Вопль на устах

Я всегда любила наблюдать, как этот мужчина потрясающе двигался под нежную музыку, будто становясь на краткое мгновение лебедем с белой шеей. Он был изыскан, элегантен, вызывал всегда столько эмоций, что хотелось им бесконечно восхищаться, плыть по полу в движении рядом с ним, держа за руку. Но я знала — возможно, со своим скромным навыком танцев я даже не пробьюсь в основную учебную группу учителя Пак Чимина, продолжая ходить к нему за деньги, сэкономленные с завтраков. Он берёт только самых лучших, тех, у которых будто кости отсутствуют, которые могут гнуться в разные стороны и похожи на лебедей.

Как и он сам.

Я же не походила ни по каким параметрам: не была достаточно худощавой, элегантной и красивой. По сравнению со мной, каждый имел большие шансы попасть к Пак Чимину. А я же — без шансов. Вообще. Полный пролёт по талантам, по внешности. Даже не я себя таковой считала — окружающие выливали на меня никому не нужное мнение, пытались самоутвердиться за мой счёт, и однажды мой мозг в это поверил, стал посылать мне сигналы, что надо делать, как надо делать. Самое главное: не высовываться и молчать, держать язык за зубами.

Но у меня была одна особенность. Как только весь негатив накапливался, я его сразу выливала, не скупясь на громкие слова. Многие потом от взрыва негатива плакали, а я поняла то, что бунтовать в шестнадцать против людей, которые тобой пытаются манипулировать, — надо. Я одиночка и в одиночестве прогрызала глотки, вырывала сердца и топтала их, чтобы смотреть в погасшие глаза, наслаждаться их болью и проходить мимо. Потом появлялась совесть, говорящая, что людям тоже бывает больно, и я сжимала кулаки. Переступать через гордость, извиняться не хотелось. Они заслуживали того, что я с ними совершила.

Чон Хосок тренировался перед зеркалом в танцевальном зале, одетый в нелепую оранжевую футболку. Я не испытывала к нему ничего: ну парень и парень, я знала только то, что он безбожно часто спал с девушками, которые были чуть симпатичнее, чем среднестатистические кореянки, и не боялась попасть к нему в постель. Как-то один урод пошутил про то, что моя внешность — самая что ни на есть лучшая контрацепция, из-за чего лишился пары зубов. В детстве я ходила на борьбу, пока бабушка не сказала, что я становилась мальчишкой, особенно с коротко стрижеными волосами и спортивными штанами, которые носила под школьной юбкой. Чуть позже сама записалась на танцы — мне необходим был набор мышечной массы. С Хосоком я познакомилась как раз тут — среди зеркал, станков и в обществе Пак Чимина, который любил снимать на камеру танцевальные успехи своих учеников.

— Рюджин-а, — Чон плюхнулся на пол рядом со мной и потёр колено. От него пахло сладковатыми духами, будто с примесью лаванды, и я поморщилась — отвратительно, после секса с какой-то девчонкой он пришёл в этой же футболке на тренировку. — Рюджин-а, у тебя есть деньги? Я хочу пить.

— Ладошки подставь — и попьёшь, — я показушно потянулась к завязкам на спортивках, но вошёл мой тайный ангел, от которого затрепетало буквально всё.

Я резво сделала вид, что просто завязывала штаны лучше, а потом повернулась к учителю, стараясь никак не выдавать своих нервов: будет лучше, если он не увидит моих чувств, которые уже стал видеть Хосок. Чон встал с пола и поклонился вместе со мной Пак Чимину, который, как всегда, выглядел превосходно. Он всегда придирчиво оглядывал нас перед началом занятия, особенно задерживаясь на мне, и мне становилось некомфортно, хотелось спрятаться, лишь бы он не смотрел так. Я боялась любых его слов по отношению к моей фигуре, но казалось, что сегодня он был не готов к выдаче словесных оплеух и советам по поводу диеты.

— Отлично выглядишь, Рюджин, — кивнул он мне, и я тотчас расслабилась, так как, по крайней мере, на сегодня не буду грушей для битья.

В то время, когда я была влюблена в Пак Чимина, я довела себя практически до анорексии, считала каждую лишнюю калорию, ела всё с пониженным содержанием их же, а одну неделю сидела только на воде. Это было ужасно, я весила меньше сорока килограммов, но этот учитель танцев только из-за этого обнаружил во мне что-то таинственное и привлекательное.

— Хосок, тебе стоит выполнять подтягивания дома, — Чон слегка напрягся, я знала, что дома он занимался намного сильнее, чем на тренировках. — Только из-за этого ты не можешь нормально вытянуть руки.

Подходили и остальные ученики, получающие свою дозу критики, и вскоре началась разминка, в которой меня поместили прямо перед учителем, что с грацией лебедя показывал упражнения на разогрев, всевозможные прыжки, а потом и вовсе объявил силовые, следом — растяжку. И мне, то ли к великому сожалению, то ли к великому счастью, достался в пару сам учитель. Это означало буквально всё: во-первых, я сегодня не должна была никого тянуть, ложась на спину всем своим корпусом, во-вторых, я буду в буквальном смысле находиться под Пак Чимином, в-третьих, он не будет отходить от меня ни на шаг, даже если я скажу, что мне больно.

— Давай сюда, — он потёр руки, и я покорилась зову, подползая к нему и вытягивая ноги.

Мужчина надавил на мои плечи, и я послушно легла на ноги, но колени всё равно разъезжались в стороны, даже когда носки были натянуты. Я почувствовала горячие ладони, что стали потом спускаться вниз, на своих бёдрах, а над ухом слышала дыхание мужчины, который упёрся коленями в мою поясницу, причиняя дискомфорт и боль.

