорошенько, и резко ударило, обдало огнём, как если бы на меня вылили кипяток и со всей силы пнули в бок. Самая острая боль, как огромная игла, на долю секунды вонзилась в плечо, а потом мир вокруг окрасился чёрным.
— Серёга! Серёг! — испуганный крик Паши заставил открыть глаза. Левую руку и ногу я уже не чувствовал, а остальное тело медленно разъедало какой-то кислотой. Я чувствовал, как кожа на правой руке неприятно стягивается, вонзая внутрь тысячи мелких иголок, и видел ошеломлённый взгляд друга. Он смотрел на меня так, как будто видел живого мертвеца, хотя, наверное, так оно и было.
В тот момент я чувствовал каждый удар своего сердца. И билось оно так медленно, что я, кажется, успевал сосчитать до десяти в промежутки между его стуком.
У Паши тряслись руки, а глаза казались красными, так что он охрипшим голосом выругался.
— Серёга, ответь мне что-то прошу! Не беспокойся только, я... я отнесу тебя к Маше!
— Постой... — я зажмурился от боли и оттого, что мне ещё нужно успеть выдавить из себя несколько слов. Пока я всё ещё дышу. — Послушай, — говорить было нереально трудно, горло драли кошки, — веди остальных на немцев. У вас есть время, вы должны напасть, не дайте им вернуться в прежнее русло.
— Но ты... — его глаза слезились, а взгляд бегал туда-сюда.
— Пожалуйста.
Паша молчал секунду.
— Хорошо, — он кивнул и решительно поднялся на ноги. Я слышал, как он кричал что-то солдатам. Слышал, как те понеслись на фашистов, огибая моё лежащее на траве тело, иногда наступая сапогами на живот. Но я уже почти ничего не чувствовал.
Я смотрел на застеленное серыми облаками небо. Начался ливень. И я не чувствовал, как холодные капли приземляются на кожу. Мы наконец перешли в нападение. А значит, облака скоро расступятся. Вера будет жить под чистым небом, которое всегда отражалось в её глазах.


Эпилог
Они читают имена на могильных камнях. Некоторые даже запоминают. Они молчат целую минуту, но в головах их пустота. Они утверждают, что будут помнить подвиги смелых солдат, но сами давно всё забыли. Они будут всем рассказывать, как гордятся своими предками, даже головы не подняв на небо.