2. Шрамы на память
Вас в детстве не пугали больницы?
Непременно белые или голубые стены, воздух, пропитанный антисептиком и болезнями, длинные коридоры, в которых теряется выход? Механические лица, дежурные фразы, вяло тянущиеся из них? И не забудь, как они исчезают в ночи, чтобы ты ни за что не сомкнул глаз, всматриваясь в локации для съёмок фильма ужасов. Увы, цветы и бабочки на стенах проваливаются в сон, а ты — в одиночество, которое упорно пытался избежать. Таким и видела Мирайя своё пребывание в больнице — тюремным сроком на трое суток и борьбой с монстрами. Один из них, не дожидаясь ночи, уже сидел рядом.
Разные лица — не помеха: его знает каждый ребёнок. Мать Мирайи была статной женщиной: крашенной блондинкой в строгих платьях и очках «кошачий глаз». Она всегда убирала волосы в низкий хвост, придерживаясь во всём принципов порядка и минимализма. И, конечно, требовала аналогичного от окружения.
— Как так можно, Мирайя? Обо мне ты подумала? Я ведь не переживу, если с тобой что-то случится! — мать девушки не сдерживала эмоций, а потому забота в её голосе терялась за упрёками. Аманда Форман никогда не скупилась на негативные эмоции, но исключительно в пределах семьи. Работа в языковой школе позволяла выражать негодование лишь нервным постукиванием пальцев по столу.
— Эй, ты меня вообще слышишь? — уже раздражённо спросила мать.
— Почему отец не приехал? — буквы едва собирались в слова, от убойной дозы анальгетиков и транквилизаторов Мирайя могла лишь мычать. Она лежала на койке и пялилась в потолок, пытаясь что-то вспомнить.
— Он на работе.
— Сегодня воскресенье, — Мирайя вдруг подумала, что по воскресеньям они часто ездили к бабушке. «По-моему, мне не было и восьми. Да, точно».
— Фэл некому на гимнастику везти, — миссис Форман хотела что-то добавить, но Мирайя перебила её.
— Ну так уходи. Мне-то ты не нужна.
Когда исчезла искренность, и наступила вечная зима в отношениях? Как не иронично, с больницы? Нет, больница — следствие, не причина. Всё началось накануне с очередной провальной тренировки, всё больше отдаляющей как от заветного кубка, так и от простых радостей детства. С грозы после захода солнца, провожающей проигравших домой. Был чудесный весенний день, чтобы сидеть дома и наблюдать, как гром пожирает слова, а молнии освещают небо. Но приходилось угадывать суть размазанных красок, стекавших по окну автомобиля и прятать в них слёзы. Слушать разговор о неудачах под дурацкие песни, не способные перекричать стихию. Одиннадцатилетняя девочка не понимала, чего она боялась больше: грозы или разъярённой мамы, что в целом одно и тоже.
Настоящая опасность таилась вне: в человеческой глупости, поспешности. Главные роли были уготованы людям — не дождю, отбивавшему похоронный марш. А роли те — усопших, мертвецов, поставивших жизнь на кон. Ставкой же Мирайи стали множественные переломы, обширные повреждения мягких тканей, пролитые слёзы под дождём, под перерезанным горлом неба.
Чужая ошибка послужила началом трагедии в масштабах вселенной, не значащей ничего. Но всё же, что чувствует спортсмен, обречённый оставить карьеру? Бесконечную боль от невозможности самореализоваться или страх занять место в мясном ряду на рынке? А может он, как Мирайя, не знает, что чувствовать? Её жизнь строилась на изнурительных тренировках, на мечтах о великом, так упорно навязанных матерью. Мирайя стояла на развилке двух дорог: радости от предстоящих встреч с друзьями и ужаса неизвестности за стенами больницы. И, что бы она ни выбрала, пункт назначения был определён: разрушающее чувство вины перед мамой за неоправданные ожидания. Аманда Форман не справилась с собственным и передала эстафету дочери.