Именно в тот момент я позволила себе самую первую и самую жаркую фантазию с Пак Чимином в главной роли: его прикосновения к бёдрам распалили и оставили свои отпечатки, от его дыхания мурашки проходили по шее, и я чуть не застонала, когда он прошептал мне на ухо «Ты молодец». Я знала, что мы никогда не будем вместе, но хотелось, чтобы он не только так меня держал на тренировках, но и позволял себе нечто большее, чтобы я томилась, ластилась к нему, а потом мы целовались до искусанных в кровь губ и желания, что прожигало насквозь.

Вся раскрасневшаяся, я смотрела на лицо преподавателя танцев, который сел напротив и быстро развёл мои ноги в стороны, будто мечтая, чтобы я села на поперечный шпагат, и упёр ступни в мои колени, дабы ноги не съезжались обратно. Я протянула руки вперёд — Чимин перехватил мои запястья, буквально оплетая их своими пальцами, и потянул на себя. Я чуть ли не уткнулась лицом в его пах, но вовремя отвела голову, хотя учитель натужно говорил мне смотреть вперёд.

Растяжка, длившаяся как пытка, вскоре была закончена, и мы поклонились друг другу, пару раз хлопнув для приличия. Я была вся красной, встряхивала ноги и руки, а потом мы начали разучивать новый элемент танца, который будем потом показывать на отчётном концерте. Он был достаточно простым, и мы выучили его за десять минут, вскоре соединяя с основным танцем и повторяя его несколько раз. Каждая девушка и каждый парень были горды тем, что выдержали, занятие подходило к концу, но я, на удивление, совсем не хотела уходить.

У меня дрожало буквально всё, но я, как только все остальные подростки ушли, поговорила с преподавателем, который, оказывается, никуда не спешил.

— Хочешь дополнительную растяжку? — он слегка потёр подбородок, а потом вздохнул и летящей походкой направился к двери, закрывая её. — Мне нравится твоё стремление, Рюджин, подходи к шведской стенке.

За неимением нормальных станков, что помогали тянуть все мышцы, мы использовали шведскую стенку. Я закинула ногу на ступеньку, что была примерно на уровне моего лица, и схватилась руками за перекладину. Я не славилась выдающими достижениями в растяжке, но мне хотелось, чтобы учитель прикасался ко мне тогда, когда я хотела. А я хотела его прикосновений сейчас же.

Одна рука учителя танцев опустилась на мою талию, другая же чуть пододвинула ногу на ступеньке, и он стал придирчиво оглядывать мою позицию. Он вертел мною, будто куклой, и в один достаточно пикантный момент я оказалась прижатой спиной к лестнице, держащей руками перекладину и нос к носу с Пак Чимином, что держал меня за талию и дышал мне прямо в губы.

Когда люди смотрят так долго друг на друга и остаются наедине, с ними может случиться всё возможное. Я уже не думала о танцах, растяжке и дополнительном времени, я думала только о красивом лице Пак Чимина и его чувственных губах, которые мне хотелось поцеловать. Казалось, в тот момент я почувствовала его поцелуй, хотя такого не было, оттолкнула его и, схватив сумку у выхода, бросилась по коридору, вниз по лестнице и из здания прочь.

Я всегда боялась своих чувств, боялась своих действий, которые могут привести к катастрофе вселенских масштабов, потому дома просто закрылась в своей комнате, надела на уши наушники и решила скоротать вечер за просмотром аниме. Мне это в полной мере сделать не удалось, так как мысли витали только в направлении ошарашенного лица преподавателя по танцам, который не ожидал, что я просто убегу, даже не попрощавшись. Мне было очень неловко перед ним, даже во время ужина я прокручивала всю ситуацию и не могла понять, что мне делать дальше: с мамой не посоветуешься, потому, наверно, я после еды и свалила из дома, встречаясь со своим другом в ближайшей подворотне.

Хорошие девочки всегда испытывают слабость к плохим мальчикам, и таким был Чон Чонгук: он курил, страшно матерился, отращивал волосы, которые уже мог заплести в хвост, имел пирсинг на брови и в ушах, а ещё забивал рукав на правой руке. Я хотела однажды пересчитать всего его татуировки, но мне этого сделать не удалось, так как друг постоянно дёргался и говорил, что, согласно его личному расписанию, ему пора закурить. Когда он увидел меня, то приподнял руку в приветствии, и я кивнула, боле не приближаясь к нему.

— Ты опять похудела, — с неудовольствием отметил друг, что вновь достал пачку с сигаретами и закурил, предлагая мне угоститься, но я снова отказалась. — Я не считаю твоё стремление подходить под стандарты какого-то педика здоровыми. Ты скажи мне хоть что-то, на всякий случай, я из него всю дурь выбью.

— Ты добр, как всегда, Чон, — я улыбнулась, и парень чуть старше меня выдохнул дым прямо в моё лицо. С ним было на редкость легко и просто, с ним можно было без обязательств спать и целоваться, но я не пользовалась этой функцией, становясь «подругой с привилегиями». Кажется, из его знакомых я была единственной девственницей, и Чонгук маялся со мной лишь из-за этого: я недоступна, а значит, со мной действительно бывает интересно. — Но... скажи, это вообще нормально, когда учитель хватает тебя за ноги так, что остаются синяки?

Друг уже сидел на корточках, прячась от ветра, и прикуривал, потом вставая и оценивая мой весьма встрёпанный внешний вид. Он всегда говорил, что мне стоит теплее одеваться, так хотя бы в массе немного прибавлю и не буду выглядеть тощей. Я не знала, что уже тогда была больна чёртовой анорексией, что выедала меня изнутри, после ужина я чувствовала тошноту, отпивалась водой, но даже она не спасала. Мне по-настоящему хотелось блевать, но я изо всех сил сдерживалась, чтобы не моё достоинство не упало вниз.

