Rêve

Морем, несомненно, дышат.

Вероника - мягкий перламутровый шелк, легкие воздушные кружева, помада темно-сливового цвета аккурат по контурам, ледяной надменный взгляд и вздернутый кверху нос, преступно манящая элегантность движений, идеально уложенные смолянные волосы с медными отливами индиго, переливающимися водопадами спадающие на хрупкие плечи, тяжелый сладкий запах парфюма и дороговизны, блестящие бездонными омутами угольки-глаза, уверенность и стойкость при взгляде в лицо опасности. Вероника невероятно сильная, до чертиков смелая, притягивает магнетическими движениями, насмехается над завистливыми, восхищенными и ненавистными взглядами в свою сторону, довольствуясь приятной тяжестью позолоченной короны над головой, украшенной, наверняка, огненными пестрыми рубинами, прозрачными переливающимися алмазами, зелеными яблочными изумрудами, небесно-голубыми хрупкими топазами и мириадами мерцающих звезд. Вероника - дорожайший экспонат музея, когда-то названного «Ривердейлом», идеальная, безупречная, из смешания твердых стали и бриллиантов, особый экземпляр в коллекции, местная достопримечательность, от которой напрочь сносит крышу, потому что быть настолько безупречной - просто преступление. Но у любого совершенного творения кудесницы судьбы есть своя Ахилесова пята. У Вероники она называется

Элизабет Купер.

Если от любопытства попробовать сосчитать суммарно все то, что испытывает Лодж во время коротких безобидных обменов взглядами с Элизабет, можно захлебнуться от нестерпимых потоков боли, нарочито поражающих сразу в сердце, бъющих ледяным ключом меткой стрелой поглубже, навылет, и никогда уже не откачаешь, этот яд - он везде. И если вспоминать законы природы о том незначительном времени жизни после остановившегося охладевшего ледяной скульптурой навсегда сердца, Веронику из этого списка можно смело вычеркнуть, заштриховать иссиня-черными чернилами как можно неразборчивей, размывая невидимо-прозрачной окрашивающейся туманной цветущей пропастью в индиго слезой, прокатившейся незримой влажной дорожкой по щеке, потому что с Лодж не работает ни один закон физики, ни один закон природы - для нее есть проверка на прочность похуже, и то уже давно не проверка - пытка.

Идеальная девочка Купер, не сладкая - приторная, и кто бы дал необходимый, почти как кислород, отрезвляющий глоток воды, потому что от такого количества сладкого у Вероники вскоре либо разовьется губящий диабет, либо не менее отравляющая зависимость, но от такой приторности почему-то совсем не тошнит, наоборот, затягивает и увлекает, как штормовое море накрывающими с головой волнами, нещадно сбивающими с ног. И всем до лампочки, что, прожигая в ней плешь своим влюбленно-холодным химически-кислотным взглядом, она начала испытывать ломку. Элизабет хуже наркотиков, и если от последних есть по крайней мере призрачные шансы на спасение, с Элизабет такой номер не пройдет - на выколотой в графике, без точки возврата, один поцелуй, и в графе напротив можно написать то устрашающее не жилец.

И кто бы мог остановить Веронику в тот злополучный день, обведенный красным на календаре, как самый мучительно-прекрасный, когда губы потянулись навстречу ее губам, а ванильно-персиковый кремово-нежный вкус впечатался под кожу, поразив обжигающей лихорадкой, а губы саднило от недостатка ее губ снова и снова, изо дня в день, выбивая кислород из легких, заполняя все пустое пространство после лишь приторным нежно-розовым - любимым у Купер.

вдох - выдох

не получается,
Лодж продолжает тонуть.

