Темная лилия

Оля Жакова

ТЕМНАЯ ЛИЛИЯ

 

КНИГА ПЕРВАЯ

СИЯЮЩИЙ-1

 

«Линда… Линда, они все-таки достали меня! Это они виноваты в моей смерти. Они – темное запределье, которое прячется среди нас. Они забрали у меня все, что было, высосали до дна. Сейчас меня не станет. Жить дальше нет смысла. Виноваты они. Но я люблю тебя, Линда!»

Слова, которые я услышала из трубки мобильного телефона десять минут назад, все еще звучали в ушах, когда такси вывернуло на знакомую улицу. Знаменитый поэт Жан-Жак Клено жил здесь. Уже около года мы встречались, а месяц назад он сделал мне предложение. И тут у него начался кризис: мигрени, бессонница, тревожность, переходящая в манию преследования… Все это было чем-то большим, чем просто депрессия, которая легко может накрыть тонкую творческую натуру. И вот теперь этот звонок!

Стоящий на тротуаре полицейский удивленно повернул голову в сторону внезапно вылетевшей из-за угла машины и вскинул руку, приказывая остановиться. Понукаемый мной таксист ударил по тормозам. Ладно, до дома Жан-Жака оставалось всего ничего.

Полицейский направился к машине. Распахнув дверцу, я выбралась наружу, не обращая внимания на прохожих, которые вовсю глазели на меня. Конечно, ведь на мне домашний халат — я выскочила, в чем была, я не могла позволить Жан-Жаку сделать это!

Дом, где он жил, стоял сразу за большим магазином. Окно квартиры на шестом этаже было распахнуто.

Весеннее солнце светило ярко, и я хорошо разглядела Жан-Жака: он как раз перекинул через подоконник вторую ногу. Посмотрел вниз. Боже, это лицо! Изможденные, будто мертвые черты… Темные круги под глазами, всклокоченные волосы, страшно запавшие щеки. Куда делся тот романтичный, красивый, уверенный в себе мужчина, которого я знала?

Он наклонился вперед, и я побежала прямо по проезжей части, между сигналящих автомобилей.

— Мадемуазель! — широкоплечий полицейский перехватил меня и за руку втащил на тротуар. — Вам лучше вернуться в машину, вы нарушаете правила и общественный порядок.

— Отпустите! — Я рванулась, пытаясь высвободиться. — Жан-Жак! Не надо, Жан-Жак!  Отпустите меня!

— Стоять! — гаркнул полицейский и крепче стиснул меня, когда я забилась в его руках.

— Да посмотрите же! Он собирается выпрыгнуть из окна!

И тут дыхание перехватило: Жан-Жак прыгнул.

В воздухе над ним возникло нечто темное, неясное. Тень, похожая на силуэт огромной лилии. Она повисла над поэтом, который падал вдоль стены дома.

Я дернулась что было сил, оттолкнула полицейского, он отступил, наткнулся на урну и упал, перевернув ее.

Не могу поручиться за это, но мне показалось, что темная лилия позади Жан-Жака начала раскрываться… А потом он упал на асфальт, и я закричала.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Интересно, по-настоящему богатым людям хватает денег? Бывает ли, что им приходится откладывать по миллиону в неделю, чтобы накопить, ну, не знаю, на собственный остров в Карибском море или замок, или двухнедельный тур на орбите? Бросать в копилку по сто тысяч, потому что не хватает на новый роллс-ройс с золотыми дисками? Как чувствует себя человек, который может позволить себе почти все? Хочет ли он еще чего-нибудь?

Подобные мысли частенько посещают меня в конце месяца, когда приходят счета. Или же когда мою статью не принимают в журнале — это означает, что я осталась без гонорара. Читай: пары туфель к весне вместо старых, потерявших уже всякий вид.  В этих я приехала из Америки покорять Европу пару лет назад, и уже тогда они были не новыми. Европу еще не покорила, а туфли уже сносила... Несправедливо!

Сегодня пришло три отказа. Прочитав последнее письмо, я с возмущением отложила ноутбук. В выставочном зале горела всего пара световых панелей, но все равно картины ярко выделялись на чистых белых стенах.

— Опять не берут, — пожаловалась я Мишелю. — Моя лучшая статья! Главное, послушай эти отмазки. Один журнал говорит: языку не хватает академичности. А другой  — что статья перегружена искусствоведческими терминами! Сами не понимают, чего хотят…

 Задумчиво стоящий перед портретом Мишель Жаро обернулся.

— Скажи ведь, красиво?

Мой парень — художник. В этом есть свои недостатки, к примеру — портрет. Мой портрет. Без этого не обойтись. Мишель повесил его на самое видное место, хотя я уговаривала засунуть портрет в, э… дальний угол. «Это лучшее, что я написал к выставке», твердил он. Лично мне больше нравилась «Весна в Люксембургском саду».

Как бы то ни было, Мишель задумчиво созерцал портрет и обернулся на гневный возглас. Бледный, измученный бессонницей и мигренями, вымотанный напряженной работой перед выставкой…

 Я вздрогнула, сообразив, что он сейчас напоминает мне человека, с которым я довольно долго встречалась, приехав в Париж, — поэта Жан-Жака Клено. Около года назад Жан-Жак выбросился из окна, как утверждали потом газеты, не выдержав бессонницы и мучительных головных болей. Вдруг, совершенно не к месту, на меня накатило воспоминание о той смерти. То, что мне тогда привиделось… после этого я полгода ходила к психотерапевту, чтобы убедить себя: мне именно привиделось, на самом деле ничего не было.

Усилием воли я отогнала воспоминания. Никакой связи нет, просто я тоже устала, помогая Мишелю с выставкой и одновременно делая каталог — подбирая работы, готовя обзорную статью.

Мы как раз закончили развешивать все картины, и я по-быстрому проверила почту, потому что ждала ответа из нескольких изданий по поводу своей новой статьи, а Мишель прохаживался по галерее, с разных ракурсов оценивая экспозицию. У него была своя концепция выставки, которой он поделился только с Натали Руайон. Мадам Руайон — брокер Мишеля, продавала его картины. Сейчас она открывала свою собственную галерею и хотела начать выставкой работ моего парня.

— Надо отпраздновать, — Мишель вытащил из брошенной посреди зала сумки бутылку безалкогольного пива для себя, мне подал банку колы. С легким хлопком с бутылки слетела крышка. Я открыла жестянку с лимонадом и подняла ее в приветственном жесте:

— Слава и признание летят к тебе и завтра будут здесь.

Встав с пола, где сидела по-турецки на наших куртках, я подошла к Мишелю.

— Пора показать людям настоящее искусство — живое, яркое, современное, — с энтузиазмом воскликнул Мишель. Но в голосе чувствовалась усталость. Он обнял меня за плечи, привлек к себе. Два месяца подготовки вымотали нас обоих.

Я прижалась к его плечу:

— В твоих полотнах — настоящая красота. Теперь это редко встречается.

— Да, — просто согласился Мишель. — Не очень-то легко разглядеть что-то хорошее в наше время. Верь — не верь, детка, мир точно стал хуже. Красотой и не пахнет. Наверное, художники скоро вымрут как класс — нечего будет рисовать. Знаешь, ощущаю себя ненужным. Такое чувство, будто я опоздал родиться…

Я невольно поежилась. Его слова напомнили то, что повторяла перед смертью мама. Она тоже была художницей, и кстати — француженкой. Несколько последних лет мама не брала кисти в руки: говорила, не видит больше ничего, достойного изображения. Мне казалось, я ее понимала; особенно это чувствовалось в моей родной Америке — деловой, суетливой, бездушно-корпоративной.  Поэтому-то я, американка, и жила сейчас во Франции — стране, которую мама так часто показывала в своих ранних акварелях.