— Реально, что ли? — Чон раскашлялся от дыма, что давно выедал его лёгкие. — Вот сраный педофил, у него что, бабы нет, чтобы у них на заднице и бёдрах оставлять синяки?

Чонгук бесился с каждого упоминания Чимина, считал его грёбаным педиком и педофилом, что лезет ко всем в трусы, и мне порой было смешно от его замечаний, но я ничего не подтверждала и ничего не отвергала. Я знала — друг сделает всё, чтобы ни один человек не коснулся меня против моей воли, набьёт морду всем, кто просто косо на меня глянет. Возможно, он любил меня своей извращённой любовью, считал, что раз я младше, то он буквально обязан меня защищать от всех напастей жестокого мира. А в особенности от мужчин, которые могли завлечься моей худощавой фигурой и милым детским личиком.

Однажды мы вообще с ним поцеловались: честно, это было противно, мне было четырнадцать, и я просто хотела поблагодарить его за помощь, а мой мозг, выросший на сопливых американских сериалах и фэнтези-книгах, решил, что поцелуй будет достойной платой. Я до сих пор в мельчайших подробностях помню, как потянулась к парню, схватившись за ворот его тёмной футболки, а потом захватила губами его верхнюю губу. Чонгук взорвался буквально сразу, сжав мои запястья, отведя их за мою спину и углубляя поцелуй. Всё это было мокро, грубо, с оставшимся потом на шее засосом, и я тогда поняла, что парень, старше меня на четыре года, даже в восемнадцать не обделён нужным опытом и девушками, что вьются под его ногами, лишь бы он обратил на них своё внимание.

— Хочешь, схожу на открытое занятие и посмотрю, как там с тобой этот твой старик обращается? — Чон закашлялся, а потом сплюнул; я знала, что из его рта постоянно пахнет сигаретами, и если он придёт, как и обещал, то все задохнутся от этого запаха. Но, на самом деле, его забота была приятна мне, я сразу чувствовала себя в безопасности.

— Ближайшее открытое занятие через неделю, — проговорила я, и на этом мы расстались — я хотела спать, а моему другу надо было добраться до своей «халупы», как он называл свою съёмную комнату. Он говорил, что в соседней комнате живёт недопсихолог Ким Тэхён, способный съесть мозг любому, кто не отличает Фрейда от Пиаже. Я в этом уж тем более не разбиралась, посвящала всю себя танцам и надеялась, что когда-нибудь они мне помогут.

В школе, как всегда, было скучно: учитель Мин Юнги снова раздал какие-то самостоятельные работы, сказав, что мы за десять минут должны ответить на двадцать тестовых вопросов. Я, матерясь про себя и ненавидя всё в округе себя, сдала самой последней и по придирчиво-одобрительному взгляду я поняла, что на первые задания ответила верно.

— Эй, Рюджин, — китаянка, пришедшая к нам в класс в начале года, по имени Чжоу Цзыюй, кинула в меня скомканной бумажкой, — не хочешь на выходных расслабиться?

Я не была из числа тех девчонок, которые считаются душой компании, общительной и с обворожительной улыбкой, которая с удовольствием читает девичьи журналы и вечно просматривает новую коллекцию весенне-летней одежды. Цзыюй была именно такой, противоположной мне: популярной, красивой, ухоженной, не любящей таких замухрышек, как я. Она часто советовала мне приодеться, накраситься, но у меня было всё настолько плохо с кожей, что я даже не рисковала пользоваться тональным кремом.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — сказала я, выдохнув и достав из рюкзака нужную мне тетрадь для повтора уроков. — Давай честно, Цзыюй: что ты на этот раз придумаешь? Скинешь меня в свой бассейн, напоишь до потери сознания, закажешь мальчика для изнасилования?

— Ты вообще не веришь в то, что я хочу просто перед тобой извиниться? — девушка закатила глаза и выглядела по-настоящему искренней. Если бы я не знала её гнилой натуры, то повелась бы и на этот раз. — Рюджин, поверь, если бы я хотела тебе навредить, то придумала бы более извращённый способ. Можешь прийти со своим другом или подругой, я приму всех. Скажу девочкам, чтобы они тебя не трогали.

Цзыюй была очень красивой: лёгкий макияж в корейском стиле придавал свежесть её лицу, уложенные ухоженные длинные волосы струились по плечам, а её школьная юбка не висела на бёдрах, в отличие от меня. Сжав зубы, глядя вслед девушке, я знала, что точно приду, тем более что пригласительный билет был в моих руках, а на нём чёткими буквами был прописан адрес без единой ошибки. Я могла в любой момент выкинуть открытку, пахнущую сладкими клубничными духами, в ближайшую мусорную корзину, но у меня рука не повернулась, потому я спрятала её меж листов тетрадки.

Я не стала оставаться после занятий, даже выбрала как можно быстрее в пару себе Хосока, на которого навалилась всеми своими костями, да так, что он охнул. Парень, когда сам меня тянул, прошептал на ухо, чтобы слышала только я:

— Ты сегодня ела вообще?

— Нет, — произнесла в ответ.

— Поешь обязательно, я могу позвонки пересчитать своим брюхом.

Я не могла смотреть на Чимина, лишь мельком ему поклонилась и убежала с Чоном, дабы оказаться как можно дальше от студии. Я хотела предложить парню пойти вместе со мной на вечеринку Цзыюй, но потом поняла, что это будет очень плохой идеей, и даже не подняла эту тему, а как только попрощалась на перекрёстке, так буквально оказалась в объятиях Чонгука, который будто меня караулил.

