Нет Мира

Это, наверное, здорово выделять на скорбь девять дней — думал Рин. И отпустить в вечную дорогу ничего, без выхода, без конца и смысла. Это, наверное, здорово забыть боль и страдание от утраты, — он выпускал дым, пока тот не успел достичь лёгких и не осесть таким же благородным ничем. Это, наверное, здорово, если закрывать глаза на неадекватное счастье, неуместное, ложное, но счастье, которое рисует носогубную складку.

Мирайя смеялась с очередной глупой шутки Филиппа, с пакета, прибившегося к ногам бездомной собакой. Рин высматривал в милой, не сходящей с лица улыбке, затянувшиеся шрамы от левого до правового уха. Пусть кинут в него камень, если разрез не улыбка.

Лил всё не могла определиться, куда деть руки: то переплетала их пальцы с Мирайей, то держала её за талию или плечо, чуть не падая в приступе смеха. Не забывала свободной вычерчивать в воздухе узоры и одёргивать юбку, пытающуюся превратиться в топ. Они редко возвращались вместе домой — сегодняшний день не мог не радовать своей искренней приторностью.

— Неужели он подумал, что я говорю серьёзно?

— Я сам решил, что ты его сейчас ударишь, — рассмеялся Филипп и продолжил, изображая голос Лил, что прозвучало ещё более комично. — «Разберу того, кто разобрал мой велик» — вполне угрожающее.

— Ужас.

— Обычное дело, — он пожал плечами. — Алексу за это пару раз досталось.

Лилиан тут же дала ему подзатыльник. Филипп сначала хотел возмутиться, но, открыв рот, просто пригладил кудрявые волосы. Прервала вдруг возникшую неловкую паузу Лил, обратившись к Мирайе:

— Ты в порядке?

— Всё нормально, — она отмахнулась.

— Точно? — Рин бросил слова в порыве и сам на себя разозлился.

— Читай по губам. Я счастлива, — она нарочито протягивала каждый слог.

Рин кивнул и отвернулся, возвращаясь к осмотру задних дворов, неумело скрытых за заборами. Всё в поведении Мирайи странно, слишком гиперболизировано, почти гротескно. Он боялся, что она что-то принимает, что искажение естественно. Рин ясно видел её лежащей на земле, кошмарные глаза, испещрённые лезвиями слёз — лопнувшими сосудами, балласт — не тело за стойкой бара. Нигде её не было, нигде её и нет. Нигде не будет — Рин знал это. Как и то, что является первопричиной ущербного существования среди матрацев в пятнах биологического происхождения в состоянии вывернутых кишок, где от кислого запаха первое время слезятся глаза, но спустя пару недель, когда ты с ним сроднишься, станешь сам непонятным кровавым сгустком, до рук которого никому нет дела. Двенадцатилетний мальчик знал и тех, кто обитает здесь, их печальные забытые лица и лодыжки одним размером с запястьями. Что старшему было семнадцать, а младшему — восемь. И что годились они только на корм червям.

Ещё Рин знал, что никогда не перестанет винить себя за то, что стал проводником по дороге из жёлтого кирпича в «изумрудный город», что деревянный ящик нужно заказывать уже сейчас. Что Мирайя помнила ответы на три вопроса: «как», «где» и «у кого» достать. Что в могильной земле ей хватит места — она его разделит с другими святыми душами. Но вот чего не знал Рин, так истинной причины её поведения, и что загадку эту ни он, ни кто другой разгадать не сможет.

— Ты не обнимешь меня?

— Прости, что? — Рин поперхнулся дымом, выныривая из ямы самокопания.

— Поменьше летай в облаках, художник, — Мирайя крепко обняла его на прощание. — Удачи.

Она ещё раз помахала всем и направилась к дому. Не ползла, не вяло ковыляла, не цеплялась за забор и не спотыкалась о ступеньки. Не сидела на них, сдерживая рвотный позыв и слёзы, или что-то другое непонятное вытекающее из глаз, бесполезно мерзкое. Не вдыхала спирт, действующий больше отрезвляюще удручающе, чем избавляющий от души. До неё долетал смех Лилиан, терявшийся в шелесте деревьев, а не раздражающий звук уведомлений на телефоне с пулемётной чередой пропущенных звонков.

Она не была одна. Конечно. Началась охота за головами. За одной, покрытой длинными чёрными волосами. Он вышел из-за угла.

— Ты не спешишь возвращаться домой, — Марс опёрся о фасад, скрестив руки.

Мирайя вздрогнула: ключ скользнул мимо замочной скважины.

— Я серьёзно думаю повесить на тебя колокольчики, — со второй попытки она наконец открыла дверь. — Заходи.