Ее взгляд - солнечный свет, полосующий поблескивающими на бархатной коже длинными дорожками, нескончаемый, вспышками и бликами слепящий, бесконечно едкий и такой яркий, что в глазах рьяно пляшут радужные окружности, подрагивая, почти как в старом сломанном телевизоре, ядовитой кислотной рябью ослепляя настолько, чтобы забыться без шанса на спасение, замуровывая себя под километрами океана боли, без единого глотка воздуха, добивая себя сумбурными мыслями о том дне, ставшем точкой отсчета до этого приторного безумия, феирверками вспыхнувшего в груди, все взрывая и взрывая, в конце концов выжигая из Вероники жизнь. Волосы Элизабет - солнечные лучи, кремово-нежные, цвета слоновой кости и топленого молока, собранные в идеальный конский хвост, развивающийся запутывающимися прядками на ветру, и Вероника давно умерла от зависти к тому ветру, что своими незримыми руками может пропускать их сквозь пальцы, ощущать цветочный аромат жасмина, сахарного меда и легких ноток корицы, не подвергаясь опасности стать предметом насмешек или выкинутой игрушкой, как она сама, ведь Элизабет, кажется, наигралась, предав их клятву, когда отдала всю себя везунчику Джагхеду Джонсу, которому остается разве что завидовать день ото дня все сильнее. А за­пах Элизабет - легкие нотки цит­ру­са, сол­нечное бе­зумие, и за­пахом этим хотелось бы ды­шать, но пульсирующая колючими иголками боль в гру­ди шеп­чет и щемит: да­вай же, будь пра­виль­ной, бла­гора­зум­ной, не поддавайся, глупышка. Но львиная доля Лодж сопротивляется, вырывая счастливый билет на путевку без последней станции, выкрикивая погромче то химическое, токсичное сгинь, но боль, почему-то, не ухо­дит, скре­бёт­ся как разьяренная кошка изнутри, выцарапывая себе путь на свободу, че­шет сливовые протоки измученных ве­н, кромсает и взрывает, наполняя нестерпимым горьким ядом с противнейшим отголоском кислого лимонного послевкусия, а Вероника просто

улыбается.

И никакие парни не встанут между нами - фраза, как давний сон из беззаботного детства, забытая и такая сладкая, всплывающая в воздушных облаках ее тайных мечтаний, спутанных в клубок из звезд, бриллиантовых мерцающих кусочков капель слез и нитей созвездий, сломанных и уже никогда не собранных обратно. Эти мысли уже не собрать в созвездия, от правды не сбежать. И Купер - она как выдуманный в помутненном болезнью сознании образ, совершенно идеальный, точно бумажная подделка, совсем не такой, как Вероника. Вероника живая, вовсе не кукла, что можно выбросить, вдоволь наигравшись, не бесполезная хрустальная безделушка - практически винтажный антиквариат, ни дать ни взять.

Элизабет - привычка.

Убийственная привычка.

И если человека можно сравнить с соленым бушующим морем, пропитанным сырыми освежающими запахами спокойствия, легкого одурманивающего умиротворения и резко вспыхивающего тяжкого шторма, то Элизабет - море. Прекрасное, ледяное, так незаметно рьяно заполнившее ее легкие до предела, без единого промаха и пробела - настежь, под самые корни. И эта бархатная едва мерцающая на играющихся лучах солнца снежная ко­жа - адская смесь из бусин перламутровых жем­чу­жин, ребристых, практически фарфоровых ра­кушек, однажды рассыпающихся на песчинки, взбитой клубами, барашками-облачками пе­ны, сравнимой разве что с воздушныими сливками. И бушующий океан за бортом, он притягивает, и чувства Элизабет - спички, искрами рьяно восставшее пламя, потухающее в считанные секунды, не успевая загореться, и понимаешь, что кто-то из вас нереален, вылеплен из пластилиновой глины, и остается, разве что, обжечь, не разрушив, а может, стоит лишь с прыгнуть с борта, встречая израненной кожей ледяные потоки волн, ошпаривающие и ударяющие невыносимо больно, наотмашь.