— Не напугал? — он ухмыльнулся, а потом пошёл рядом, намереваясь довести меня до дома. Я явно напугала его рассказами о своих синяках, и он решил просто ходить к студии, чтобы перехватывать меня и узнавать информацию из первых рук. — Не хочешь тут в ближайшую рамённую сходить? Я угощаю.

— Я не особо голодна, — желудок скручивало, при упоминании еды начинало мутить, но я улыбалась и продолжала себя вести так же весело, как и в остальные дни встречи с Чонгуком. — Единственное, я хотела домой пойти...

— Что ты скрываешь?

За всем вызывающим видом Чонгука крылся чуткий характер и наблюдательность. Он остановился на пути, хватая меня за плечи, а потом оглядел придирчивым взглядом с головы до носков моих ботинок. Он видел, что из-за многочасовой практики в танцевальном зале мои ноги были немного странно вывернуты, приметил выпирающие из-под футболки ключицы, не особо ухоженные волосы, которые, казалось, сейчас могут слезть с меня. Расстройства пищевого поведения накладывают свой отпечаток на внешность: не только худоба, но и выпадение волос, слоение ногтей, и это мог видеть любой человек, что остановит на мне взгляд дольше, чем на пару мгновений.

— Ты-хочешь-пойти-со-мной-на-вечеринку-к-Цзыюй? — проговорила скороговоркой я, заставляя друга посмотреть на меня и даже кашлянуть от неожиданности: он не ожидал такого приглашения. Я же, придя в себя, решила буквально добить друга: — Просто я побаиваюсь её порой, она способна меня головой в унитаз при гостях окунуть, но сказала, что не сделает этого, а если ты пойдёшь со мной... то она точно себе ничего такого не позволит.

Чонгук думал недолго, и я знала — он готов был помочь мне со всем, чем угодно: хоть сбежать от родителей, хоть ограбить банк. Он бы не оставил меня на растерзание девчонки, которая считает себя центром вселенной. Через секунду его согласие было в моём кармане, но я должна была съесть с ним большую порцию рамёна, чтобы молодой человек точно не волновался о том, что я морю себя голодом.

— Два рамёна с курицей, — будто по привычке сказал Чонгук, заведя меня в помещение, а потом добавил: — Холодное пиво и грушевый лимонад.

Мне не хотелось есть, кусок не лез в горло, но я старалась проглотить хоть что-то. Не по-детски мутило, хотелось закашляться и выплюнуть всё, и тогда я поняла, что моя вынужденная диета ни к чему хорошему не приведёт: только к самоубийственному похудению и неспособности воспринять себя такой, какая я есть.

— Чонгук, я на минутку отойду, — живот скрутило, к горлу подступила тошнота, и я направилась в сторону туалета, мечтая, чтобы меня не вырвало на чисто вымытый пол.

Когда я добежала до кабинки, мне стало настолько плохо, что я смогла лишь опуститься на колени, еле схватив себя за волосы, и оставить в унитазе весь свой ужин. Слёзы капали из глаз, я смогла нажать на кнопку смыва и выползти из кабинки, дабы встать напротив зеркала и посмотреть на свои впавшие глаза. Вымыв лицо, я вышла из туалета, в зале меня ждал Чонгук, который не выдал ни единой эмоции и просто увёл меня из рамённой.

— Надеюсь, с тобой действительно всё в порядке, в ином случае я не ручаюсь за то, что не скажу всё твоим родителям, — проговорил он, взяв меня за запястье. — А ты знаешь, что меня они не особо любят.

Я смогла отцепиться от него лишь в квартале от своего дома, да и то когда припустила к дверям, поняв, что со мной что-то не так. После вкусного рамёна организм не просит себя опустошить, да и вообще, здоровый человек не считает калории, не худеет до показывающихся костей и не выглядит как пленник Аушвица.

Всё приближалась вечеринка у Цзыюй, девушка обращалась со мной любезно и вела себя на редкость хорошо, будто в прошлом между нами не было склок и сцен, в которых она была принцессой, а я преступницей. Свежи были воспоминания о том, как она смеялась, когда её подружки-лесбиянки Чеён и Чонён чуть ли не разорвали мою юбку, а потом выкинули мою новую кожаную сумку в окно, сказав, что от всего мусора надо избавляться. Я была унижена и сейчас плясала на своём достоинстве с веером в руках, согласившись на чёртову вечеринку, которая в обозримом будущем заберёт у меня всё: лучшего друга, остатки самоконтроля и страх перед тем, что Пак Чимин меня коснётся как-то не так.

Чонгук зашёл за мной достаточно рано, мама не пустила его на порог, а я просто выскочила к нему, минуя материнскую руку, и немного виновато улыбнулась. Да, она знала, что он мой друг, всего лишь друг, который не позволит себе ничего лишнего, но она не одобряла такую дружбу, где хоть один человек выглядит как типичный плохиш, готовый гонять по венам героин.

— Не понимаю, чем ей так не нравится мой внешний вид, — пожал плечами парень и откашлялся — да, он нечасто видел меня в юбке, и в его взгляде было что-то типичное оценивающе-мужское, что мне на секунду стало неуютно. — Ну, к примеру, сниму весь пирсинг, отрежу копну волос, скрою все татуировки — и чем я буду отличаться от большинства парней своего возраста?

— Ты и прекрасен тем, что индивидуален, — улыбнулась я. — Это я ничем не отличаюсь от девушек своего возраста...

— Но ты можешь сделать свою жизнь намного лучше, чем она у тебя сейчас есть, — пожал плечами Чонгук. — Где там эта твоя подружка, которая пригласила тебя к себе?