Мирайя на ходу сняла куртку, избавилась от кроссовок и прошла на кухню. Ужасно хотелось пить. Было жарко, несмотря на пятнадцать градусов за окном и ветер. Кипела кровь, по ошибке помещённая в кастрюлю, и приливала к щекам. Мирайя быстро двигалась по комнате: от тумбы к тумбе, закрывала ящики бедром и на пальчиках тянулась к полкам. Только по её движениям можно было прочитать прошлое. Он следил за ней из-за стола — прицеливался. Он просто обязан с ней станцевать фокстрот.

— Бурбона нет. Даже плохого, — впрочем плохого не было никогда, а хороший отец начал надёжно прятать. — Вену тоже не могу предложить, — Мирайя шутила, не задумываясь.

— Жаль. Я бы не отказался.

Она стояла спиной к вампиру, потому не видела вызывающую усмешку. Склонившись над чайником, думала, что шутка про чеснок была бы уместнее. Смеяться над страхом — достойно, в её случае — глупо, как над собакой, откусившей ногу. Пар обжигал кожу.

— Испугалась? — Марс подошёл, выключил чайник. Его раздражал этот шум. — Я шучу. Конечно же.

— Нет, — она быстро налила чай в кружку и села за стол.

Жидкость плескалась, билась о бортики, выливалась наружу. Как легко устроить цунами: достаточно не аккуратно опустить кружку — думала Мирайя. Лучше бы сделала кофе, можно было бы погадать. Кофейная гуща в голове — зачем мне вторая? Гадай, сколько влезет. Глупость какая: я всё равно не умею.

Мирайя не сводила глаз с образовавшейся лужицы. Переставляла кружку — та тянулась за ней. По сути кровь, только не пахнет бергамотом. Хорошо, что не пахнет.

— Тебе бы четвёртая группа всё равно не понравилась, — Мирайя по-прежнему гипнотизировала чашку.

— Моя любимая.

Марс не выдержал и рассмеялся. Одни из самых странных диалогов случались именно с ней. Но далеко не это главное. То, что он легко наблюдал, оперевшись на тумбу, имело особую ценность.

Сам не знал, почему любил её плечи. Обычные девичьи плечи, усыпанные родинками. Чудно-округленные плечи, с которых спадали волосы. Нежные плечи, перерезанные тонкими бретелями. Голые плечи, которых хотелось касаться.

— Ох, Мира. Ты — чудо.

Он вновь сократил расстояние: салки по кухне носили почти традиционный характер. В них был некий азарт, умещавший очевидную победу в рулетке красного цвета. Марс поглаживал её плечи, изредка спускался к предплечьям. По тонким волоскам, выпуклым родинкам вверх и снова вниз. Мирайя припала к спинке стула.

— Нам всё равно нужно поговорить, — о том, что застревает в горле и подобно маленькой рыбной косточке, вставшей поперёк, забирает кислород. — Об этом.

— Не сегодня, Мира. Не сегодня, — Марс поцеловал её в макушку.

«Лучше никогда. Оставь эту тайну при себе. Я проглочу кость».

Проглотила наживку. Саднящая кость — её кость.

«Сегодня» не стоит портить и ставить кресты для ворон. Оно должно оставаться таким же прекрасным, как вчерашнее «сегодня». «Сегодня» обязательно должно быть хорошим. Но Мерфи пристально следит за тем, чтобы «всегда» никогда не было, каким должно.

Должно быть она хотела его поцеловать. Подняться, зацепившись бедром об стол. Стать каменными плитами напротив друг друга.

Одна — мраморная, вторая — гранитная, смотрели, пока она не потянулась к его губам. Поразительно страстно в желании забыться, отпустить боль. «Сегодня» для любви. Сегодня сердце стучит внутри вопреки. Она притягивала его ближе, обхватывала руками шею, трогала волосы. Она помнила эти губы, сбившееся дыхание. О, боже, горячие руки. Ничего кроме этих рук не нужно было. И жить можно хотя бы ради них. Ради глаз, ледяным осколком застрявших в сердце. Ради этих губ.

Кровь стекала по чашке. Расстояние в ноль. Мирайя повисла на шее Марса, затягивая на своей петлю.

— Мне достаточно будет знать, что ты никого не убиваешь.

— Тогда можешь спать спокойно, — Марс гладил её волосы, спину.

— Я хочу спокойно жить, — «и любить» — надо было продолжить, но ещё не время.

— Спокойно живут покойники. Мёртвый дурного не слышит, гнилую плоть не замечает.

— И что же, самые счастливые те, в чьих глазницах водят хоровод опарыши? Чьи обглоданные кости свободны от осуждений? — Мирайя отстранилась: ей не нравились разговоры о смерти. Она не красива, не желанна и уж точно не сладка.

— Да, они определённо счастливее многих.

— Но не меня.