Упырь

Пыль танцевала в редких лучах солнца, пробивающихся сквозь щели в старых досках чердака. Для большинства это было бы просто забытое пространство, наполненное паутиной и разным хламом. Но для маленького Стивена это был его мир, его тюрьма. Грубая цепь, прикованная к массивной балке, ограничивала его движения, а тяжелый металический ошейник с выгравированными рунами туго сжимал шею.

Стивен сидел, прислонившись к холодной стене, и смотрел на свои исхудавшие руки. Кожа была бледной, почти прозрачной с проступающими синими венами. Каждый вдох давался с трудом, сопровождаясь тупой, ноющей болью, которая, казалось, доставала до самых костей. Это было  Проклятие Крови, веками терзавшее его род. И теперь оно принадлежало только ему. Только его...

Его мама и папа, люди, которые должны были его любить и защищать, были теми, кто сделал это с ним. Их семья, была далеко не такой светлой, как они внущали всем вокруг. О нет, тьма в их жилах могла посоперничать с легендарными Блеками, но для Стива, ребенка страстно желающего тепла и любви они были тем самым единственным светом. Стив помнил тот вечер очень смутно, как в тумане. Подвал, холодный камень алтаря,  туго связанные руки и ноги, запах пыли и трав, странные слова на незнакомом языке. Жар, жар и боль, выжигающая его изнутри. Он помнил крики двух своих младших братьев, их испуганные лица, когда родители уводили их из комнаты, оставляя его одного.

— "Мы спасаем их, Стив" – прошептал тогда отец. — "Проклятие должно быть где-то. Оно должно найти себе носителя. И ты… ты самый старший. Ты сильный. Так было нужно, не ты первый, не ты последний."

Сильный... Он горько улыбнулся. Сильный? Он чувствовал себя слабым, как никогда прежде. Каждый день приносил новую волну боли, новую слабость. Его тело медленно угасало, как свеча, оставленная гореть на ветру. Он чувствовал, как жизнь утекает из него, капля за каплей, и ничего не мог с этим поделать. Ни-че-го. Просто ждать пока Проклятье не сожрет его заживо, оставив лишь медленно остывающу оболочку.

Мать приходила иногда. Она приносила ему еду и воду, ее глаза были полны слез, но она никогда не смотрела ему прямо в глаза. Она боялась. Боялась того, что она сделала, боялась того, что стало с ее сыном. Она шептала слова извинения, гладила его трясущимися руками, обнимала и плакала. Она очень часто плакала, но ее слезы не могли заглушить боль, не могли снять цепи.

— "Прости меня, мой мальчик," – говорила она, ее голос дрожал. — "Мы не могли иначе. Твои младшие братья… они будут жить. Они будут свободны от этого."

Свободны. Это слово звучало как насмешка. Стивен знал, что его младшие братья теперь  в безопасности. Они не чувствовали той боли, которая разрывала его изнутри. Они могли бегать, смеяться, жить своей жизнью. Но какой ценой? Ценой его жизни.

— "А я, а как же я? Я ведь тоже! Тоже хочу жить!" — Но мама лишь извинялась и плакала. А ошейник больно впивался в шею, цепь была натянута до предела.

Он не ненавидел их. Как можно ненавидеть тех, кого когда-то любил? Он понимал, что родители сделали это ради них. Но это понимание не приносило облегчения. Оно лишь усиливало чувство отчаяния. Он был один на этом чердаке, прикованный к штырю в стене,  обреченный на медленную смерть.

Ему казалось одиночество сожрет его раньше проклятия. Может быть ему следует просто умереть раньше?

Иногда, когда боль становилась невыносимой, мальчик закрывал глаза и представлял себе другой мир. Мир, где он был свободен, где солнце грело его кожу, а ветер играл с волосами. Мир, где не было цепей, ошейника и этой всепоглощающей боли. Он представлял себе, как бежит по зеленому лугу, как смеется вместе с Чарли и Билли, как его родители обнимают его, говоря что любят. Но эти мечты были хрупкими, как стекло, и разбивались о суровую реальность чердака...