Вынесенный срок на раздумья — три недели мая, окрашенные не только терзанием, но всеми цветами радуги, которые мог подарить карандаш. Рин был постоянным гостем, приходившим с солнцем и уходившим вместе с ним, но освещающим день ещё более ярко. Удивительно улыбающийся мальчик, открывший мир фантазий Мирайи. Потрясающая вещь — рисование, способное воплотить мечты реальности на бумаге, дать те долгожданные чувства любви, счастья, которые сложно получить в жизни. По-другому, новый наркотик. Рисование пришло на смену гимнастике, а Рин оказал помощь, возможно, более ценную, чем врачи. С тех пор нити их жизней сплелись в узелок бумажным фениксом, выпущенным в окно и развеянным по ветру, навстречу новому прекрасному.
Глаза на холсте и глаза, как холст — тонкие выверенные линии. Мирайя отложила скетчбук, который украшали изящные изгибы пальцев, недовольные лица за дымом сигарет, цветы, составлявшие море красок: красные маки, белые лилии, жёлтые тюльпаны. С недавнего времени — дождливого утра понедельника — его венцом стали два ледяных зеркала, способные вместить как целый мир, так и пороки всего человечества, чистые, служащие проходом из души в душу.
За приоткрытым окном пели птицы, радуясь вдруг вышедшему из облаков солнцу. Школьный день подошёл к концу, и на улице, побросав портфели, играли дети в ещё не высохших лужах. Они кричали, смеялись, не замечая тяжёлого взгляда в здании напротив. Тонкая стрелка превращала чуть прищуренные глаза в кошачьи. Мирайя медленно выдыхала дым сигарет, пачкая их красной помадой. Плавным жестом стряхивала пепел вниз. Местную клумбу уже ничего не могло испортить. «Им следует уволить садовника. Если он есть».
Дверь в палату распахнулась, и Мирайя чуть не задохнулась в объятиях Лилиан, радостно размахивающей пачкой зефира:
— Привет, милая. Как ты? — Лил поцеловала подругу в щёку и вручила ей единственную любимую сладость.
— Плохо. Проспала тринадцать часов и всё равно засыпаю. Ещё сигареты закончились, — она на секунду замолчала. — После разговора с мамой, конечно же.
— Лови, — Рин кинул ей пачку «Мальборо», удивительно как не скуренную за день.
Реакция Мирайи была по-прежнему заторможенной: сигареты приземлились ровно на скетчбук, лежавший на койке. Рин взял его в руки, чтобы разглядеть очередной шедевр:
— Что рисуешь?
Филипп, ранее стоявший у двери, подошёл ближе и заглянул через плечо Рина. Благо, разница в росте позволяла сделать это без труда. За семь месяцев дружбы он так и не смог понять, как Мирайе и Рину удавалось переносить живые лица на бумагу.
— Красивые. Это глаза Рина? — несколько неловко уточнил Филипп.
— Нет. У Рина ярче, теплее. Эти холодные, далёкие. Я бы так сказала.
— А чьи тогда? — сквозь улыбку проговорил Рин.
— Не знаю, — Мирайя колебалась стоило ли говорить правду, но всё же осмелилась задать вопрос. — Вы никого не видели вчера в доме?
Прозвучало однозначное «нет». Все заметно напряглись, посыпались обеспокоенные взгляды. На что Мирайя звонко рассмеялась. Её поразила собственная глупость:
— Просто галлюцинации. Забудьте.
— Я тоже отойти не могу. Думаю, как растерялся, не помог тебе. Каким же я врачом буду? — Филипп поправил волосы, пытаясь за привычным жестом скрыть волнение.
— Лучшим. Решительность придёт со временем: ты не мог с ней родиться, — Лил никогда не сомневалась, что Филиппа с его целеустремлённостью и трудолюбием ждёт признание.
— Ого, мы обнаружили недостаток Филиппа. Что за день сегодня такой? — Мирайя любила поиздеваться над ним, спустить с небес на землю. Но Филипп себя никогда не считал идеальным, просто запрятал тараканов подальше от лиц других.
— Я уверен, ты будешь замечательным хирургом, — Рин наконец вызвал улыбку Филиппа.
Молчание, обусловленное обменом взглядов, Мирайя нарушила вопросом, так мерзко изводившим её на протяжении всей встречи:
— Где Алекс?
— Ему пришлось остаться с сестрой. Злишься? — Рин знал ответ.
— Да. Даже отец перед работой заехал.
