Прощальный пролог
22 июня.ИмМоглоБыть25
Сезон сливовых дождей в префектуре Токио
Двадцать второе июня, может означать только одно – Хомо снова придет. Он не пропустил ни одну из наших встреч, каждый месяц, ровно семь лет подряд, в одном и том же месте, в одно и то же время мы встречаемся, чтобы не опоздать попрощаться.
Как всегда, она поднимется пешком на сорок второй этаж где живу только я, остановится у панорамного окна в конце коридора, а затем плюнет через левое плечо и постучит по бонсаю, который купил специально для этой причуды. Каждый раз, наблюдать за ее желанием казаться суеверным японцем с нескрываемыми западными привычками и четверкой запасных сигарет в кармане, менее смешно не становится.
Примечание: В Японии распространена боязнь чисел. Например, «4» созвучно со словом «смерть», а «42» — «к смерти». Во многих зданиях просто не существует этажей/палат/квартир с данными номерами, а если такие есть – их судорожно избегают как только могут.
Перед тем как зайти... Знаете, честно сказать, мне не известно кто это – женщина или мужнина. Я придумал для нее имя – Хомо от слова «человек», кроме настолько очевидного факта мне не известно ничего, а большее знать просто не позволено. Мы даже не знакомы в какой-то мере. Как же назвать наши отношения?
Она знает где я живу, что лежит в моем холодильнике на самой нижней полке, какую начинку в онигири предпочитаю, любимую пластинку, а я... С ума схожу от: неизменного в любую погоду плаща в пол, скрывающего тело от шеи до щиколоток; невидимых под ним, но громких каблуков; и маски с узорами существ жутких даже для азиатской мифологии.
Мне пришлось научится рисовать, чтобы опубликовать рисунок маски во всех своих книгах и статьях, но либо Хомо заплатила целой планете за молчание, либо я придумал друга, еще и немого. Благо он оставляет после себя запредельно черствые слова на блокнотах, которых было ровно восемьдесят пять, как и наших встреч, где каждая страница изнутри помечена этой ужасной, жуткой, зато реальной фразой: «Мне пора»
«Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора» «Мне пора»...
Я говорю с ней. Она пишет для себя.
И только однажды Хомо была по-настоящему со мной. В день нашей первой встречи, когда я набулькался под мухомором прямо на детской площадке. Да так, что схватил первого встречного за ногу и выплакал в нее все свое несчастье вместе с соплями. Я шептал колену с запахом местной бани, как в тринадцати издательствах меня назвали бездарным, о том, как мне не хватает смелости на жизнь, и насколько страшно писать, будучи обычным. Я даже был готов бросить Миму – сонливого копибару, и вдохнуть на полные легкие всю тяжесть реки Синано.
На следующий день соседи говорили, что слышали, как какой-то полоумный (моя первая главная роль в квартирных сплетнях) кричал, к тому же на английском: «Мечта! Писатель! Так хочу». Кто-то даже сказал, как он (я) ползал вокруг фонаря. Повезло, что было запредельно темно. Наверное...
Сомневаюсь, потому что в ту ночь лицо Хомо было открыто первый и последний раз, но в итоге в памяти осталась только грязная от рвоты бумажка с его первыми словами для меня: «Мечты достаточно, чтобы стать автором моей книги. До встречи!».
В этом году я издал седьмой роман, каждый из них был бестселлером, но все еще продолжаю ждать именно его историю, ее жизнь на бумаге, где автором судьбы буду Я.
Так вот! Прошу прощения, выбранная вами книга совсем не обо мне. Я здесь, чтобы рассказать конец и снова не свой.
Перед тем как зайти, вернемся к началу, она открывает панорамное окно в коридоре, на котором раньше висел замок для безопасности. Высунь ногу вперед, и ты пропасть Токио, сделай шаг – туман на миг застывший над асфальтом, потом тяжелеешь, сомневаешься, а поздно! Ты просто грязный дождь и оседаешь в бурной луже.
Но действия Хомо освобождают меня от печальных фантазий. Она набрасывает на бонсаю край плаща, скидывает маску и достает сигарету, дым которой я никогда не вижу, как и ее взгляд на вечерний Токио. Голова в капюшоне запрокидывается, легкая ткань развивается от потока ворвавшегося в здание ветра или тревоги. Он неизменно смотрит в место, где каждый месяц виднеется полная Луна и дрожит. Нам становится холодно, но каждому по-своему.