Мы увидели это место почти что за квартал: громкая музыка оглушала, кругом по улице сновали подростки, и я в который раз убедилась, что Чжоу Цзыюй создана для того, чтобы создавать вокруг себя праздники и вечеринки, с коктейлями или соком — без разницы. Мы с Чонгуком прошествовали прямо в центр всего празднества, и только тогда нас заметила она — та самая девушка, что стоит за организацией вечеринки «для своих».

— Надо же, такого количества пьяных девушек даже в клубах не встретишь, — ухмыльнулся Чон, передавая мне непрозрачный большой стакан с чем-то внутри. — Я не знаю, что там, но пей, моя сладкая.

Пить алкоголь на пустой желудок — отвратительная идея, которой мне не следовало поддаваться. Чонгук уже после второго глотка похлопывал меня между лопаток, чтобы я не подавилась и не умерла здесь. Цзыюй смотрела на меня снисходительно-одобрительно, прошла ко мне и моему спутнику, который хохотал и пританцовывал: ему явно было весело, в то время как мне хотелось найти туалет и прочистить рот.

— Однако, я не ожидала, но ты пришла, — проговорила девушка, оглядев меня с ног до головы. Действительно, я выглядела как типичная жертва педофила-насильника, который покусился на девочку младше четырнадцати: рваные чёрные колготки, красная юбка в клетку-шотландку, чёрная футболка и чокер на шее, завершающий образ. Никакого макияжа, хоть я решила сегодня на один день перевоплотиться, кажется, это было очень дерьмовой идеей, потому что я уже видела, что в глазах Цзыюй играло лишь одно слово: «шлюха». — А тебя как зовут? Ты что, её девственности лишил, раз одеваетесь как парочка и выглядите одинаково неухоженно?

Знала бы Цзыюй, что буквально через полчаса она будет с этим «неухоженным» парнем заниматься сексом в собственной комнате, попридержала бы язык. Конечно, мне было обидно как и сейчас, так и тогда, но пока мне было неловко за столь резкое замечание о моём друге, в запястье которого я вцепилась, лишь бы не добавить к серым теням девушки перманентный макияж сначала сине-зелёного, а потом жёлтого цвета.

— Спасибо, что ты поприветствовала нас, — проговорила я и прошла мимо девушки вместе с Чоном, мечтая больше на глаза ей не попадаться.

Больше всего я ненавидела лицемерных людей и, к сожалению, поздно поняла, что попала в своеобразную ловушку. Чеён и Чонён уже готовились к нападению, но никто не знал, что убегала я не сколько из-за того, что мне порвали футболку чуть ли не надвое, а из-за Чонгука, который предал нашу дружбу.

Дружить с парнями — отвратительно. Дружить с красивыми и опасными парнями, от которых за километр пахнет дымом и адреналином, — в сто раз хуже.

Мы с Чонгуком старались веселиться, он усиленно спаивал меня каким-то дешёвым пивом, а я до этого ни разу не пила и даже не знала, что такое алкоголь. Когда живёшь в постоянном страхе растолстеть и вернуться к своей первоначальной форме, забываешь о банальных радостях жизни, о быстро усваиваемых углеводах и здоровье. Я не могла уже себя удерживать, и именно в тот момент я потеряла из поля зрения своего друга, поднимая руки наверх и готовая танцевать тут всё, что только взбредёт в голову. Сзади на бёдрах я почувствовала горячие руки, и женский голос ехидно прокричал мне на ухо:

— Ну что, finita la comedia, Шин Рюджин.

Это была Ю Чонён: пару лет назад она решила, что ей всё можно, потому стала целоваться взасос с Сон Чеён, которая впоследствии стала её девушкой, тусоваться на всех вечеринках, а как только ей исполнилось шестнадцать, то потеряла девственность в групповушке, в которой участвовала Чеён и какой-то парень, имя которого кануло в Лету. Обе девушки говорили, что им всё понравилось, но останутся они только вдвоём, обособленно, так как обеим всё равно по душе девушки.

Чеён встала передо мной, положив руки на талию, и я оказалась зажатой меж двух девушек, как меж двух огней, что распалялись от одной только музыки и запретов, что могли сделать со мной всё, что только душе угодно, и они это сделали: Чонён прикоснулась губами к месту за моим ухом, и как только я отвлеклась на девушку, позволившую по отношению ко мне такое, как в руках Чеён что-то сверкнуло. Улыбнувшись, она разрезала напополам мою футболку, но не смогла дойти до ворота, остановившись у показавшегося спортивного лифчика, который она бы тоже без промедления разрезала, если бы не мой визг и достаточно сильное сопротивление. Я еле смогла упрятаться в толпе, сдерживая куски ткани, — своей лучшей футболки, которую я любила всей своей душой. Я смогла заползти на второй этаж, где, по закону жанра, было прохладнее и малолюдней, а потому смогла выдохнуть и даже понять, что мне сейчас хотя бы нужно приметать два куска вместе.

И лучше бы я не толкала цветастую дверь, потому что, во-первых, там было занято, во-вторых, Чжоу Цзыюй, кому эта комната и принадлежала, вряд ли относилась к тем девушкам, что будут вышивать на полотенцах и штопать носки своим мужьям. Открывшаяся мне картина была для меня омерзительна, некрасива, и я застыла на пороге, почувствовав, что меня, лучшую подругу, променяли на какую-то прошмандовку, которая так просто легла под первого встречного.