Мишель чувствовал что-то похожее, но не сдался. Он писал в экспрессивной манере — упрямо добавляя красок в поблекшую, по его словам, действительность. Мой взгляд упал на «Весну в Люксембургском саду», одну из любимых моих картин Мишеля. Небо на ней голубело нежно и выразительно, я пока не видела такой весны. Даже в Италии, где прожила около полугода.

Мы начали собираться; Мишель поднимал с пола обрезки картона, обрывки веревок, молоток, канцелярский штрих, припасенный для замазывания пятен на белоснежной стене — Натали тряслась над этой белизной, как наседка над яйцами.

— Все должно быть идеально! — передразнила я мадам Руайон. — Это наш шанс покорить Париж и выйти на новый уровень!

Мишель засмеялся, засовывая мусор в полиэтиленовый пакет.

— Она права, детка, для тебя это тоже удобный случай заявить о себе.

Я вновь уселась на полу, открыла ноутбук — еще один журнал пока не ответил. Меня познабливало от усталости.

— Ну конечно, — горько сказала я, проверяя почту. Вай-фай здесь был хороший. — Я даже уже договорилась с «Artnetmagazine» о большой статье про открытие.

— Вау! — Мишель искренне восхитился. — Не знал, что ты с ними сотрудничаешь.

Скривившись, я закрыла лэптоп (письма из журнала не было):

— Это несправедливо. Статью с моей теорией они отвергли. А за репортаж о выставке ухватились обеими руками!

Художник засмеялся. Бросив пакет с мусором, он присел на корточки рядом со мной.

— Понятное дело. Мысли у всех есть, а деньги — далеко не у каждого. Поэтому люди с большим удовольствием читают про то, кто и за сколько купил картину на выставке, а не какие у той картины художественные достоинства. — Взяв мое лицо холодными ладонями, он притянул меня к себе и поцеловал. — Забудь, детка, это все ерунда.

Возмущенная, я отодвинулась от него.

— Как ты можешь так говорить? Ведь от этих статей зависит мое будущее! Ты из-за своей выставки совсем меня перестал замечать.

На его лице появилась болезненная гримаса.

— Я? Это ты отталкиваешь меня каждый раз, когда я пытаюсь серьезно поговорить!

— «Забудь, детка, твои статьи ерунда» — по-твоему, так начинается серьезный разговор? — Я почувствовала, что закипаю. Конечно, мы оба издергались, пока готовились к выставке, но это уже слишком.

— Возможно, я неправильно выразился, — сердито сказал Мишель. — Но я всего лишь хотел сказать, чтобы ты не переживала по пустякам. Твои статьи обязательно напечатают…

— Пустяки? И ты хочешь, чтобы я не переживала, когда мой парень называет дело всей моей жизни пустяками? Как ты себе это представляешь? — я вскочила, вывернувшись из его рук, когда он попытался меня задержать.

— Стой, стой! — Мишель тоже поднялся. Он побледнел, длинные тонкие пальцы дрожали, когда он протянул ко мне руку: — Послушай, я плохо слежу за словами, наверное. Почти не спал ночью, и вчера, и всю неделю, я взвинчен, но ты тоже могла бы держать себя в руках и не реагировать так.

— Как «так»? — возмутилась я. — Все, что для меня важно, ты обозвал ерундой и пустяками, и я еще должна оставаться спокойной? Ты просто законченный эгоист, если думаешь, что это возможно!

— Линда, детка!

— Ох, ну что еще…

Мы стояли перед портретом, сверля друг друга сердитыми взглядами. Затем Мишель примиряюще поднял ладони:

— Прости, это было слишком резко. Я знаю, как ты переживаешь, что твои статьи не печатают…

— Некоторые печатают, — возразила я автоматически.

— Но не те, которые ты считаешь важными, да, знаю. Давай не будем ссориться. Просто пойми и меня: каждый раз, когда я хочу серьезно поговорить о нас, ты меняешь тему или просто уходишь. Мне кажется, ты отдаляешься.

Я смутилась.

— Слушай, Майк… (в напряженные моменты сам собой проскакивал американский вариант имени) я не готова к такому разговору. Давай отложим. Не сейчас. Ты устал и издергался, у тебя бессонница, мигрени, я тоже вся на нервах… Пусть уже эта выставка наконец случится, ладно? Поговорим после открытия. Завтра.

В галерее было холодно: отопление включат только утром. Я обхватила себя за плечи, чувствуя, что дрожу. Мишель шагнул ко мне, осторожно обнял.

— Ты мне дорога, Линда, и я не хочу ссориться. Сядь. — Он первый опустился на пол, потянул меня за собой на расстеленные куртки.

— Уже поздно, — я слабо сопротивлялась. Голова была пустая и гулкая от усталости, к тому же хотелось есть. — Нам надо отдохнуть, особенно тебе. Ты плохо выглядишь. Сколько ты не спал? Может, у тебя и мигрень из-за бессонницы?

— Может, неважно, — отмахнулся он. — Я хотел сказать тебе сегодня, когда закончим…

— Ты опять? — я успела сесть, но на этих словах попыталась встать. Мишель задержал меня.

— Да сиди же! Давай просто поболтаем. Не хочу возвращаться домой, в одиночестве опять разболится голова.

Я обхватила руками колени, и Мишель приобнял меня за плечи.

— Завтра важный день для нас обоих, — повторил он. — Давай встретим его вместе. Твои дела не помешают ведь прийти на открытие?

— Ну конечно нет! Я уже и с Вивьен договорилась, она тоже будет.

Вивьен — моя лучшая подруга, мы вместе снимаем квартиру — мансарду в Латинском квартале. Пафосное место, но нам повезло, случайно нашли недорогое жилье.

— А, Вив? — рассеянно откликнулся Мишель. Протянув руку, он поправил упавший мне на глаза локон. — Люблю, когда ты так сидишь. Ты словно нимфа, грустящая на берегу реки по своему Нарциссу.

— Ты мой Нарцисс, — невольно улыбнулась я.

— Вот спасибо! — художник слабо рассмеялся. — У тебя необычная внешность. Сочетание светлых волос и темных глаз, и брови темные — такое редко встречается.

— Ну хватит, — я не любила подобные разговоры, они меня смущали. — Мишель, мне всего девятнадцать. Я не готова к серьезным отношениям.

— Джульетте было четырнадцать, когда она связала свою судьбу с Ромео, — возразил с лукавой усмешкой художник. Но лицо оставалось грустным. Он сильно похудел за эти два месяца, щеки ввалились, под глазами залегли тени. — Ладно-ладно, не дергайся! — Увидев, что я опять готова встать, он положил ладонь мне на плечо. — Я хотел спросить, о чем твоя статья? Ну та, которую никто не хочет брать?

— Не прошло и месяца, как ты заинтересовался, — сердито буркнула я.

— Голова была другим занята, ты же знаешь, — извиняющимся тоном сказал Мишель и придвинулся ближе. Теперь мы сидели, соприкасаясь плечами. — А теперь все готово к открытию и можно выдохнуть. Так о чем ты там писала?

— Ну… — я вздохнула. — Всего лишь пыталась сформулировать свою теорию.

— О чем? Ты так и не рассказала, когда я спрашивал.

— Да ты так спрашивал… Ладно, не начинаю. Просто сама еще не уверена в формулировках, многое пока на уровне чувства. Я называю ее «теорией связующей красоты».

— Как это?

Я потерла ладони, подула на замерзшие пальцы. Не очень хотелось говорить ему, не было уверенности, что Мишель примет мою теорию. Нет, на самом деле я еще обижалась, что он не проявил интереса, когда я пыталась поделиться. Он ведь художник и лучше других мог понять мою идею.

— Люди очень одиноки. И разобщены. В современном мегаполисе кажется, что общаешься беспрерывно с кучей народу — а на самом деле каждый заперт в своей раковине. Но люди могли бы стать намного ближе друг другу, если бы поняли важный мировой закон. Теорию связующей красоты. В каждом из нас живет эстетическое чувство, чувство красоты. Если бы мы могли создать язык, основанный на искусстве, то понимали бы друг друга без слов. И тогда люди были бы намного счастливее. — Я покосилась на Мишеля. Тот задумчиво накручивал мои волосы на палец, глядя куда-то в сторону. — Если бы люди ориентировались в своих поступках, в отношениях на красоту, все было бы по-другому. Знаменитый русский поэт Бродский сказал: эстетика — мать этики. Красота — это высшее проявление человеческой природы.