Сегодня все должно быть так же. Я открою дверь, когда Хомо протрет перчаткой лицо и снова наденет маску, затем скажу, опустив взгляд вниз: «Сумимасем, Хомо-сама », а она на три счета попытается повторить одзиги. После, наконец-то войдет и положит на подоконник запечатанную в огромном конверте пачку бумаг – главы для будущей книги. Я храню их в отдельном шкафу и ни за что не читаю, одновременно избегая и ожидая конца, хоть иногда и задаюсь вопросом: «Возможно я храню тысячи пустых бумаг? Или вовсе... наркотики?».
Она садится, действительно как туман, на бархатный пуфик, чтобы неподвижно ждать конца, закинув ногу на ногу. Как и всегда, сегодня должно быть так же. Я так же приготовил ужин, который потом станет бэнто на вынос. Однажды главы закончатся, но она вернется, чтобы отдать пустой контейнер и, возможно, даже попросит добавки.
Должно быть так же!!! Но я стою у глазка, а в коридоре ни-ко-го. Пройдет десять минут, двадцать, пол часа, два часа. Уже три утра. Она всегда приходит в одно и тоже время, чтобы вовремя уйти. Кажется, я ничего не вижу правым глазом. Вот-вот и отекшие ноги, о которых еще не подозреваю, уложат тело на ковер. Стоит дверям лифта открыться, как прилив возбуждения удерживает его, освещая темный проход.
В коридор врывается черная тень. Я не шутил, когда говорил, что ослеп. Она идет быстро, звук похож на знакомый каблук, но разве Хомо задела бы так небрежно бонсаю? Я растираю глаза, напрягая все свое мужество в зрачках.
— Хомо-сан, это вы?
Как глупо, будто мне кто-то ответит. Стало тише, чем было, правда, эта тишина громче, чем когда-либо. И вообще, разве мысли человека могут перестать звучать? Я уже не против сойти с ума, но все еще не готов стать безумным.
Слава богу что-то поставили под дверь. И, о боже, каблуки начали выбивать ритм быстрее нового таланта моего организма – сердечной тахикардии. Почему ты убегаешь?
«Стой»!
— Стойте.
«Остановись»!
— Постойте!
Я закричал искренне, будто только родился. В миг все и всё потеряло форму важности по сравнению с будущем, пробравшимся иглами в глотку. Я вылетаю за дверь, не умея летать. Она пробегает лифт, ступеньки. Прошу, скажи, что умеешь летать. Все заканчивается так же, как и начиналось – я снова ползу на коленях за ней. А что впереди?
— Эпилог! Вы обещали мне один ответ.
В Токио почти нет пыли – факт вызывающий интерес у самых дотошных туристов. Но в моменты важнейших потерь, можно заметить в воздухе крупинки, они замедляются и увеличиваются в разы, пока я становлюсь их размера, приобретая тотальную не важность.
Луна сегодня красивая! Как спецэффект к последнему акту, она приукрашивает драмой простой поворот его головы. Я разочаровался, Хомо оставила душу неподвижной. Так было всегда и я знал правду, тогда от чего настолько больно?
Она обещала один ответ, когда придет конец. Всё начиналось с договора: я не должен узнать, как выглядит Хомо и не пытаться что-либо о нем разузнать, взамен получаю всего один ответ, кота в мешке или настоящий клад, плюс ежемесячную немую компанию на час. За семь лет я постарел, так и не став красивым взрослым. Мне хочется винить в этом единственный вопрос:
— Ты хоть понимаешь японский?
Я резко помолодел, настолько стало легче.
Вместо молниеносного ответа, на который я рассчитывал, Хомо лениво запрокидывает голову через плечо, прикрывая ладонью маску, где-то в районе рта, ей богу насмехается. Я тоже нервно улыбаюсь, пока ее рука не начинает указывать в сторону окна, будто отвечая на ранее не произнесенный вслух вопрос: «А что впереди?». Да, знаю – там только окно.
Можно я не буду описывать что произошло дальше? Пытаюсь уберечь себя, но чувствую от вас астральный пинок с посланием: «Нет, ты чего»? И это, наверное, еще очень мягко.
Хомо пересек черту навстречу к пропасти, туману и дождю. Я может и встал с колен, сорвался за ним, но мне все еще не хватает смелости на жизнь. Я останавливаюсь у оконной рамы, впиваясь в нее мертвой хваткой и ели-ели опускаю лицо.
Мне хочется зажмурить глаза, но свободная птица без крыльев падает вниз лицом вверх. Вдруг он смотрит на меня, не на небо? Разве в таком случае возможно отвести свой взгляд? Мне стыдно, но я думал об этом меньше, чем о том, насколько страшно случайно оступиться.
