Нет Мира

Всю ночь Мирайя разделяла вампирскую сущность Марса от человеческой, от своей. Разделяла его от семьи. Убеждалась, что, как она не похожа на родителей, так и он. Пусть остальные — монстры, которым принадлежат мёртвые души. И, что важно, невидимые Мирайей, то есть равносильные несуществующему. Конечно, едва ли полученное объяснение, за которым она шла, можно притянуть к рациональному. Но от него легко избавиться или уничтожить все сомнения одним аргументом — днём она была свободна от Алекса. Своя смерть болезненнее прочих. И Мирайя знала, как себя спасти.

Спустя бессонные часы Мирайя и Марс сидели на прежних местах в окружении пыли и воскресшего благородства. Свет проникал в самые потаённые уголки, обнажая тайны внезапно открывшейся, до конца непонятой души. Мирайя тщательно избегала слова «вампир» и все сопутствующие. Правдивость их существования не ставилась под сомнения, но не являлась от того менее болезненной для осознания. Привычные знания о мире, которые Мирайя впитывала с младенчества, были нарушены в одночасье. Впрочем, земля под ногами разверзалась с периодичностью в несколько дней, и Мирайя научилась не падать вниз с обломками домыслов.

— Я не понимаю, зачем здесь жить. Ужасней места не найти, — она говорила и про дом, и про город, и про то, что даже не могла понять.

— И что ты предлагаешь? Снять дом на окраине Нью-Джерси, оплачивать налоги, мило улыбаться соседям и на Хэллоуин угощать детей конфетами?

— Вы же так похожи на людей, — Мирайя язвительно прищурилась, она презирала подобное. — Почему бы не жить как они?

— Это бесполезная трата времени. К чему строить фасады, если их менять каждые десять или пятнадцать лет?

— Куда удобнее ночевать в Богом забытом месте, да?

— Понимаешь, я не обременён кредитами и местожительством. Да, сегодня я делю кровать с клопами в одичавшем доме. Но завтра сплю с девушкой в сюите одного из отелей Нью-Йорка, а послезавтра меня встречают Кордильеры в Чили. Паунал — не более чем место, где я нахожусь сейчас, преследуя определённую выгоду.

— И какую же?

— О, это напрямую связано с твоим вопросом про дары. Здесь люди как на ладони, я читаю открытую книгу, напичканную чужим опытом, ошибками и мотивами к ним, переплетением отношений и мимолетных связей. В конечном итоге создаю их точные копии.

— Опыты над людьми давно запрещены.

— Мои безобидные. Вы находитесь в своей естественной среде, я делаю выводы. В простой ссоре на улице, перебранке между пешеходом и водителем, скрыто больше, чем вы можете разглядеть.

— И почему все твои слова собираются в ребусы? Пережиток воспитания девятнадцатого века?

— Следствие жаждущей веселья натуры. Ребусы преумножают интерес: чем сложнее, тем более велик азарт. — Ну, идём — я покажу разгадку.

Марс поднялся, увлекая за собой вглубь дома. Всё те же бесчисленные коридоры петляли, но в них Мирайя впервые не потерялась. Очень уж хотела выбраться из места, дышащего на ладан. Вампир открыл перед ней дверь, предлагая вступить в безнадёжную серость, заменяющую задний двор. Но стоило сделать шаг вперёд, как пустошь превратилась в роскошный ботанический сад.

От изобилия цветов разбегались глаза, несколько десятков видов застилали зелёный ковёр. Красные, жёлтые, розовые, оранжевые выстраивались в композиции, образуя цветущий оазис, тянущийся по периметру перекошенного забора. В воздухе витал аромат, наполненный детской радостью, касанием босых ног по утренней росе. И забор не казался таким уж кривым, и небо совсем не серым, а солнечным.

Вырвалось тихое «вау», утонувшее в истинном восхищении. Сказка была настолько близко, насколько далеко мысль о её невозможности. Глаза Мирайи, полные немого восторга, смотрели под призмой какой-то погасшей детской мечты. Она присела на корточки, чтобы разглядеть цветы ближе, стать частью этой сказки.

Но за несколько секунд волшебство обратилось в пепел. Из сердцевины поползли черви, неправдоподобно длинные, извивались и скручивались. За ними, сползая по стеблям, разбегались в стороны пауки. Настолько маленькие и угольно чёрные, что ни одного конкретного из клубившейся тьмы разглядеть нельзя. Лепестки, сгнив, рассыпались. Они источали резкий запах тухлятины и смерти. Будто запись дня рождения, случайно наложенная на старый чёрно-белый ужастик. В момент, когда ребёнок задувает свечи, клоун покидает укрытие, и пир разворачивается на противоположной стороне.