Иногда, в бреду от боли, ему казалось, что он слышит шепот. Шепот, говорящий ему сдаться, ведь все бессмысленно. Жизнь бессмысленна, ведь в конце он все равно умрет. Все ранно или поздно умирают, так зачем  страдать и мучаться.

Иногда он слышал голоса снизу. Смех братьев, их беззаботные игры. Каждый звук был как удар плетью по коже. Он хотел крикнуть, позвать их, но знал, что это бесполезно. Его голос был бы заглушен магией и  стенами, его мольбы оставались неуслышанными. Он был призраком в собственной семье, жертвой древнего ритуала, принесенной  ради будущего других.

Ночь приносила лишь временное облегчение. Боль не уходила полностью, но становилась приглушенной, как далекий рокот грома. Рыжеволосый ребенок лежал на холодных досках, прислушиваясь к тишине, которая была такой же гнетущей, как и дневная боль. Он смотрел на далекие звезды, видимые сквозь маленькое окошко, и думал о том, что там, наверху, есть другой мир, живущий совсем иной жизнью.

Мир, который ему никогда не увидеть.

Уизли закрыл глаза, чувствуя, как новая волна боли накатывает на него. Он знал, что его ждет. Медленное угасание, бесконечные страдания. Его жизнь уже давно ему не преднадлежала так зачем ему бороться? Ради чего? Он не знал, сколько ему осталось. Дни сливались в недели, недели в месяцы. Его тело становилось все слабее, а боль – все сильнее.

Однажды, когда мать принесла ему воду, он схватил ее за руку. Его хватка была слабой, но он не собирался так просто сдаваться.

— "Руны," – прохрипел он, его голос был почти неслышен. — "Ошейник… что они делают?"

Мать отшатнулась, ее лицо исказило от ужаса.

— "Не говори об этом, Стивен. Это… это защита. Они удерживают проклятие."

— "Удерживают… или питают?" – прошептал он. Он чувствовал, как ошейник пульсирует на его шее, как он высасывает из него жизнь, как он не только сдерживает проклятие, но и усиливает его. Мать отвернулась, не в силах смотреть ему в глаза.

— "Не говори глупостей. Просто отдыхай."

Но Стивен знал. Он знал, что ошейник – это не только клетка, но и дополнительный источник его мучений.

Он начал изучать его. В бреду, в полузабытье, он пытался запомнить каждую линию, каждый изгиб.  Это было мучительно. Боль усиливалась, когда он сосредотачивался, когда пытался понять, как его снять. Но он не сдавался. Он знал, что это его единственный шанс.

Уйти отсюда... Бежать так, как только сможет...

Ночи становились все длиннее, а дни – все короче. Его тело слабело, а разум мутнел. Он начал видеть закономерности в линиях, скрытые символы, складывающиеся в повторяющиеся узоры.  Он понял, что руны не просто удерживают проклятие, они его концентрируют, направляют его в одну точку – в него. Долго он не протянет, нужно ускориться. Но как? Думай, думай...

И тогда он понял, как их сломать.

Ему нужна была сила. Сила, чтобы противостоять проклятию, сила, чтобы сломать руны. Но где ее взять? Его тело было истощено,  дух измучен.

Проклятие. Точно, без ошейника оно бы впитывало и иссушало магию из всего вокруг. Ошейник магический, так почему бы не выпить скрытую в нем силу.

— "Мерлин, пожалуйста, пусть у меня получиться. Хоть один раз. Просто дай мне шанс..."

Тогда снова пришел шепот. "Сдайся, не борись, дай проклятию тебя погладить." Теми оставшимися силами, что у него были он сопротивлялся. Его идеальный мир, мечта, что появляется во снах каждую ночь, дарила ему надежду. Зыбкую, словно песок, неустойчивую, но хоть какую-то надежду. Он пытался вновь и вновь. Тянул призрачную энергию на себя. Во внутрь, Проклятью на закуску.

И однажды у него получилось. Он почувствовал, как что-то меняется внутри него. Боль оставалась, но она больше не была всепоглощающей. Она стала частью его, частью его силы.

Стивен открыл глаза, начал дышать глубже, медленнее. Он представлял себе корни, уходящие глубоко в землю, связывающие его с проклятой силой. Как медленно тянуться нити из ошейника куда-то во внутрь. Вцепившись он рванул их на себя. И почувствовал, как Проклятье ест слабую, едва ощутимую, но магию. Ему аж полегчало навремя. Разум прояснился.