Чонгук даже не удосужился раздеться: Цзыюй под ним лежала обнажённой, её ноги были широко расставлены, она закидывала голову назад, вырывая из себя стон под каждое проникновение члена парня в своё влагалище, и мои колени подкосились. Я ощутила себя, по меньшей мере, странно, ведь я пришла на вечеринку с другом, который сейчас трахал в типичной девчачьей комнате ту самую типичную красотку-шлюху, что готова отдаться каждому.

Я смогла лишь захлопнуть дверь, сбегая по лестнице вниз, минуя двери и выбегая на улицу; меня шатало от выпитого алкоголя, чуть ли не все подростки видели моё нижнее бельё, но как только я свернула, то не поняла, где я нахожусь. Всё сознание спуталось, я икала и плакала, а потом и вовсе упала на тротуар, закрывая лицо руками и поддаваясь самой настоящей истерике, возникшей буквально из ниоткуда и не исчезающей. Зачем я вообще туда пошла? Зачем покорилась сладкому голосу Цзыюй, которая всё равно издевалась надо мной, но не своими руками, а руками своих подружек?

— Рюджин? — знакомый голос вырвал меня из собственных мыслей и тьмы, что обволакивала; Пак Чимин всегда был ангелом на тёмном кладбище, лучом света в запыленном чердаке, и я утёрла нос, понимая, что выгляжу, как всегда, не очень презентабельно. — Что ты в одиннадцать ночи делаешь здесь, так ещё и в порванной одеждой?

Я знала, что от меня сильно пахло алкоголем, потому закачала головой, но она разрывалась, будто в череп закинули гранату, и я застонала, опираясь сзади рукой на тротуар, дабы не упасть. Учитель резко подскочил ко мне, откидывая спортивную сумку и хватая за плечи, чтобы я окончательно не упала. Его лицо выглядело обеспокоенным, и как только я видела его глаза, то просто расхохоталась, закидывая голову назад, а потом возвращая к нему взгляд и, хихикая, говоря:

— Вы такой красивый, господин Пак, а я такая идиотка.

Ему, видимо, было очень некомфортно, потому он помог мне подняться и даже отряхнул мою юбку, с неудовольствием замечая неаккуратно разрезанную футболку и понимая, что это явно сделала не я. Я не настолько криворукая, я не способна разорвать собственную одежду, да и производила я впечатление благоразумной девушки.

— Может, тебе помочь доехать до дома? — Чимин был добрым сейчас, он не оглядывал меня придирчиво, не показывал идеальность одной своей лебединой походкой, которую я переняла на себя, и мне сейчас хотелось поцеловать его.

Очень, чёрт побери, сильно.

— Мой друг на моих глазах переспал с шлюхой, которая меня презирает, — выдала я прямо в лицо учителя, одаряя запахом горького пива, а потом и вовсе разрыдалась. — Представляете? Видеть такое — сплошной ад, потому что я... Пак Чимин, я просто хочу тебя! Почему, когда ты растягиваешь меня, то оставляешь синяки на моих бёдрах, почему я так хочу тебя поцеловать, почему даже от прикосновения к тебе так жарко? Знай, — я уже готова была вновь упасть на асфальт, так как алкоголь ещё играл в крови, — твоё имя — мой вопль, исходящий из самого сердца. Ты — моя несчастная любовь, потому что... потому что ты мне никогда не ответишь на чувства!

Оттолкнув преподавателя, я вновь побежала, сдерживая рыдания, меня всю ломало, я хотела домой, потому, как только достигла задней двери небольшого домика, то ввалилась на кухню, сразу же устремляясь наверх и закрываясь в своей комнате. Я не запомнила практически ничего из того омерзительного вечера, когда мне казалось, что я удавлюсь из-за противоречивых чувств, которые появились внутри. Единственное, что отпечаталось в памяти: нелепое признание Пак Чимину, когда я посмела себе «тыкать» ему, забыть про манеры и просто оттолкнуть его, хотя он искренне хотел мне помочь.

В воскресенье мы с Хосоком должны были прийти в студию для съёмки недлинного несложного танца, который мы парно разучивали несколько месяцев назад. Чон поднял в честь того, что я всё-таки воскресла после вечеринки, бутылку с водой, а потом улыбнулся, растрепав мои волосы. Я знала — он заметил, что на его пальцах осталась парочка тёмных волосинок, которые он с удивлением стряхнул.

— Тебе бы ко врачу сходить, чего так волосы лезут... — пробормотал он, а я затаила дыхание, когда показался наш учитель танцев.

— Доброе утро, мои дорогие, — Чимин остановился лишь на приветствии, не стал акцентировать внимание на наших фигурах и параметрах, и я поняла, почему — вчера, через разрезанную футболку, он увидел выпирающие рёбра и сделал свой вывод. Он был уложен в три слова: «Девчонку надо спасать». — Вы уже размялись?

— Рю только пришла, — Хосок хлопнул меня между лопаток, и я подавилась воздухом. — Так что включайте музыку, мы немного разомнёмся, а потом и будем танцевать.

Я выкладывалась во всю мощность, стараясь не смотреть на своего учителя, но щёки предательски горели, выдавая мою нервозность; Чимин же напряжённо рассматривал отснятый материал, а потом его глаза загорелись.

— Отлично! — он вскочил с пола и заключил нас обоих в объятия. — Мы с этим видео должны выиграть чёртов конкурс, чтобы вы потом отправились в Китай — я думаю, у нас есть все шансы!

Хосок был счастлив, что мы с одного дубля записали всё, я кланялась своим коллегам, но меня всё равно пошатывало от выпитого вчера пива. Я не успела оглянуться, как Чон оставил нас одних, а глаза Чимина загорелись — он явно хотел обсудить со мной вчерашнее, в то время как я устремилась к выходу, надеясь, что меня не догонят. Но меня догнали, буквально прижали к стене, закрыв дверь на ключ, и я поняла, что дело плохо, мне было страшно.