— Что за язык, основанный на искусстве?

— Пока сама не знаю точно, это только... ну, как предчувствие. Вот подумай: любой человек, когда смотрит на цветок, знает, что тот красив. Всем нравятся красивые люди. Эстетическое чувство заложено в нас с рождения, надо разбудить его, подтолкнуть — и воплотить в знаках, которые люди будут понимать интуитивно. 

— Все ли люди будут понимать этот язык? — возразил Мишель. — А если кто-то не сможет, то в твоем понимании такой человек будет иностранцем или даже недочеловеком?

— При чем тут это? — напряглась я. — Ты все извратил! Просто есть люди и… особые люди.

— Ну конечно, все звери равны, но свиньи равнее всех, — процитировал Мишель известную книгу Оруэлла.

— Ты ничего не понял! Эти люди не лучше, они просто… особые. Есть люди, с которыми у тебя что-то общее на глубинном уровне, что-то важное в душе. Ты как будто сто лет знаком с ними, и когда встречаешь такого человека, то сразу узнаешь его…

— Ну вот я встретил тебя и сразу узнал, — с нажим произнес он, тоже как будто рассердившись. И закашлялся в кулак — хрипло, гулко, болезненно.

— Тебе хуже, — забеспокоилась я. — Это все холодный пол. Вставай, пора по домам, очень напряженный день был.

— Нет, давай посидим еще немного, — Мишель схватил меня за руку и силком усадил обратно на куртки, возле себя. Силы у него были уже не те. Сложно поверить, что веселый и жизнерадостный молодой человек способен так истаять за полгода, превратиться в свою бледную тень. Только ли напряженная работа виновата?

— Каким ты видишь свое будущее, Линда? — Мишель отпустил мою ладонь. Встав на колени, он притянул меня к себе, заглянул в глаза. — О чем ты мечтаешь? Что бы хотела для себя? Что совершить, как жить?

Я задумалась. А действительно, для чего я живу, чего мечтаю достигнуть? Ответ всплыл сам собой.

— Хочу донести до людей свою мысль про связующую красоту, чтобы сделать людей ближе друг другу. Наверное, для этого надо продолжать работать журналистом, писать статьи по искусству. Может быть, когда стану старше, известным человеком, пойду работать в университет преподавателем. Или буду ездить по миру с лекциями…

— Ты — и лекции? — тихо засмеялся Мишель. — Ты же терпеть не можешь людные мероприятия.

— Ну и что? Ради своей цели я готова на все.

Художник испытующе смотрел мне в глаза.

— Мне кажется, что это не то, что ты на самом деле хочешь.

Я отодвинулась, снова немного обиженная: 

— Ну конечно, ты лучше знаешь, чего мне надо.

— Ну постой, постой, не уходи, — Мишель протянул руку. — Я имел в виду, это то, что ты хочешь для людей. А для себя лично? Как ты хочешь обустроить собственную жизнь? Куда ты будешь возвращаться после лекций? Кто тебя там будет ждать?

Мне вспомнился наш дом в штате Делавер, на окраине университетского городка в Нью-Арке. Маленький дом с террасой, выходящей в сад, стены  увешаны картинами — репродукциями и мамиными акварелями. Плющ, роскошные розовые кусты возле террасы: любимые мамины алые и коралловые розы. На ротанговом кресле забыт клетчатый плед, на дорожке валяются мои карандаши с альбомом — тогда меня еще пытались учить рисовать. Мама с папой сидят на террасе и пьют чай, они смеются; я играю на ступеньках. В воздухе разлит медовый аромат цветов, и вся атмосфера проникнута тихим счастьем. Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и сглотнула. И отвернулась от ждущего взгляда Мишеля, пробормотав:

— А ты, конечно, хотел бы, чтобы я сказала, будто мечтаю сидеть целый день в мастерской и ждать тебя со всяких фуршетов и приемов? Хватит, уже ночь, пойдем, тебе надо поспать.

— Линда, детка, почему ты выходишь из себя всякий раз, когда я пытаюсь обсудить наше будущее? Мы же вместе, и у нас должно быть видение общего будущего, ты так не считаешь?  

Он стоял передо мной на коленях — и я опять почему-то вспомнила Жан-Жака. Нет, не могу сказать Мишелю сейчас, что не вижу своего будущего с ним. Мишель хороший — но он не принц, которого я ждала и о котором мечтала, еще играя в хижине, построенной отцом на ветвях старого дуба у нас в саду. Я верила, что хижина — моя заколдованная башня, и принц должен спасти меня… от одиночества и страха. И, конечно, принцу нравилось бы все, что я делаю, и он любил бы то же, что и я. И не приставал бы с вопросами о совместном будущем! Между нами все было бы ясно без слов.

Ну а пока, раз принц еще не появился, приходится выкручиваться самой. Скажу Мишелю завтра, после открытия выставки. На церемонии подготовлю его постепенно… 

Или лучше отрубить хвост сразу, а не резать по кусочкам? Открытие отвлечет художника от личных проблем, внимание публики и прессы не даст погрузиться в депрессию из-за расставания. Наверное, лучше сразу. Я набрала в грудь воздуха:

— Слушай, Майк…

Раздался грохот за дверями, ведущими в административные помещения, и мы оба, вздрогнув, обернулись в ту сторону. Белая дверь, сливающаяся со стеной, открылась, в проеме появилась ногами вперед раскладушка. Раскладушку держала высокая, сухопарая старуха с копной пышных седых волос — или это шиньон? Клэр убирала в галерее и ночевала здесь же, исполняя роль ночного сторожа.

— Воркуете, голуби? Закончили, что ли? — сухим голосом каркнула она. — Тогда освобождайте помещение. Мне мадам Руайон позвонила, велела уже сигнализацию включать.

Мишель начал вставать, но, побледнев, прижал кулаки к вискам.

— Опять голова? — я подбежала к своей сумке. — Подожди, у меня таблетки с собой…

Морщась, Мишель встал.

— Забудь, детка, скоро пройдет. Пойдем, провожу тебя до метро.

Я лихорадочно шарила в сумке. Да где же этот чертов спазмалгон?

— Знаю я твою мигрень, до утра спать не будешь, если обезболивающее не примешь. На, вот, возьми и немедленно съешь две сразу. Тебе обязательно надо отдохнуть перед выставкой.

— В гробу отдохну, — отшутился Мишель. Он забрал у меня таблетки, небрежно сунул в карман, поймал меня за руку и привлек к себе, легко поцеловал. — Пойдем, заботливая моя фея. Мой маленький философ, беспокоящийся о судьбах человечества. Кстати, ты знаешь, что язык красоты уже создан, и это — искусство? — он подмигнул.

Я вздохнула. Нет, он неисправим…

Зазвонил телефон, я приложила трубку к уху.

— Ну ты где? — набросилась на меня Вивьен. — Я вернулась с работы, тебя нет, этажерка не распакована, тебя нет, а мы еще собирались обсудить твой наряд на завтра! А тебя все нет…

О, я совсем забыла!

Вив работала стилистом в модном журнале и частенько помогала мне подобрать одежду и макияж на разные мероприятия, она такие вещи чувствовала намного лучше. По правде говоря, Вивьен была замечательным стилистом.

— Еду, Вив, через полчаса буду, — бросив на Мишеля смущенный взгляд, отозвалась я. Вот отличный повод отложить разговор. Сама я, кажется, не выкручусь — Вивьен, как же ты вовремя!