Мирайя отшатнулась, не удержав равновесие, завалилась на землю. Она поднесла ладонь ко рту, сдерживая из всех позывов только рвотный, когда щиколотки коснулись тонкие лапки. За спиной же раздался смех, ознаменовывая острое чувство дежавю — театра одного актёра.

Вскоре лепестки вернулись на место, насекомые растворились в земле. И запах мертвечины больше не задерживался в ноздрях. Но былого восторга, картина, сотканная из сухостоя и обрывков украшенного сознания, не вызывала.

Мирайя поднялась, отряхнула с юбки пыль и несуществующих насекомых, всё ещё ощущавшихся на коже. Пригладила волосы и повернулась к Марсу, невозмутимо курившему сигарету.

— Если скажешь, что смысл твоей жизни — разыгрывать людей, я даже разочаруюсь, — Мирайя сложила руки на груди, всем своим видом показывая безразличие к едва завершившемуся спектаклю.

— Хочешь обидеть меня?

— Знаешь, низко — использовать мои увлечения против меня, — Мирайя проигнорировала вопрос, тем самым молча произнеся ответ.

— Эффективно. Наглядный пример, как работают иллюзии в симбиозе с психологией, — Марс повторил её жест.

Последнее слово так и осталось за ним. Взгляд Мирайи скользнул в сторону: она впервые обратила внимание на фасад дома. Дотоле состоявший из трещин, мелких дыр и выгоревших на солнце панелей, буквально воскрес из мёртвых, явившись в праздничном наряде. Стены, наконец, можно было назвать стенами: они приобрели цвет, отличный от мрачного неба, облачившись в голубой. В окна вернули стёкла, чище которых нельзя было встретить и в витринах магазинов. С колонн смыли многовековую грязь. Мирайя была уверена: ровно так дом и выглядел при возведении.

Ещё какое-то время она покружила вокруг своей оси в попытках разглядеть все достижения «капитального ремонта», разворачивающегося на её глазах. Но не в силах осознать, насколько легко менять реальность под себя, и как отталкивающее в момент становится привлекательным, и с такой же скоростью возвращается назад. Красота и уродство породнились, соединились в одних руках.

— Надеюсь, твои фокусы закончились, и на меня не посыпется черепица? — Мирайя едва прикоснулась к колонне, чтобы удостовериться, что та настоящая.

— Не должна. Но лучше не стой под крышей.

Мирайя послушно отошла, косо поглядывая на растущие цветы. От одной только мысли о сотне выползающих наружу насекомых, по коже побежали мурашки. Она села вдалеке от клумбы, не рискуя поворачиваться к ней спиной, расправила складки юбки и мечтательно уставилась в даль, погружаясь в так называемую «американскую мечту».

В свою очередь, Марс не мог налюбоваться Мирайей: какой изящной была её шея, не спрятанная за длинными волосами, как вздымалась грудь под тонкой майкой, как пальцы безмятежно перебирали травинки, и как розовело, расцветало аристократичное бледное лицо. Он слушал, как впервые ровно билось её сердце, и наслаждался этим ритмом, испытывая полное внутреннее удовлетворение. Улыбка вампира становилась всё более широкой и хитрой с каждым его ударом.

— И зачем нужны были представления с цветами, если ты двухэтажные здания восстанавливаешь за секунду? — Мирайя перестала делать вид, что не замечает Марса, и взглянула в упор.

Никогда не любившая, откровенно презиравшая фокусников-шарлатанов, она была абсолютно очарована и окрылена происходящим. И голос звучал легко и нежно, под стать её самой: расслабленной и открытой.

Марс подошел и сел напротив, к её ногам.

— Масштабное — не обязательно сложное. Дом статичен, по сути, голограмма: протяни руку, и он пойдёт рябью. Другое дело — цветок.

— Если суть иллюзии — обман, это не говорит о двойном превосходстве?

Марс улыбнулся: его забавляла черта ни с чем не соглашаться.

— И всё же цветок искуснее.

В руке вампира появилась красная роза. Он наклонился вперёд, чтобы передать её, и воздух вокруг мгновенно пропах табаком и горькой полынью.