Внезапно, раздался щелчок. Тонкая, едва заметная линия разделила ошейник пополам. Подросток замер, его сердце забилось быстрее. Это было начало.
Боль на мгновение усилилась, как будто проклятие почувствовало угрозу. Но Уизли не отступил. Щелчок. И ошейник с громким стуком падает на пол. Он свободен...

Но счастье было недолгим.

Дверь чердака распахнулась, и в проеме появились его родители. Их лица были бледными, их глаза полны тревоги. Они увидели его, грязного, бледного, сидящего на полу.

— "Стивен!" – воскликнула мать, ее голос был полон страха. — "Что ты делаешь?"

— "Я освобождаюсь," – сказал он, его голос был хриплым, но твердым.

— "Даже не смей! Ты не понимаешь, что делаешь!"— Отец шагнул вперед, его рука поднялась, как будто он хотел остановить его.

— "Я понимаю," – ответил Стив. — "Я понимаю, что вы сделали это ради них. Но я не хочу умирать ради них."

Родители стояли, пораженные. В их глазах читались шок и страх.

— "Ты… ты сломал его," – прошептал отец, его голос был полон неверия. — " Но как? "

Подросток медленно поднялся на ноги. Он был слаб, но чувствовал в себе новую силу, силу, которая исходила не от магии, а от Проклятья. Он посмотрел на своих родителей, и в его взгляде не было ни ненависти, ни упрека. Только понимание и усталость.

— "Я не знаю, что теперь будет, мам" – сказал он. — "Просто дайте мне уйти."

Он сделал шаг к двери чердака, к свету, который пробивался сквозь щели.

И... Тьма.

******

Сырость пробирала до костей, даже сквозь плотную ткань старого одеяла. Стивен лежал на жестком матрасе, прижавшись к холодному металлу клетки. Его тело было слабым, изможденным, а душа – разбитой вдребезги. Единственный шар, тускло мерцающий на потолке, создавал  призрачный свет, не особо освещая помещение. Пентаграмма, начертанная на полу под клеткой, казалась зловещим напоминанием о том, как он сюда попал.

Дни сливались в один бесконечный серый поток. Стив уже и не помнил, когда в последний раз видел солнце. На его чердаке было хотя бы маленькое окошко, позволяющие видеть мир снаружи. А сейчас его мир сузился до размеров этой клетки, до запаха плесени и тихого отчаяния. Он больше не пытался выбраться, не кричал, не стучал в решетку. Зачем? Никто не придет. Никто не услышит.

Единственным его спутником был деревянный сундук. Он стоял в углу клетки, всегда открытый, всегда полный. Двенадцатилетний мальчик перебирал его содержимое без всякой цели. Старые игрушки, которые когда-то приносили радость, теперь вызывали лишь горечь. Потрепанная одежда, большая часть которой, уже была мала. Сколько он здесь? Месяц? Два? Ему казалось прошли годы.

Иногда, когда боль становилась невыносимой,  мальчик начинал выть. Это был не крик, а именно что вой. Он скулил  от одиночества, от страха, от потери надежды на спасение.  Он плакал, потому что больше не мог жить.

Стивен перевернулся на бок, прижавшись  щекой к холодному металлу. Он чувствовал, как силы покидают его. Скоро все закончится. И это было единственное, что приносило ему утешение. Он больше не хотел жить. Одинокий ребенок теперь хотел только покоя. И Стив знал, что скоро его найдет,  ведь он проиграл. Проиграл битву с самим собой, с миром, с тем, что привело его сюда.

Он потянулся к одному из одеял, пытаясь укутаться плотнее, словно мог спрятаться от самого себя. Но холод металла проникал сквозь ткань, напоминая о его заключении. Он лежал, не двигаясь, погруженный в свою собственную тьму. Единственный шар на потолке продолжал тускло мерцать, словно надзиратель чужого горя. И в этой тишине, нарушаемой лишь его собственным дыханием и редкими стонами, Стивен ждал. Ждал конца, который казался единственным спасением.

— "Мама." — тихо шептал он в бреду — "Мам?"