ГЛАВА ВТОРАЯ

  Почему важные дни всегда начинаются обыденно? Будильник зазвенел, как обычно, в шесть. Я люблю встать пораньше, чтобы позавтракать с Вивьен и  затем спокойно поработать — с утра, как правило, голова чистая, лучше думается. Вивьен, правда, не завтракает: не успевает. Встав в пять, она полтора часа тратит на то, чтобы одеться и наложить макияж, после чего пьет свой кофе — и убегает на работу.

Но сегодня не хотелось вставать как обычно — хотелось подольше поваляться в постели, чтобы оттянуть неизбежное. На открытии будет целая толпа народу, причем не просто посетители, а сплошь избранная публика: коллекционеры, известные галеристы и арт-брокеры, журналисты из главных изданий Парижа, знаменитые художники. Событие было широко разрекламировано стараниями мадам Руайон. Натали — женщина энергичная, амбициозная; двадцать лет она крутилась в арт-бизнесе, и вот накопила на собственную выставочную площадку. Мы с ней мало общались: я не могла избавиться от впечатления, что она меня недолюбливает. Тем не менее, мадам Руайон заказала мне статью для промо-каталога и помогла опубликовать пару моих статей о будущей галерее и ее художниках.

И все эти люди, которые делают искусство Парижа, Франции и даже Европы, — ох, как ужасно я буду чувствовать себя среди них! Придется изображать успешную и активную журналистку, каковой я не являюсь. Мне всего девятнадцать, я только начинаю карьеру. Писать люблю, но вот тусоваться на выставках и художественных ярмарках, знакомиться с новыми людьми — просто мука мученическая для такой особы, как я. У меня никак не получается произвести впечатление уверенного в себе профессионала. Я понемногу учусь преодолевать застенчивость, только очень уж трудно это дается.

— Все еще спишь? — в комнату заглянула Вивьен. Сложно назвать мою подругу красавицей, но у нее хорошая фигура, а не самые идеальные черты лица она компенсирует умелым макияжем и тщательно подобранным гардеробом. И чувство стиля у нее отличное, не отнимешь.

— Ты зачем так рано? — удивилась я, выходя из ванной и глядя на часы, висящие между картинами. У меня была своя маленькая коллекция — несколько работ Мишеля и друзей-художников.

Из кухни доносился голос диктора: Вив любила смотреть новости на нашем маленьком телевизоре, пока варит кофе. Я прислушалась, уловив слова «Лувр» и «кража».

«Необъяснимая кража: из запасников Лувра похищены несколько картин неизвестного художника, предположительно шестнадцатого-семнадцатого века. Эксперты в один голос заявили, что картины поддельные: краски совершенно не выцвели, так что им не может быть больше ста лет. Однако реставратор, работавший над картинами, утверждает, что это оригиналы. Он самостоятельно провел радиоуглеродный анализ, и результаты несомненны: это полотна шестнадцатого века. Интерес похитителей к картинам теперь можно объяснить — однако осталось непонятным, как могли сохраниться краски. Вы видите, что известные полотна до реставрации почти черные. Но пропавшие картины ярче шедевров живописи даже после реставрации — они действительно выглядят как современная подделка. Мнения известных коллекционеров и любителей искусства разделились. Картины объявлены в международный розыск…»

— Подожди, выключу телек. — Вивьен вышла в коридор (голос диктора смолк) и сразу вернулась. — Извини, слушай. Планы у редакции поменялись, как всегда, в последний момент. Не смогу прийти пораньше, чтобы тебя накрасить. —  Подруга посмотрела виновато. — Давай сейчас прикинем, во что тебя одеть, а накрасишься сама, ладно?

— Это самое сложное, — вздохнула я с непритворным сожалением. — Буду похожа на индейца в боевой раскраске, имей в виду. И все из-за тебя.

Вивьен протянула мне бежевый конверт, надписанный аккуратным убористым почерком. Мне даже не надо было смотреть на адрес, чтобы понять, от кого это, — только один человек слал мне бумажные письма.

— Вчера пришло. Чудаковатый у тебя предок, — заметила Вив, присаживаясь на край кровати.

— Просто старомодный, — пробормотала я, опускаясь на стул возле стола. Вскрыв конверт, пробежала глазами первые строки.

— Обиделась? Ну прости, прости. — Она обняла меня. Для этого ей не пришлось вставать с кровати: спальня маленькая, и стол стоит почти впритык к кровати. Вся наша квартирка такая — две спальни и кухонька. Но я считаю, что нам с жильем очень повезло, ведь эта квартирка в мансарде располагалась почти в самом центре столицы — в Латинском квартале, на одном из холмов. За нашими окнами расстилался Париж!

— Да нет, я знаю, это выглядит странно в наше время, когда все перешли на электронную почту. Просто он такой… ну, знаешь, это защитная реакция, я думаю. После того как мама… в общем, он зациклился на своей поэзии, в смысле, не своей, а на той, которую изучает и преподает. Девятнадцатый век, все такое. Тогда все друг другу постоянно писали, вот и он… подозреваю, он даже не отдает себе отчет в том, что это устарело. Для него это нормально, потому что его поэты пишут письма, а он с ними каждый день общается. Читает стихи, биографии, статьи про них…

— Понятно. Чокнутый. То есть я хотела сказать — повернутый. Ну, ты поняла. Увлеченный, вот.

— Да, точно. — Я улыбнулась попыткам Вив найти нужное слово. — Он просто с головой ушел в ту эпоху.

— Ты вся в него. Только он ушел в поэзию, а ты — в искусство. О чем он тебе пишет в этих старомодных посланиях, тоже о поэтах?

— Ну почти, — я улыбнулась. — Потом расскажу.

— Намек поняла, ухожу, читай. — Вив подскочила с кровати. Я протянула руку ей вслед:

— Извини, вовсе не собиралась тебя выгонять!

Вив засмеялась:

— Я сама, сама, не переживай. Уже чертовски хочется кофе. Но учти, у нас с тобой еще дело.

Решительно убрав конверт в стол, я тоже поднялась:

— Давай сначала решим дела, прочту потом.

— Ну ок. Как у вас с Мишелем? Ты сильно задержалась вчера. — Вивьен направилась к шкафу, стоявшему в глубине спальни, возле ведущей в ванную двери; открыв дверцу, задумчиво уставилась на мою одежду на плечиках. Могла бы и не разыгрывать представление: мой скудный гардероб она знала наизусть.

— Все просто отлично, — вздохнула я, не зная, как рассказать ей про одолевавшие меня сомнения.

— Что ты только находишь в художниках? Они же бедные! А тебе как раз не помешал бы новый костюм, — безапелляционно заявила Вивьен — и вытащила мой черный брючный от «Hugo». — Коллекция двухлетней давности, — прокомментировала она. — Ты его собиралась надеть на выставку?

— Это художники во мне находят, — возразила я. — К тому же Жан-Жак был поэтом, ты забыла.

Настроение сразу испортилось, и я не обратила внимания на вопрос подруги.

Вивьен закусила губу, кинув виноватый взгляд в мою сторону.

— Была на его могиле?

— Не хочу вспоминать. — прошел год, но до сих пор самоубийство Жан-Жака было болезненной темой.

— Ты не виновата в его смерти, — мягко сказала Вивьен.

— Конечно, виновата. Если бы я раньше приехала тогда, ничего бы не случилось! — Я замолчала, пытаясь справиться с воспоминаниями. — Ладно, хватит. Не хочу портить важный день. — Я помрачнела еще больше, сообразив, что после выставки меня еще ждет очень серьезный разговор. Как я не люблю выяснять отношения, кто бы знал! — Так что там с костюмом? Да, именно в нем хотела пойти. Ты против? Он же тебе всегда нравился. Куплен в стоке за смешные деньги, сама знаешь, что-нибудь из новой коллекции мне не потянуть при всем желании.

— На мероприятии подобного уровня нужно быть в платье, — безапелляционно заявила Вив.

— Но к платью надо макияж, каблуки и вообще… — я поежилась.