И как велика эта дикая горькая несправедливость, целовать губы Арчи, отгоняя преступно рвущиеся в голову мысли, спрятанные издавна где-то на затворках памяти, на всякий случай, снова грезить мыслями о Элизабет, чувствуя себя паршивой дрянью, очередной подстилкой Арчи, подсчитывая, насколько протерты его губы от поцелуев других девушек, и понимать, что прямо до дыр.Понимать, что невкусно, горчит, слишком приправлено ложью, невыносимо душит, и кислород в легких осушен до дна, разрастаясь саднящей обжигающей пустыней, терзает и сушит, и заполнить снова может лишь Элизабет, и пусть не кислородом - взбитой кудрявой пеной.

Не впервой.

Зашторивает глаза тяжелыми свинцовыми веками, проваливаясь в бездонное сонмище сна, пропасть из непроглядной тьмы и по-детски наивных фантазий, вновь почувствовав себя Королевой. И, не успев сосчитать до двух, корчится от боли, проклиная оглушающий в теплой ласкающей тишине противно-резкий звонок в дверь - серьезно, в такой поздний час?

Сон не отпускает до последнего, тяжелым налетом обволакивая каждую клеточку тела, вновь опуская ее свинцовые веки, но только ей стоит увидеть на пороге заплаканную Элизабет, прикрывающую маленькими ладошками просто кукольное - совершенно Барби - лицо, сон отпускает мгновенно, и девушку окатывает ледяной водой, взбодряя похлеще горького густого наваристого кофе.

- Бетти? - с обьяснимым недоумением спрашивает Ви - так ее ласково называет Элизабет, и такое прозвище ей воистину нравится, лишь бы только слышать этот сладкий хрустальный голос совершенно хрупкой фарфоровой Купер - и когда она видит искусную, изящную улыбку на ее лице, шедевр, произведение искусства покрасивше картин самого Да Винчи, когда отмечает, что тушь на кукольных глазах приторной Элизабет не размазана, а настроение не источает ни капли боли, внутри Вероники разжигается опаляющим горячим пламенем просто детское космическое любопытство, а недоумение отражается на приоткрытых в немом вопросе губах. И хоть поначалу взгяд ее жалкий, затравленный, точно у загнанного в ловушку зверька - на самом-то деле от правды не далеко ушло - Ви пытается выключить внутри себя панику, да только выходит пока плохо, актриса из нее не самая лучшая.

- Привет, Ви. - Без грамма присущей неловкости и скованности, чеканит Бетс, медленно-медленно, точно в замедленной сьемке облизывает пересохшие губы, невинно хлопая огромными изумрудами блестящими глазками, уверенно переступает порог, довольствуясь ступором Лодж, пока у последней в душе происходят испепеляющие взрывы, связывающие внутренности в ноющий тугой узел, а щеки вдруг вспыхивают розами цветущим пунцовым от взявшегося из пустоты смущения, родившегося на почве, несомненно, этого изумрудного завораживающего взгляда Бетс.

Шустро проскользнув мимо хозяйки, оставив после себя убаюкивающий запах теп­ла с примесью отрезвляющей со­лёной во­ды и терпких ноток яркого солнечного света, вынуждающего невольно пощуриться, девушка поднимается по лестнице, одним движением пальца поманив за собой Лодж, и та вдруг совсем забывается, не хочет опомниться, проваливается глубже в эту сказку, наслаждаясь единственной обнадеживающей возможностью, поверив в безупречно сыгранную сценку без единого вопроса. В гла­зах у Вероники под­ни­ма­ет­ся ввысь тлеющий теплыми консервированными персиковыми оттенками рас­свет - прямо как губы Купер, она вызубрила этот сладостный вкус еще там, в спортивном зале школы, рисуя маслом на холсте своей неидеальной жизни эту сцену перед стервой Лисичкой Шер, но пока даже не думая о грядущих огромным цунами последствиях, сопровождаемых сгущающимися на небе могучими черными клубами кудрявых туч, мерцающих полосующими разрезами серебра ярких вспышек молний, грохочущего по округе яростного грома, болезненно ударяющего по ушам барабанящим эхом. С того момента можно было услышать шум грядущего шторма. Он бушевал и разрушал...