Причем наивысшую точку страха я испытываю, когда Хомо запускает в своем обреченном полете два бумажных самолетика. Ночной город превращается в черную дыру, я сомневаюсь, я боюсь, но я люблю, а значит готов поверить, что могу хоть раз не сожалеть. Когда туловище вырывается наружу, и я начинаю борьбу с воздухом за самолетик, рождается новые чувства – благодарность и жажда к жизни.
Со временем я восприму поступок Хомо как проявление заботы, в виде ограждения меня от просмотра его столкновения с дном, а сейчас я безгранично задыхаюсь на полу с зажатым в кулаке бумажным самолетиком. Лишь одним! Внутри него несколько чернильных букв, от которых слизистая глаз расстраивается:
«Hon wa haiiro no sōtei o motte iru hitsuyō ga arimasu».
«У книги должен быть серый переплет».
Я сажусь лицом к незапертому окну, свесив голые ноги. Хомо больше не придет. Мне не известно, что делать дальше. Я потерялся. Не помню как ходить...
«Шум всегда был в ушах? Где мои уши»?
Когда я зачем-то вспомнил свое имя, Токио уже опустилось под Солнце. В мыслях прокрутилось все детство, подростковый период и молодость.
«Почему окно открыто? Что я здесь делаю? Почему не в квартире? Что за помятая бумажка в руках? Голова трещит», — я выбрасываю его вниз и закрываю окно, направляясь домой.
Проходя мимо лифта замечаю еще одну бумажку: «Какой идиот здесь намусорил? Нет... похоже на оригами. Точно – самолет F-15».
Я поднимаю его, пакет под входной дверью и сразу вваливаюсь домой. Пройдут сутки, после того, как я проснусь с все еще пустой головой. Открою пакет, увижу детский контейнер с пресным, разваренным рисом, подозрительно посмотрю на самолетик. И вот тогда мое тело пробьет дрожь:
«Isoide, o bentō ga tsumetaku naru».
«Поторопись, твой бэнто остынет».
– Хомо!
Господи, мой Хомо и слезы не знают берегов. Я забиваю щеки рисом, открывая последний конверт, с заключительной главой. К его дну приклеилась картонка – фотография, подписанная почерком Хомо и запредельным множеством эмоциональных слов:
«Кай, я ультра много раз заканчивал перечитывать подслушанные тобой судьбы. Это было мило с твоей стороны придумать себе мечту, которая должна помочь осуществить мою, но теперь кроме сожаления я не чувствую ничего. Если бы сейчас ты мог хотя бы просто быть... Быть рядом, то знал – оказывается мечты на самом деле ограничены, как и время для их осуществления. Свою я отдал другому. Его зовут Акутагава Сьори, самый порядочный и японский человек. Мне жаль, что я стал для него плохим другом. Именно он напишет одновременно ВСЕХ и только НАШУ книгу.
Думаю, я бы ревновал напечатанную версию тебя к каждому, кто решит взять с полки магазина невзрачную мертвую древесину в сером переплете. Ты же не ответишь им взаимностью, понимая, что эти люди родились на шарике, разбившем твой любимый Солу? Как и мы, но... Именно эти люди смогут сдать нам в аренду узкую комнатушку с одноместной кроватью, где-то на окраине собственных мыслей, а потом и памяти, надеюсь. В них мы разделим нашу вечность, в них мы сможем быть вместе даже на Земле.
Не ожидай от меня мастерства Елизаветы, ведь эта книга далека от жанра фантастики и будет переписана не только мной, но она для тебя, как и мои мысли. Я должен был сказать намного раньше. Стоило кричать каждый день:
Мои мысли для тебя.
Я сожалею.
С
О
Ж
А
Л
Е
Ю
Утра сильно сожалею. Жаль, что чувство вины не способно изменить прошлое. Думаю, я бы мог добежать к тебе тогда. Я уверен, что мог любить тебя намного громче.
Мои прятки походят к концу. Я выиграл! Никогда не прощай! До встречи на Луне»!
Его рис закончился. ОН закончился. Я закончился?
Кто-то стучит в дверь:
– Мистер, откройте! Это полиция.
Я обязательно открою, скажу, что ничего не слышал и два дня не выходил из дома, работая. Они покажут фотографию умершего, а я отвернусь, сделав вид, что вот-вот вырву, потому что я ни за что не нарушу наш договор. Покойся с миром, Хомо-сан. Надеюсь, ты уже на Луне.
Посвящаешься в̶с̶е̶м̶, к̶т̶о̶ ̶к̶о̶г̶д̶а̶-̶л̶и̶б̶о̶ ̶в̶р̶а̶л̶ каждому!