— Мейкап ты как-нибудь сделаешь, шери, я же тебя учила! — воскликнула Вивьен и посмотрела на часы. — Все, пора бежать, извини. Какие аксессуары к платью, я надеюсь, ты помнишь?

И подруга исчезла, послав на прощание воздушный поцелуй. А я осталась стоять, беспомощно глядя на платье в гардеробе. Ну почему мне не дается искусство хорошо одеваться? Наверное, это второй кошмар моей жизни — после людных мероприятий. Есть еще что-нибудь, что я делаю так же плохо? Пожалуй, хуже я умею только изображать светскую особу. Неуклюжее чучело, не умеющее хорошо говорить и прилично себя держать, — вот что такое Линда Митчелл, дочь американского профессора и французской художницы. Неудивительно, что я боюсь всех этих приемов, открытий, фуршетов…

***

Итак, на торжественное открытие я надела темно-серое платье. Оно было достаточно скромным, но при этом отлично подчеркивало фигуру и не привлекало лишнего внимания. К сожалению, это было мое единственное платье. Кроме черного брючного костюма — еще и единственный наряд, подходящий для торжественных мероприятий. Остальная одежда — джинсы да футболки. Это ужасно в моем возрасте — жить в большом городе вроде Парижа без гроша в кармане, ведь вокруг столько соблазнов! Придется часть гонорара за репортаж с выставки потратить на обновление гардероба. Хорошо еще, что, будучи журналистом, я могу вместо колье надеть диктофон.

Галерея, куда я направлялась, называлась «Lege artis», что означает «Сделано по всем правилам искусства». Располагалась она на первом этаже одного из одинаковых особняков площади Вогезов, в окружении маленьких уютных кафешек и лавочек, торгующих антиквариатом и предметами искусства. Уже стемнело, на площади зажглись фонари. Стояла ранняя весна, воздух был еще холодный, деревья стояли голые.

Подходя к сверкающему праздничными огнями зданию, я задержала шаг, и скользкая брусчатка площади Вогезов тут не при чем. Впервые мне доводится осветить событие такого высокого уровня! Не могу сдержать волнение, когда представляю себе гостей выставки: богему, знаменитостей и коллекционеров. Буду чувствовать себя, как Золушка на балу, так и ждущая, что сейчас ее пышный наряд на глазах гостей превратится в застиранное платьице. По просьбе Натали Руайон я сделала промо-каталог к открытию галереи, подобрала произведения для следующих выставок, написала большую обзорную статью о молодых художниках… и все равно мне было чертовски не по себе!

Площадь и окружающие улочки были уже сплошь заставлены машинами, и новым желающим попасть на выставку приходилось парковаться у самой Сены и даже на острове Сен-Луи, переходить через мост Мари и минут десять идти по кварталу Марэ до Плас де Вож.  Я украдкой бросила взгляд на свое отражение в окне галереи. Черные обтягивающие сапожки до колен, короткая курточка из искусственной замши, длинный кремовый шарф — мило, но слишком скромно.

Где же Вивьен? Мы договорились встретиться у входа. Неужели все-таки опоздала?! И тут я заметила знакомый силуэт у витрины соседней антикварной лавочки. Она стояла ко мне спиной, на ней было новое приталенное пальто темно-голубого цвета, поэтому я не сразу узнала подругу.

— Вивьен! — позвала я.

Она обернулась, махнула с улыбкой и направилась ко мне, цокая высокими каблуками модных сапожек. Мы расцеловались.

— Ты без макияжа! — ахнула Вивьен. — Линда, как ты могла? Это же мероприятие высшего уровня! Видела, какие мужчины из машин выходят?

Вивьен знает в мужчинах толк, а особенно любит мужчин с деньгами.

— Ну, у меня Мишель, так что посторонние мужчины мне не указ. — Однако я все-таки смутилась. Я долго пыталась наложить тени и румянец, как учила Вив, но получалось скверно, и пришлось все смыть. Просто побоялась испортить себя плохо нанесенным макияжем. Лучше никакого, чем отвратительный.

— Я заглянула внутрь — там такой яркий свет, белые стены, белый пол, а у тебя темное платье… ты будешь очень бледная,— переживала Вив. — Ой, ты вся покраснела! Ну, ну, шери, не смущайся, забудь, что я наговорила. Ты ужасно хорошенькая, и твои карие глаза, черные брови отвлекут от бледных щек. — Она порывисто обняла меня. — Жаль, что у нас разный рост, и моя одежда тебе не подходит, не то я бы подобрала тебе что-нибудь. Чтобы подчеркнуть твою необычную внешность. Обещай с ближайшего гонорара купить персиковое или песочное платье!

Я засмеялась. С Вивьен всегда легко: она принимает меня такой, какая я есть, и никогда не пытается исправить, хотя и не все во мне ей нравится.

Мы вошли внутрь. Небольшой холл был полон людей — та самая избранная публика, которой я боялась. Незаметно оглядевшись, я еще раз подивилась тому, насколько богатые французы не любят подчеркивать свое положение. По наряду довольно сложно вычислить действительно состоятельного француза. Иногда мне казалось, что эти люди следуют негласному правилу «чем богаче, тем хуже одежда». Многие из них одевались, как я, или даже проще. Только иногда мелькнет под блузкой, купленной словно на турецком рынке, фамильная драгоценность, или у мужчин — золотые часы «Longines». Впрочем, мужчины могли носить костюм от итальянского дизайнера, их выдавали детали, скажем, хороший галстук или шейный платок от «Hermes». А вот француженку высшего света по виду не отличишь от такой, как я, — если, конечно, смотреть только на одежду. Потому что лицо, глаза — о, эти аристократки! На подобных мероприятиях я довольно быстро научилась узнавать их по невыразимому в словах парижскому ядовитому снобизму. Никакие бриллианты не смогли бы затмить этот сарказм во взгляде, видимо, передающийся из поколения в поколение!   

Сквозь толпу пробрался Мишель. Под глазами залегли тени, однако на щеках играл румянец, художник улыбался.

— Линда! Наконец вы пришли!

Мишель обнял меня, сжав сильнее обычного.

— Ты что, не спал? — привстав на цыпочки, я чмокнула его в щеку.

Вивьен никогда не терялась, в этом я ей завидовала. Она шагнула вперед, протягивая руку:

— Вот и наш душка Мишель.

Мишель широко улыбнулся, одновременно пожимая ухоженную руку Вивьен.

— Привет-привет, — сказал он  и повторил с легким недоумением: — Душка?

— Ох, это наше, женское, не обращай внимания, — порозовела я.

Вивьен, внимательно оглядев его, перевела смеющийся взгляд на меня.

— Ну, вы два сапога пара, можно было догадаться.

На художнике была желтая рубашка с мелким принтом и цветастая вязаная жилетка, коричневые вельветовые брюки растянулись на коленях. Ворот рубашки расстегнут, горло прикрывает шейный платок — в общем, белый… был… неделю назад.

— Это образ, — расплылся в улыбке Мишель. — Натали сказала, для открытия нужно нечто в этом роде, вполне, э… богемно, вот.

Он крепко взял меня за руку:

— Я вас провожу, идем.

Зеленые глаза художника ярко блестели, румянец показался мне каким-то лихорадочным. Видимо, там давали шампанское, и он уже выпил пару бокалов. Ну и волнуется, конечно. Мишель так ждал этого дня, так готовился! Наверняка впитывает всей душой каждую секунду своего триумфа.

— Ах да, поздравляю! — спохватилась Вивьен. — Ты высоко взлетел! Познакомишь меня с богатым коллекционером?

Мы все засмеялись, я немного смущенно, Мишель, наоборот, радостно и открыто. Я много рассказывала ему о Вивьен, и он знал ее беззастенчивое стремление к сильным мира сего. Поняв, что между моим бойфрендом и лучшей подругой не возникло ни тени напряжения — они вели себя так, будто знакомы сто лет, — я облегченно вздохнула. Мишель чувствовал себя раскованно как в общении, так и в одежде, а Вивьен считает, что внешний вид — это очень важно.