внутри Вероники.

Элизабет - она словно воп­ло­ща­юще­еся ле­то, яркое, слепящее, и слишком обжигает своим светом, превращая Лодж в серебристый пепел, как и положено в этой печальной истории.

Она слу­ша­ет ревущий в ушах морской ве­тер, пробирающийся прямо под кору головного мозга, тот сквозит ледяным дыханием в области сердца, волнами захлестывая каждую клеточку, забирается острыми как заточенная бритва когтями под кожу, точно дикий зверь, промораживает насквозь, превращая в новую скульптуру из льда, и убивает в ней все живое, но Лодж не сопротивляется, просто

улыбается.

Элизабет - легкий успокаивающий бриз и срывающий крышу ледяной шторм в одном красивом флаконе, нарочито упакованном в подарочную красивую обертку, и она как прыжок с обрыва - совершенно непредсказуемая, болезненно-манящая и скрывает в себе столько неизвестности, что грех не поддасться.

Элизабет - её личное мо­ре, и мо­рем, ко­неч­но же, ды­шат. Дышат, живут... В ее случае, окунаются с головой под ледяным течением, слушая беспокойный шторм, открывая глаза, чтобы увидеть сплошь размытый голубой, выбивающий из легких последний глоток воздуха, и улыбнуться перед последними секундами, превозмогая боль глотая соленую воду. Так нельзя, но кажется слишком правильным, чтобы не верить, не фальшь - сладкая мечта, вполне заслуженная и выстроенная мозаикой по крупицам за долгое время. Если ей приходится выбрать, кто причинит боль, Вероника выбирает Элизабет, ни на секунду не задумавшись.

И совершает прыжок с края скалы,

непременно рисуя на лице безупречную улыбку.

- Тебе страшно? - с легким любопытством спрашивает Купер, на самом деле вовсе не интересуясь, безразлично проводит рукой по волосам Ви, пропуская шелковистые пряди сквозь пальцы, а Вероника поддается, просит вкусной добавки каждым своим тяжелым томным вздохом, блаженно прикрыв глаза, практически мурлыча от ее непринужденных движений, и даже не думает о нереальности происходящего, будто бы так и должно быть, просто вновь сладко улыбается, а сердце в груди бешенно колотится, ломая тугие ребра в крошечные крупицы песка.

- Вовсе нет, а должно быть? - через некоторое время отвечает Лодж низким возбуждающе-теплым тоном, придвигаясь всем телом ближе к подруге, и теперь они настолько близко, что рваное дыхание начинает жечь по коже, ошпаривает, а электрическое напряжение в воздухе поднимается по шкале вверх, вместе с температурой, наверняка тысячеградусной, и такая, вероятно, сравнима лишь с жаром неспящего вулкана, испепеляющего бурлящей огненной магмой. Быть может, Веронике стоит очнуться хоть сейчас, но ее неминуемо затягивает тяжелым балластом в это море под названием Элизабет Купер - и дай Бог ее успеют откачать, потому что Вероника в нее уже по уши, эта девушка заполнила ее доверху, став единственным каркасом, что, исчезнув, доломает ее окончательно, превратив в обрывки памяти и песчинки бриллиантовой пыли, запечатленная, разве что, на пестрых глянцевых фотографиях, да в памяти этого момента, здесь и сейчас. Бетти необходимее воздуха - непреложная истина, пора бы смириться.

Вероника смотрит на Купер завороженно, будто на прекраснейшее Божье творение - совсем не будто - а после не выдерживает, окунается в этот опьяняющий приторно-сладкий восторг цвета безумия с головой, заныривая безвозвратно, а глухие отголоски теплого апельсинового свечения едва заметно окрашивают акварельными отливами кожу в цвета уходящего на горизонте солнца, скрывая в своем преломленном свете эмоции и чувства, затягивая Ви настолько, что губы сами тянутся к губам Купер, и она вновь чувствует ту легкую персиковую сладость, перекатывая на кончике языка, точно вкуснейший тающий леденец.