Рин сочувственно посмотрел на неё и поцеловал в макушку, пытаясь придумать тему, способную вернуть улыбку лицу Мирайи. Но глаза зацепились за часы, бесчувственным ко времени, бездушно показывающим половину шестого.
— Чёрт, мне в бар пора. Прости, что так быстро, — на лице Рина отпечаталась вина.
— Эй, всё хорошо. Удачи на работе, — Мирайя крепко его обняла.
— Я подвезу тебя, — Филипп достал из кармана джинсов ключи от машины. — Лил?
Она отказалась и демонстративно придвинулась к подруге. Когда парни ушли, больничная палата превратилась в обычную спальню, где проходят любимые девочками ночёвки. Можно ли сказать, что с возрастом всё изменилось? Вряд ли. Мирайе по-прежнему нравилось заплетать косы Лилиан, есть зефир под давно не смешные комедии, в тысячный раз рисовать портрет подруги, становившийся уникальным.
Сейчас она занималась тем же: под разговоры Лилиан о сложном тесте по французскому и предстоящих тренировках чирлидеров Мирайя выводила чёткие линии, подмечая настроение, бурную жестикуляцию. И пусть чёрно-белый портрет не способен передать красоту белокурых волос, сочных губ малинового оттенка, зелёных глаз, переходящих в рыжий, но это была самая настоящая Лилиан с невидимым румянцем на щеках, с прекрасной улыбкой, выравненной брекетами, серьгами в форме звёзд и бесконечной добротой и светом в глазах. Ведь, не обязательно видеть цвет, чтобы его слышать. Где не работает одно чувство — работает другое.
Пожалуй, это был один из лучших портретов. Оно и закономерно: с каждым разом он вмещает в себя больше любви. Каждый последующий неотвратимо займёт место предыдущего.
Как только Мирайя отложила скетчбук, зазвонил телефон Лилиан. Эмоции обнулились, выражение её лица стало каменным. Атмосфера лёгкости и спокойствия стёрлась.
— Мам, тренировка закончилась пять минут назад... Семь, ладно... Я даже в душ не успела сходить... Пока, — Лил бросила телефон в сумку, грустно взглянула на подругу.
— Я снова вру. Как же надоело.
— За что наказана на этот раз?
— Она в курсе, где мы были, Мирайя, — глаза Лилиан заблестели, она посмотрела наверх. — Боже, она столько наговорила: что мне плевать на Кристину, на неё, на своё будущее. Я знаю, она боится за меня, хочет выстроить надёжную, безопасную жизнь, где вместо чирлидинга и журналистики — преподавание и книжный клуб. Но...
— Лил...
— Я устала ей противостоять, — Лилиан уже не стеснялась плакать.
— Пожалуйста, не сдавайся. Ты должна отстоять себя. Она успокоится.
— Я не справляюсь. Попала под дурацкий домашний арест...
— И ушла с тренировки, чтобы навестить меня. Спасибо, Лил, — Мирайя обняла её, и, поглаживая спину, продолжила. — Ты добрая, смелая, сильная. Не забывай это.
— Спасибо.
Как бы Лилиан не хотела остаться, но спектакль нужно было доиграть до конца. Привычный сюжет и привычное чувство разочарования в себе. Мирайя его тоже знала. Да что уж, так и живёт до сих пор, но в бегах. И сейчас решила спрятаться в сон. Принимаемые ею таблетки способствовали коварному плану по обману себя.
Стрелка часов бежала к девяти, солнце давно скрылось за горизонтом. Ветер из распахнутого настежь окна играл с листами скетчбука, волосами Мирайи. Разбудил её не холод — медсестра во время вечернего обхода. Полноватая женщина лет пятидесяти задала пару односложных вопросов и направилась к окну, ворча себе под нос что-то про холод, как в морозильной камере. На обратном пути её глаза зацепились за скетчбук, слишком часто привлекающий внимание за день.
— Недобрые у него глаза. Я бы такому мужчине не доверяла.
— Это просто рисунок, — Мирайя раздражённо закрыла скетчбук. Стоило ли винить медсестру за больший интерес к искусству, а не прямым обязанностям? Однозначно, да.
— Всё равно недобрые, но красивые. Художница, — с этими словами медсестра наконец вышла из палаты, позволив Мирайе заснуть.