Мы направились через холл ко входу в выставочные помещения. Перед нами расступались. Я ловила на себе любопытные взгляды, от которых становилось неуютно.

— Душка? — тихо повторил Мишель мне на ухо.

— О, ну, я просто так тебя назвала, когда рассказывала Вивьен о нашем знакомстве, — пробормотала я, недоумевая, почему на меня все пялятся. Что-то не так с одеждой? С прической? Нет, Вивьен обязательно сказала бы мне. Тогда почему все эти небрежно одетые, уверенные в себе богатые люди так смотрят на простую журналистку, кто искоса, а кто и прямо, откровенно?

— Со мной, — бросил Мишель, минуя охранника в костюме. Девушка в черной двойке, которая собирала у входящих приглашения и раздавала буклеты, кивнула ему.

Первый зал сверкал белизной стен и пола, черные прожилки на мраморных плитах почти не заметны. На подсвеченных стенах висели так хорошо знакомые мне картины. Напротив входа несколько широких ступеней вели во второй зал. Отсюда было видно, что он разделен несколькими стендами, часть из них — черные. Полотна освещались галогенными лампами.

— Ух ты! — громко воскликнула Вивьен.

Люди вокруг снова начали оборачиваться. Ах да, вот почему все так глазеют! Портрет висел слева, отлично видный от самых дверей, и каждый входящий первым делом обращал внимание именно на него… то есть на меня.

Мишель повел нас туда.

— Не пойду, все на меня смотрят, — прошипела я, заливаясь краской. — Давай постоим в стороне.

— Идем же! — тянул Мишель. Я вырвала руку и быстрым шагом, почти бегом направилась к противоположной стене. Портрет был написан в экспрессивной манере, яркими красками — даже слишком, на мой взгляд. Я была изображена в виде речной нимфы, сидящей на камне у воды, — совершенно обнаженная. Подсвеченные солнцем, рассыпавшиеся по плечам длинные волосы наполовину скрывали фигуру.

Перед портретом, конечно же, стояло больше всего людей.

— Ну и зря не хочешь покрасоваться перед камерами, — Вивьен двинулась за нами, поминутно оглядываясь на картину. — Я бы встала прямо под портретом, пусть любуются и сравнивают. — Она взяла меня за руку, чтобы успокоить, и принялась жадно озирать публику. Лицо ее приняло недовольное выражение. — Фуу, здесь все старые!

Не все, конечно, но большей части публики было за пятьдесят. Медленно прохаживались седые леди с фамильными рубинами на сморщенных шеях, их сопровождали седые же кавалеры. Молодежь — в основном журналисты и персонал выставки, да еще официанты.

Мишель взял меня за другую руку. Пальцы у него были горячие, он весь пылал от возбуждения, глаза светились радостью.

— Мне надо дать еще одно интервью, для «Досье де лярт». Подождешь, малышка? Затем я весь твой до конца вечера!

Он ласково поцеловал меня в щеку, сжал мои пальцы и скрылся в толпе, которая постепенно становилась гуще. Я опять почувствовала себя неловко. Люди постоянно оборачивались на меня.

Вивьен продолжала изучать публику.

— Есть и помоложе, — наконец с удовлетворением заявила она. — Два, пожалуйста. 

Официант в белом смокинге с поклоном протянул ей поднос, и она взяла два бокала с шампанским, один передала мне. Я быстро глотнула ледяное шипучее вино и закашлялась, пузырьки обожгли горло.

— Будь я на твоем месте, я бы бросила душку Мишеля и подцепила кого побогаче, — безапелляционно заявила подруга, продолжая разглядывать посетителей, преимущественно мужчин. 

— Вив! — я была откровенно шокирована. В основном тем, что она угадала мое затаенное желание порвать с Мишелем. Ну и циничностью второй части ее высказывания, конечно. — Мне показалось, он тебе понравился. К тому же… мужчины тут такие, если честно… ни на одного смотреть не хочется.

— Зачем тебе на них смотреть? — искренне удивилась Вивьен. — Главное мужское достоинство — это бумажник.

— Как ты можешь так говорить? Ты же знаешь мое мнение: в жизни должна быть красота. Это дар свыше, она придает жизни смысл. Без ощущения красоты мы мало отличаемся от животных. В конце концов, поэтому я и занимаюсь искусством.

— Только поэтому?

— Да! Имей я талант, сама писала бы картины. А так — стану хорошим искусствоведом, буду рассказывать людям о том, как важно не забывать про красоту. Искусство и красота делают нас чище, возвышают, позволяют взглянуть на жизнь под другим углом… ты слушаешь? Вивьен, куда ты смотришь?

— Кстати, насчет красоты... — невнятно пробормотала она, глядя в сторону. Затем потрясла головой и воскликнула:

— О боже, он принц! Нет, наверное, он полубог! Сам Аполлон…

— Ты о ком?

— Да вон же! Так и сияет!

Я обернулась, скользя взглядом по толпе, выискивая «Аполлона» и заранее сдерживая смешок, потому что понятие «красота» Вивьен толковала своеобразно. Встречалась она с настоящими Квазимодами. Даже меня пару раз пыталась свести, но я и знакомиться не стала: уродливые мужчины оскорбляют мое чувство прекрасного.

Но когда я увидела его, все мысли разом вылетели из головы. Не надо переспрашивать, кого Вивьен имела в виду: это он, сразу ясно. Он выделялся в толпе, моментально приковывая взгляд. Как я не заметила этого мужчину раньше? Видимо, он только вошел.

Наверное, я застыла с раскрытым ртом, потому что Вивьен толкнула меня локтем:

— Не пялься!

Я поскорее отвернулась, пытаясь унять волнение. Незнакомец был молод, не больше двадцати пяти на вид, но держался так, будто главный здесь именно он. На него все оглядывались. Неудивительно, он был невозможно красив. Высокий, стройный, легкий… Черты лица тонкие, аристократичные, волосы светлые, почти белые, длинные локоны струятся на плечи, как расплавленное серебро. Нет, как платина. Будто слеплен из снега... В белом костюме, он отличался буквально от всех, сразу бросался в глаза. В ярком свете галереи незнакомец словно сиял, и людей тянуло к нему, как мотыльков на огонь. А он стоял, как будто никого не замечая, лишь изредка кивая.

— Он смотрит на тебя! — прошипела Вивьен, впиваясь пальцами в мой локоть.

Мои ноги превратились в желе, пришлось схватиться за Вивьен. Этот полубог? Смотрит на меня? На маленькую серую мышь?

— И вовсе ты не серая! — сердито зашептала Вивьен.

Черт, я сказала это вслух.

— Да обернись же!

Я украдкой кинула взгляд в сторону незнакомца.

И мгновенно заледенела. Его морозно-голубые глаза сияли на бледном лице, как топазы, излучали холод и отнимали волю. Он смотрел на меня, но как! Высокомерно, словно я букашка под ногами или муха, попавшая в его суп.

Я с трудом отвернулась, вся дрожа. Ах ты месье Спесивый!

«Хотя чего ты ожидала?» — одернула я себя. Ты начинающий журналист, фрилансер, внешность обычная, а волосы вообще неопределенного цвета. Мама  называла меня «солнышком», но папа постоянно шутил: она булочка, свежеиспеченная булочка. Мои волосы были непонятного желтого оттенка то ли спелой пшеницы, то ли яблока «золотой налив» — ни русые, ни рыжие. Вечное мое мучение — так сложно подобрать одежду, чтобы и смотрелась, и не подчеркивала этот дурацкий цвет. То же с аксессуарами. Из-за этой своей масти я чаще всего носила серое. Серая мышь, да. Неудивительно, что незнакомец так на меня посмотрел.

Я сердито вырвала свою руку у Вивьен. Зачем она показала мне его! А подруга и не заметила, что я разозлилась, — уже кому-то махала. Везде у нее знакомые!