Вероника оказывается ведущей, опрокидывая хрупкую Купер на кровать, оказавшись сверху, а чувства вдруг иступляются, и персикового десерта на губах вдруг кажется как-то ничтожно мало, хочется добавки, еще и еще, ни в коем случае не подавившись - Элизабет Купер много не бывает. Лодж переплетает их пальцы, чувствуя ее, как холодные касания соленых морских брызгов о кожу, порождающие бурю щекочуще-приятных мурашек по телу, после скользит выше, опираясь коленями о мягкий матрац, застеленный толстыми греющими одеялами, наклоняется ближе к губам Купер, касаясь своей грудью ее, запрокидывает руки девушки над головой, совсем обезоруживая, и целует снова, снова... Тонет, тонет, тонет в ней, точно в холодном пленяющем море, забыв вдруг, как плавать и как дышать, а руки и губы не слушаются, продолжая эту эстетически невероятно-прекрасную сцену.

Купер искренне улыбается, наслаждаясь ее страстными нежными цветочными поцелуями, практически невесомыми и сказочно-фантастическими, но решает взять над ситуацией верх, перекидывая Веронику на свое место, и впивается в ее искусанные обветренные губы, наслаждаясь просачивающейся сквозь старые раны металлической кровью, и Веронике плевать, совсем не считается за абсурд - увольте, это же Купер, если бы она однажды попросила разрешения прикончить Лодж, та, несомненно, согласилась бы, в конце концов, это и так происходит - она погибает от этой приторной сладости.

Элизабет прокладывает незримую дорожку из легких поцелуев по Бархатной бумажной коже Ви, вдыхая свежий бодрящий аромат мяты с цветочным букетом из роз, тюльпанов и лилий, с легкой ноткой мускатного ореха и корицы, пребывая на грани срыва, и она не кидается на этот дорогущий сладкий деликатес, точно сорвавшийся диабетик, смакует, не форсирует. Она задерживается на шее, оставляя цветущий бордово-алым цветок, точно нестираемую метку, а Вероника задыхается от переполняющей тело эйфории, трепетом порхающих бабочек рождающейся внизу живота и разливающейся невероятным теплом по всему телу, до кончиков пальцев, забираясь в самые укромные уголки, поражая обжигающей лихорадкой, пробираясь внутривенно.

Элизабет торопливо стягивает с Вероники шелковую майку густого цвета бордово-алой розы, охваченная жадным нестерпимым желанием, едва ли не животным, и Лодж ей помогает, не разрывая этих сумасшедших страстных поцелуев, а после приступает к белой рубашке Бетс, застенчиво застегнутой до самого горла, совершенно не заботясь о ее сохранности, практически разрывая поддающуюся ткань, и накрепко пришитые пуговицы отлетают в стороны, тихой дрожью рассыпаясь по полу, совсем неслышно.

Настоящее вдруг блокируется под тяжелым знаком запрета, а запахи и чувства затягивают, точно в азартную игру, и всего через несколько мгновений на Веронике не оказывается и коротких шортиков, наспех стянутых Бетс. Она вглядывается в совершенно бездонные глаза Лодж, впитывая и пропуская через себя абсолютно искренний блеск звездных глаз, а после, резко прильнув к губам, вмиг отстраняется, касаясь холодными пальцами молочных бедер девушки, легко проводит по гладкой коже Ви руками, попутно стягивая кружевные черные трусики, и, не опуская взгляда, отшвыривает те куда-то в угол комнаты, вернувшись к жизненно-необходимому поцелую.