— Рюджин, нам надо с тобой серьёзно поговорить, — он прижимал меня всем своим телом к стене, вдавливая, и моё сердце чертовски сильно билось, выдавая меня с потрохами. — Ты помнишь, что ты вчера мне сказала?

— Да, — я сглотнула, мечтая, чтобы такой допрос происходил не в танцевальной студии, не в окружении зеркал. — Я... позволила ли себе что-то ещё?

— Нет, — мужчина хмыкнул и немного ослабил свою хватку — тогда я и смогла положить руки на его плечи, слегка их сжимая. — Но ты сказала одну фразу, которая мне очень понравилась. «Твоё имя — мой вопль, исходящий из самого сердца». Когда же это ты успела кричать моё имя? Неужели ты, — Чимин наклонился к моему уху, выдыхая, и я почувствовала, как по шее пошли мурашки, — мастурбируешь на меня?

Я покраснела — нет, таким я никогда не занималась, мастурбацию мне заменяли занятия танцами и растяжка с учителем, который тянул меня до состояния «я не чувствую своих мышц». Сейчас я рисковала не чувствовать своих ног, так как отчётливо чувствовала желание во всём мужском теле: в его руках, меня сжимающих, в его хриплом голосе, в его лице, что изменилось, как только он задал последний вопрос. С ним было настолько же хорошо, насколько и отвратительно жарко, и я не смогла себя сдерживать, хотя среди одноклассников славилась особым терпением.

Проведя рукой по его шее, я склонила его голову к себе и завладела мужскими губами, совершенно не отдавая себе отчёта в своих действиях. Это было безумие чистой воды, всепоглощающая страсть, из-за которой мужчина прижал меня к себе сильнее, впился пальцами в бока и позволил себе на мгновение стать не педагогом, у которого главная заповедь — «не навреди», а простым парнем, который отвечал на поцелуй девушке.

Я не контролировала свои действия, полностью отдавшись во власть мужских рук и губ, что исследовали моё тощее тело и лицо, горящее от страсти. Я не знала, куда себя деть от этих прикосновений, от этих поцелуев, но внутри всё распалилось ещё сильнее, когда Чимин зажал меня окончательно, лишая кислорода, зубами оттянул нижнюю губу и слегка потёрся о моё бедро пахом. Дыхание перехватило, я беззащитно открыла шею, и мужчина воспользовался моментом, целуя тонкую нежную кожу и вынуждая меня испустить стон удовольствия.

Пак Чимину было двадцать пять, и его возраст чувствовался в его опыте, навыках соблазнения и в том, как умело он разжигал огонь даже в столь неопытном теле, что держал в объятиях. Поцелуи становились глубже, я окончательно оплела ногами его торс, а его руки сжали жалкие остатки моих достаточно пышных в прошлом ягодиц. Я знала, что привлекала его из-за болезненной худобы, что кричала SOS и ждала помощи, но ему я нравилась ещё и за покладистость и покорность, редкие сейчас качества для юной девушки. Ему нравилось во мне то, что я в себе порой презирала.

— Господин Пак, — я смогла лишь шептать ему, в горле пересохло и мир перевернулся — я оказалась на матах, в то время как мой учитель танцев был сверху, — простите... я...

Я не могла и слова вымолвить, только что-то сдавленно мычала, когда мужчина, разрушая мои воздушные замки и избавляя от розовых очков, меня целовал, а затем стал избавлять от одежды, будто не намереваясь меня слушать. Каждое его прикосновение отпечатывалось клеймом на моём теле, я хотела поговорить перед всем этим, но знала, что была сейчас самой настоящей дурой: кто вообще из учениц в пьяном угаре нелепо признаётся в любви, а потом отказывается от того, что её вжимают в маты?

Я до этого лишь целовалась: Чонгук был идеальным партнёром в плане поцелуев, он не позволял себе лишнего, хотя я видела, как он возбуждался от наших лёгких соприкосновений языками. Сейчас я была в самой настоящей опасности, ведь пожар, идущий языками в низу живота и распространяющийся по венам, выплеснется и убьёт меня за то, что сейчас будет.

Если бы Чон знал, что тут происходит, непременно бы прибежал, весь злой, как всегда, курящий сигарету, и избил бы Пак Чимина, «не умеющего держать свой член в штанах». Но умел ли это мой друг? Нет. Не видели бы мои глаза той отвратительной сцены, не чувствовала бы я себя преданной, и сейчас, будто наперекор себе, наперекор дружбе с парнем постарше, у которого забит правый рукав, я отдавалась своему учителю на пыльных матрасах в танцевальной студии.

Это было больно: вскрикивая, я царапала его затылок ломающимися ногтями, меня всю жгло, но я терпела его грубые укусы на груди, шее, а потом и вовсе стала скулить, уткнувшись мокрым от слёз лицом в мужское плечо. Он отворачивался от поцелуев, достаточно резко проникал в меня, и я боялась того, что после этого наши взаимоотношения будут не такими, как раньше; папа говорил, что он способен отличать на глаз девочек-подростков от взрослых женщин, а если такой глазомер у мужчины сбит, то его надо опасаться. Такой способности, что есть у моего отца, нет у человека, который забрал мою девственность и по окончанию этого процесса, ведь я не могу это назвать «занятием любовью», лишь прилёг рядом, глубоко дыша. Моя ошибка состояла в том, что я любила Пак Чимина, что я была влюблённой девочкой, мечтающей о поцелуях и свиданиях, а он был взрослым мужчиной, которому нужен секс.