— Это Жюль, фотограф из «Паризьен Ревью», подойду к нему, — сказала она и упорхнула. Я осталась одна среди неприветливой публики. Люди здоровались друг с другом, явно многие были завсегдатаями подобных мероприятий, гул десятков голосов висел в зале. Я заметила Натали Руайон, которая разговаривала с прилизанным латиноамериканцем и старой дамой в серебристом костюме и бриллиантах. Кивнула ей, но Натали меня не заметила. Чувствую себя совершенно чужой здесь…

Наверное, уже все гости собрались; гул голосов стал громче; в зале было душно, несмотря на работающие кондиционеры; кругом разговоры и смех; скоро должна начаться торжественная часть — речи, фуршет, аплодисменты…

Возьми себя в руки, Линда, сказала я себе строго. Ты здесь не просто гость, у тебя работа. Подняв висевший на шнурке диктофон, я нажала на запись и забормотала, стараясь не привлекать внимания окружающих:

— Крупное событие художественной жизни Парижа… известный арт-брокер Натали Руайон создает новую галерею «LegeArtis»… Галерея открывается выставкой молодого и очень талантливого художника Мишеля Жаро… Публике показаны работы последних трех лет… Среди гостей, — я обежала взглядом лица, выискивая знакомые по фотографиям из журналов и газет, — такие знаменитые галеристы, как Гарри Ларосян и Пьер Карден… вокруг мэтра, как всегда, толпа… известные коллекционеры… кстати, узнать, как зовут этого ледяного красавца, снежного принца…

— Элайя Вириэл, — произнес женский голос у меня за плечом. — Богатый коллекционер из Нью-Йорка.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась. 

Стоящая передо мной дама сильно отличалась от остальных. На фоне куце одетых парижанок она казалась настоящей леди. В первый момент я подумала, что ей за шестьдесят, потом — около сорока.  Сбивали с толку белые волосы — густые, здоровые, непонятно, то ли седые, то ли нет. Лицо гладкое, идеальный овал нежно-персикового цвета, как у юной девушки. Присмотревшись, я решила, что все-таки она стара — но как отлично сохранилась! А величественная, практически царственная осанка! Я невольно выпрямилась, стараясь сделать это незаметно.

Она все-таки заметила и слегка улыбнулась. Посмотрела на мой бейджик.

— Парижский «Artnetmagazine»? Какое совпадение. — Голос у нее был грудной, глубокий, бархатистый, как южная ночь. На ней был элегантный светло-серый костюм, серебрящийся в свете галогеновых ламп выставочного зала, и замшевые туфли на высоком каблуке. Легким, почти незаметным движением она достала из расшитого пайетками клатча визитку и протянула мне: — Меган Бохема, нью-йоркский офис. Позвоните мне после выставки, обсудим наше будущее сотрудничество.

Прямоугольник картона был прохладным на ощупь. «Леди Меган Бохема, Artnetmagazine, нью-йоркская редакция в Париже, главный редактор». Ого! Я оторвала взгляд от визитки. Гранд-дама задумчиво изучала меня.

— Скоро грянет буря, — загадочно произнесла она и отвернулась. Отходя, она бросила через плечо: — Держись от него подальше.

Не уверена, что расслышала правильно: в этот момент раздался громкий скрежещущий звук, сменившийся быстрым «раз-два-три» — проверяли микрофон. Натали Руайон перед объективом нацеленной на нее телекамеры начала торжественную часть. Прямо под моим портретом! О нет, почему именно там! Почему нельзя было выбрать другую картину! Надо попросить Мишеля… кстати, где мой художник? Так надолго оставил меня, на него не похоже. По идее, сейчас он должен стоять рядом с Натали — ведь это его вечер.

Мадам Руайон уже говорила:

— Мадам и месье, я рада приветствовать вас в новом чертоге искусства…

На меня пахнуло свежестью, запах ландышей защекотал ноздри, волосы приподнялись, словно от легкого летнего ветра. Удивленная, я обернулась. И замерла, как под гипнозом. Он шел ко мне. Верней, Мишель проталкивался ко мне сквозь публику, образующую круг возле мадам Руайон, а следом плавно, как лесной олень, шагал Элайя Вириэл. Люди расступались перед ним, словно боялись дотронуться, задеть эту небесную красоту.

Мишель положил ладонь мне на плечо, привлекая внимание. Что? А, же я не отвожу взгляда от него, даже не заметила, как Мишель приблизился вплотную. Духота стала невыносимой, я задыхалась, горло пересохло.

— Эй, малышка! Позволь тебя познакомить, это мистер Вириэл из Нью-Йорка. Коллекционер. Захотел посмотреть, с кого я писал портрет. Ты меня слышишь, Линда?

— Что? Да, конечно. На меня и так все из-за него пялятся… Что?

Мистер Вириэл слегка поклонился. Его льдисто-голубые глаза встретились с моими, и я словно погрузилась в прохладную воду в жаркий день. Это было неописуемо! Духота переполненного зала, толпа чуждых мне людей, громкий голос Натали, вещающей в микрофон, страх, неловкость — все отступило, остались только мы вдвоем, я и он. Я всей грудью вдохнула исходящий от него аромат полевых цветов, от восторга закружилась голова.

— Приятно познакомиться, — сказал он. — Зовите меня Элайя.

Голос был чарующий, скрипки и колокольчики, небесная музыка. По-французски он говорил совершенно без акцента, будто родился и вырос в Париже. В нем, во всем его облике было что-то неземное, нечеловеческое, как будто под маской богатого коллекционера из Нью-Йорка скрывался ангел. Льдистый ангел с холодных небес.

Я с трудом заставила себя ответить.

— Линда. Линда Митчелл.

— Вы не француженка? — Элайя поднял светлую бровь.

— Папа американец, — смущенно пробормотала я, с усилием отводя взгляд от его удивительного лица. Так и тянуло снова посмотреть ему в глаза, окунуться в глубокую голубую прохладу… чтобы удержаться, я стала рассматривать маленькую брошку на лацкане белого пиджака красавца-коллекционера. Похоже на клубный значок — крохотная птичка колибри, блестит и переливается в ярком свете, вся из мельчайших желтых топазов и изумрудов, с сапфировой капелькой-глазком и золотым клювом.   

Сквозь окутавшую меня тишину, в которой звучал только голос Элайи, пробились слова мадам Руайон. Она упомянула Мишеля.

— Пора идти, детка, — Мишель потянул меня за собой. — Пойдем, я тебя представлю.

— Пожалуйста, не заставляй меня! — выдохнула я, выдергивая руку. — Не сейчас…

— Вот он, герой сегодняшней встречи! — громко проговорила Натали. Стоящий возле камеры помощник оператора перевел прожектор с мадам Руайон на художника. Гости уже нетерпеливо оборачивались, а Мишель бросился навстречу камерам и свету. Он жаждал славы, успеха — и купался во внимании, наслаждался каждым мигом своего триумфа. У него брали интервью, его обсуждали, к нему обращались коллекционеры, парижские галеристы интересовались его творческими планами. Вот это настоящее признание! Мишель так долго ждал! Я гордилась им.

Мы с мистером Вириэлом остались вдвоем за спинами гостей. Вокруг никого не было. Осознав это, я стала нервно накручивать на палец шнурок диктофона. Элайя стоял совсем рядом, я вдыхала исходящий от него тонкий аромат полевых цветов.

Он продолжал пытливо смотреть на меня, не говоря ни слова. Теперь это был другой взгляд, совсем не такой, как вначале. Больше не было высокомерия в этих небесно-голубых глазах, так ярко выделявшихся на мраморно-бледном лице, там светился интерес исследователя, увидевшего редкую бабочку.

Я заставила себя отвернуться. Все-таки он нереальный. Не сдержавшись, украдкой бросила на Элайю еще один взгляд. Высокий и очень стройный. Юный и прекрасный.