Теперь она вольна делать с ней что захочет - кукла в ее руках, не более, кинется к ней по одному лишь щелчку пальцев, как преданная собачонка, и мысль о том безбожно льстит младшей Купер. Но сегодня не тот день, когда хорошие плохие пай-девочки срывают главный Джекпот, и Вероника вновь отвоевывает себе лидерство, снимая последнюю одежду с Элизабет. В глазах последней неприкрытым подтекстом, рябящей броской бегущей строкой рисуется та мольба о продолжении, и в этих морских изумрудных омутах, зеркально отражающих всю безысходность ситуации, она, как бы ни пыталась, не видит спасения, лишь непрекращающуюся боль и воинственную борьбу двух противоречий - Элизабет, она же такая, две стороны одной монеты, ванильно-карамельная и химическая кисло-сладкая, и обе Лодж любит невозможно преданно.

Ви проскальзывает рукой ниже, вводя два пальца поглубже в Элизабет, лишь бы слышать те сладкие стоны и крики - терпкие, ласкающие слух, живые и отрезвляющие, как обжигающая пощечина, и Купер дает ей насладиться сполна, наполняя комнату тихими стонами, иногда перерастающими в более громкие, точно американские горки из звуков. А перед глазами от наслаждения все расплывается, точно в карусели пестрого калейдоскопа из красок, разбиваясь на цветные водопады, но после лишь смешивается в тошнотворный грязно-серый и стоны заглушает только пощипывающая ежовая резь в глазах, взявшаяся непонятно откуда.

Лучи восходящего солнца бегающими отблесками играются со спящей Вероникой, и та недоуменно щурится, неожиданно понимая, что вся ее выстроенная карточным домиком мечта снова обрушилась одним лишь тлеющим рассветом, рассыпавшись по эффекту домино, и в области сердца вдруг запустился щемящий покалывающий механизм, режущий мерзкими колючими вкраплениями похуже ножа, и рычаг обратно, похоже, уже не вернуть, этот рассвет стал последним - она рассыпалась на песчинки, и свет в глазах Лодж померк за считанные секунды осознания тщетности этого бытия - всё ложь, и правда бьет наотмашь, выбивая волною прибоя последние оставшиеся силы из груди вместе с кислородом.

Она проклинает свое существование и чертову несправедливую систему, сжимая пропитанную солеными слезами подушку между зубов, кричит неустанно, ядовито-болезненно, ненавидя себя за эти неправильные чувства, желая лишь

никогда не проснуться.

Желая лишь заглушить эту боль навсегда, но снова прыгает в это леденящее кровь море Элизабет Купер, и увядшие цветы внутри впредь не зацветут, они утонут в соленом штормовом потоке, перенасытившись и пропитавшись убийственной влагой, а потухший блеск глаз уже не вернется, ведь Элизабет останется преданной навеки своему прекрасному Джагхеду Джонсу, которому Лодж неустанно завидует, и все же отпускает. Отпускает, как любящий человек, пожелав сладкой жизни со сладким сахарным мальчиком, совсем не захлебывающимся от приторности Купер. Таким, как Лодж, видно, не суждено однажды быть счастливыми, поэтому, воспринимая убийственную правду, одним метким выстрелом не убивающую, но заставляющую задыхаться в мучениях, поражающую сердце, она продолжает прожигать свою бесполезную хрупкую бумажную жизнь в бумажном городе с пустым бумажным мальчиком Арчи и такими же бумажными никчемными подростковыми мечтами, балансируя на грани между жизнью и смертью. Потому что выстрел не убьет - убьет только Купер. И Вероника лишь доверчиво поддастся снова, добивая себя окончательно, повинуясь далеко не радостной картинной судьбе, но принимая ее, как приняла невзаимную любовь к Элизабет, упрямо не стирающуюся из памяти долгие годы, как вечно падающая звезда, режущая покрывало небосвода мерцающей линией, точно неисправимо-прекрасный дефект.

Элизабет - море

И морем, конечно же, дышат,

Но Лодж продолжает

т о н у т ь.

Примечания:

слышите? штормит.

не отпускает до последней секунды, как не отпустит и море.

возможно, меня здесь слишком много, колышется между строк, если я - не эти строки. боль - кристально-чистая правда, и я люблю вкладывать чувства, вкусы и запахи. моя цель - заставить

п о ч у в с т в о в а т ь.

надеюсь, удалось.