— Возьми. Ты чувствуешь вес. Подносишь к лицу и вдыхаешь аромат, присущий именно розе, не хризантеме или ромашке.

Мирайя, как завороженная, повторяла произнесённое действие. Бархатный голос вёл в вальсе, пристальный взгляд не позволял оступиться.

— Нечаянно касаешься шипов. Неприятно, правда? Хочется отдёрнуть палец.

Отдёрнула.

— Иллюзии сливаются в одну, чтобы создать самую настоящую розу, которая в итоге — пустота.

— Самую обыкновенную розу. Не примечательную, скучную, — Мирайя покрутила цветок и опустила его на землю. — Может ли она говорить как в «Маленьком принце»?

Марс усмехнулся, придвинулся ближе. Их лица оказались буквально в десяти сантиметрах. Привычно холодные серьёзные глаза почему-то никогда не улыбались, смотрели строго, невзирая на внешнюю весёлость.

— Сложно кого-то или что-то заставить говорить. Но раз выходит с людьми — я могу.

— О, нет. Не надо. Сверхъестественного с меня достаточно.

«Я ведь была его участником с самого начала» — неприятное озарение. Мирайя скривилась.

— Значит ты следишь за людьми ради создания их иллюзий?

— Наблюдаю, да.

— Но знаешь каждый мой шаг. И любой в мою сторону.

— Профессиональная деформация. С тобой было особенно интересно: не мог расстаться с желанием знать тебя.

Пауза. Лицо Мирайи дёрнулось. Рука Марса застыла в воздухе в сантиметре от её волос.

— И всё равно жутко, — она легла, сомкнув руки на животе.

Газон был мягким, свежим — вампир позаботился и об этом. Пахло свежескошенной травой. Совсем как неожиданно жарким октябрьским днём. Всё наоборот. Прятки от солнца в листве деревьев. Рука Алекса сжимает её.

«Никаких больше слёз».

Мирайя зажмурила глаза, растёрла их руками. Картинка растворилась в воздухе — когда-то счастливое воспоминание. Предательство чувств к Алексу и вина остались — плесень.

— О чём ты думаешь?

«Что всё неправильно».

— О том, какая классная способность — иллюзии.

Марс не должен был видеть ложь. Она не открывала глаза. Он и так всё понял.

— Можно перенестись в прошлое, как сейчас. Увидеть в окно, как готовят обед. Как на ковре собирает башню ребёнок. Дом — машина времени. Если он не изменился за 30 лет, жизнь не остановилась тоже: она всё ещё есть, трудноразличимая.

— Считаешь, прелесть иллюзий в забвении?

— Это помогает мириться с несправедливостью. Со всеми... пропажами.

— Они естественны.

Мирайя снова села, недовольно нахмурилась.

— Насколько естественно погибать из-за ссоры вампиров? Или просто пропасть? Оставить дом и никогда не возвращаться.

— О чём ты?

— Об очередном тёмном пятне Паунала. В 90-е здесь жила семья, — Мирайя махнула рукой в сторону дома. — В один момент перестала. Оставила за собой всё и ничего одновременно. Пустующее рабочее место, парту в начальной школе, в конце концов неразобранные письма и ни одного следа.

Она потянулась за сигаретой, обрывая рассказ. Марс помог прикурить и поднялся.

— Повсеместная история. Возможно, вполне искреннее желание провалиться сквозь землю.

— Люди не исчезают так просто... наверное. Я уже ни в чём не уверена. Может, их съел домовой или что похуже? — Мирайя выдавила смех.

— Перестань. Ни дом, ни покоившиеся в нём тебе не нужны. Тебя мучает другая несправедливость, — Марс выдержал паузу. — Алекс.

— Не говори про него.

— Любовь нельзя заслужить. Не ищи там, где её нет.

— Серьёзно, Марс. Хватит, — Мирайя подскочила, инстинктивно принимая позу то ли для защиты, то ли для атаки. Затем быстро отвернулась, смахивая слёзы.

«Слишком больно. До сих пор».

— Ты девочка умная: сама всё понимаешь. По меньшей мере необычная, — вампир взял её за запястье. — Мирайя, повернись. Думаешь, я многим людям открылся?

Она колебалась. Она не хотела быть слабой. Всего лишь любимой.

— Я выбрал тебя. Мира, — особенно нежно прозвучало её имя.

— Выбрал меня? — она грустно ухмыльнулась. Почти улыбка.

Обернулась.