Мы стояли у стены, за спинами у всех, и молчали. Мне хотелось спросить, где он так научился говорить по-французски, но я не решалась заговорить первой. Мистер Вириэл перевел взгляд на происходящее перед портретом, как мне показалось, с некоторым смущением. Тоже не знает, о чем спросить? Он хотел посмотреть на девушку, послужившую моделью к портрету, — вот, посмотрел, может идти себе. Почему он еще стоит возле меня? 

И тут меня осенило. Хороший выход из неловкого положения! Я включила диктофон и протянула его мистеру Вириэлу:

— Скажите пару слов о выставке для нашего издания.

— Вы составляли каталог к выставке?

— Да, но откуда?.. — я сбилась с мысли. Впрочем, он знает мое имя, каталог подписан… ничего удивительного.

— Как вам нравится выставка? Собираетесь купить какую-нибудь картину?

— Ваш портрет, — любезно улыбнулся Элайя.

— Как мишень для дартса?

Это выскочило неожиданно, и его светлые брови поднялись. Не сдержавшись, я прыснула: мне таки удалось пробить эту ледяную броню!

Мадам Руайон передала микрофон Мишелю, и я посмотрела туда. Мой художник раскраснелся еще больше, каждому было видно, как он возбужден. А Мишель даже не пытался скрыть свои чувства.

— Друзья! — звучно начал он — и отдал микрофон: — Не надо, я так. Друзья! — взволнованно повторил он, и его было отлично слышно повсюду. Все внимание зала теперь сосредоточилось на Мишеле.  — Я безмерно рад видеть вас здесь…

Я никак не могла сосредоточиться на его словах, потому что, даже не глядя, ощущала присутствие Элайи. Он стоял в полушаге от меня, и кожу словно покалывало ледяными иголочками от его близости. Несмотря на жару и духоту в зале, я чувствовала приятную прохладу летнего вечера, вдыхала аромат полевых цветов. А на улице только начало апреля, скоро Пасха! Нет, его просто не может быть. И рядом с ним я все воспринимаю иначе. Краски ярче, линии четче… чувства сильнее. Мое сердце билось в груди, как пойманная птица.

Новые слова Мишеля заставили меня переключиться.

— …Без нее не было бы этих картин! — он протянул ко мне руку. — Позвольте вам представить мою музу, мою нежную, восхитительную Линду!

О боже, только не это!

Я обернулась, ища, куда бы спрятаться, — но помощник оператора уже направил на меня прожектор, слепя ярким светом. Под любопытными взглядами десятков глаз я направилась к Мишелю на негнущихся ногах. Мадам Руайон захлопала, аплодисменты подхватили и другие гости. Только бы не споткнуться!

Я подошла к Мишелю и обернулась к публике. Сколько лиц! И объединяет их одно — сконцентрированное на мне внимание. Любопытство многих обыденно, ведь это мероприятие для них лишь одно из множества, но для меня оно было первым! Теплая рука Мишеля легла на плечо — сразу стало легче. Я невольно прижалась к нему спиной, ощущая жар его тела. И необъяснимая тревога охватила меня. Я подняла взгляд на его красное, взволнованное лицо. Никогда прежде я не видела его таким. Неужели это выставка так разволновала его?

Крепко обняв меня, Мишель закричал в голос:

— Друзья! Я хочу вам рассказать! Я долго скрывал это даже от самого себя, но теперь понял.

Я ощутила, что он дрожит, как в ознобе. При этом он весь горел, рядом с ним стало невыносимо жарко, мне захотелось отодвинуться. Но Мишель, словно понял, что я хочу сделать, и крепче прижал меня к себе.

— Друзья! — снова закричал он, и голос его на миг сорвался. Гости зашевелились, переглядываясь. Происходило что-то странное, непривычное, скука на лицах сменилась искренним любопытством, даже каким-то жадным. Журналисты включили диктофоны. Мне захотелось остановить все это, увести отсюда Мишеля, дать ему успокоиться, чтобы он не наговорил лишнего, за что ему будет стыдно. Я подняла голову, чтобы сказать ему это, — и поразилась тому, как он выглядел. Он совсем не походил на моего Мишеля, которого я всегда знала! Его лихорадило, волосы встали дыбом, словно наэлектризованные, глаза горели, губы дрожали.

— Слушайте все! Видите эту маленькую речную нимфу, это волшебное существо, мою маленькую Линду? Она вдохновляла меня все эти полгода, и большая часть картин, которые вы здесь видите, — они написаны за время нашего знакомства. Она дала мне новые силы, она усилила мой талант! И я хочу сказать это здесь и сейчас, хочу, чтобы все знали!

Он посмотрел на меня, и мне на миг стало страшно. Я поняла, что он сейчас скажет, но мне абсолютно не хотелось это слышать — здесь и сейчас, в такой обстановке. Среди этих богатых коллекционеров, в действительности равнодушных к моему талантливому другу. Среди жадных до сенсации журналистов, которые впоследствии раздуют его слова в историю для скучающей публики. Не то чтобы я не ждала этих слов, но любовь происходит между двумя, и все эти люди — лишние, они посторонние, их не должно быть рядом в такой момент!

В замешательстве я отвела взгляд и увидела мистера Вириэла. Элайя по-прежнему стоял у стены, уставившись на нас обоих. Его ярко-голубые глаза больше не были холодными, ледяными. Нет, в них пылал непонятный мне синий огонь, лед плавился, излучая холод, а тонкие аристократические губы кривились в усмешке. В паре шагов от него стояла леди Меган с очень похожей на нее девушкой. Волосы девушки были такими же белоснежными, как у Меган или Элайи. Они обе тоже улыбались.

Они смеются над моим Мишелем! Над бедным, обезумевшим от восторга, опьяненным славой художником.

Виновника торжества уже трясло. Словно не в силах сопротивляться разрывающей его силе, Мишель раскинул руки, отпустив меня, и закричал:

— Я люблю ее! Больше жизни, больше славы, больше искусства! Мою Лин…

Голос художника сорвался. Мишель захрипел, закашлялся, сгибаясь. Я подхватила его, обняла. Мишель посмотрел на меня, в глазах застыло огромное изумление.

— Я люблю тебя, детка… — прошептал он. Я почувствовала, как горячая волна от него прошла сквозь меня и распространилась на весь зал. Они все стояли вокруг нас, глазея, еще не понимая, что произошло непоправимое. А я видела, как ясные глаза Мишеля подернулись дымкой и начали гаснуть. Его дыхание сбилось, он разом отяжелел.

И тут это произошло. Над головой Мишеля поднялся, расцветая, призрачный цветок. Темная лилия. Цветок раскрылся, из него вырвался, расходясь во все стороны, свет, тут же жадно поглощенный лампами галереи.

И с этим светом Мишель упал мне на руки бездыханный. Я закричала, сгибаясь под его весом, опустила тело на пол и опустилась на колени рядом, тряся его:

— Нет, Мишель, нет! Не надо! Только не так! Только не это! Пожалуйста, только не опять!!!

Рыдания комом встали в горле, я трясла Мишеля, с лица которого разом исчезли все краски. Я обхватила его голову и прижала к груди. Только не опять, пожалуйста, только не темная лилия!

Все вокруг подернулось пеленой. Я плохо помню, как гробовая тишина в зале сменилась криками. Защелкали вспышки фотоаппаратов, и в тот момент я ненавидела всех коллег журналистов. Меня оттащили. Оператор телевидения надвинул камеру на раскинувшееся на белом мраморном полу тело Мишеля — желтая рубашка, разноцветная жилетка и восковое лицо с навек закрытыми глазами. А потом его скрыли от меня набежавшие охранники. Последнее, что я запомнила, — огромные растерянные глаза Натали Руайон  и странная улыбка леди Меган. Подбежала Вивьен и вывела меня.  

Продолжение можно прямо сейчас прочесть здесь:

 http://feisovet.ru/магазин/Темная-лилия-Сияющий-Ольга-Жакова