Я не смогла его остановить, когда он помогал мне одеваться, когда одевался сам и влажными салфетками стирал следы былой страсти, от которой мне стало холодно и мерзко. Я не могла смотреть на своего учителя танцев, что методично протирал мат, а потом на негнущихся ногах почти что побежала к выходу, потому что боль в животе становилась невыносимой. Это было чистой воды безумие, но я шла от танцевальной студии, чувствуя влагу на щеках, на ногах находились пятна крови, скрытые спортивными чёрными штанами, и мне хотелось вымыться, забыть обо всём.

Я теперь была растоптанной, ведь не хотела принимать новую реальность: все мечты о хорошем рухнули, Пак Чимин даже не взглянул на меня после того, как импульсивно кончил, это было будто не как у людей, а как у животных. Слишком грубо, слишком мерзко, слишком отвратительно.

— Эй! — я услышала знакомый голос Чонгука, но лишь попыталась ускорить шаг, почти переходя на бег, но парень всё равно схватил меня за стёртый локоть, вынудив зашипеть от боли. — Рюджин! Куда ты вчера вообще делась?

Меня разрывала изнутри истерика, я выдернула из руки парня свой локоть и отошла на шаг, надеясь, что он развернётся и уйдёт обратно к своей Цзыюй, которая уж точно могла его удовлетворить. Чёрт меня вообще дёрнул однажды с ним познакомиться, будь проклят тот день, когда я протянула ему ладонь с фразой «давай дружить» в глазах. Дружбы между парнем и девушкой не бывает, в особенности дружбы между плохим парнем и хорошей девочкой.

— А ты куда делся, Чон Чонгук? — истерика захватила меня вновь, перед глазами накладывались друг на друга картины секса моего друга и китаянки и моего секса с учителем. — А, точно, мой дорогой, тебе приглянулась юбка, которая сказала, что ты выглядишь неухоженно, и вы с ней заперлись в комнате, в то время как подружки этой шлюхи искромсали мою футболку и чуть не затянули в лесбийскую оргию!

Я преувеличивала, слишком остро реагировала на всё, обвиняла парня, что меня явно ждал, во всех смертных грехах, хотя он всего этого не заслуживал. Моя ошибка, что я позвала его с собой, моя ошибка, что я оставила его без присмотра и позволила Цзыюй увести его к себе под предлогом открытия сраной бутылки вина, потому что эта дура не умела обращаться со штопором. Всё началось с того, что она просто показала ему полнейшее отсутствие нижнего белья, из-за чего мой друг просто набросился на неё: ради того, чтобы быть рядом со мной двадцать четыре на семь и оберегать, он воздерживался от сексуальных контактов, но тут просто сорвался, не смог себя сдержать. Да, ему понравилась моя одноклассница, да, он с удовольствием бы повторил это чёртово родео на двоих, но никакого ощутимого удовольствия он не испытал.

— Рюджин, я понимаю, ты на меня зла, но, пожалуйста, дай мне всё объяснить, — Чон любил меня. По-настоящему. Потому сейчас старался сбить уровень моего крика, прекратить мою истерику, просто в конце прижать к себе и признаться в любви. Но я не дала ему сделать ничего из этого списка, потому что решила, что раз рубить, то буду рубить до конца.

— А потом я, пьяная, почти без футболки, убежала в ночь, встретилась со своим учителем танцев, — глаза парня сощурились, он не любил упоминания о Чимине, и я знала, что сейчас грубыми словами обрублю все наши нити, закончу нашу дружбу, разрушу его галактику. — Сегодня мы с ним переспали, блядь, только потому, что я обмолвилась, что его имя — мой вопль, исходящий из самого сердца!

Чонгук пошатнулся, будто от пощёчины, и схватился за стену, не мог поверить в мои слова и злые слёзы, которые безостановочно катились по моим щекам. Мы просто стояли друг напротив друга, не говорили ни слова, я и он пытались прийти в себя от резких слов, но не получалось. У меня закружилась голова, я захотела домой, потому и развернулась, но мой слух уловил несколько слов, что разрушили и мои галактики, потопили корабли внутри меня:

— Я ведь люблю тебя, Шин Рюджин...

Любил бы — не вжимал в матрас другую девушку, не позволял мне даже мечтать о Пак Чимине, за все эти года сделал хоть что-нибудь, чтобы я точно поняла, что он «тот самый», от которого заходится тяжёлым ритмом сердце. Но сейчас я убегала, позорно бежала домой, забыв о боли во всём теле, мною овладевал лишь страх, что дома я буду не одна, не смогу вволю выплакаться, а потом, при родителях, быть послушной девочкой, которая будет кивать на просьбы поесть, поужинает, а потом вставит себе два пальца в рот.

До открытого занятия, на которое, я знала, придёт Чонгук, оставалось меньше недели.

* * *

Я смогла прийти на открытое занятие через боль: мне не хотелось смотреть на Пак Чимина, существовать с ним в одном вакууме, в котором он не смотрел на меня, лишь изредка одаривал ничего не значащим взглядом и шёл дальше. Раньше мне казалось, что он смотрел только на меня, рад был моим танцам, но всё развеялось в пыль, прах, показав истинное лицо учителя. Мама после того воскресенья ничего не сказала о пятнах крови на моих штанах, явно подумала, что это месячные, но мой цикл сказал мне «пока» уже как два месяца назад и возвращаться не собирался. Я молчала, никому ни о чём не говорила, но даже мой отец, не обладающий наблюдательностью, заметил, что со мной что-то не так.

Родители, как и Чонгук, сидящий в конце и тиранящий меня своими яркими глазами, присутствовали на открытом занятии, когда Пак, сверкая улыбкой, строил нас, показывал всевозможные движения, а потом мы все вместе станцевали тот самый танец, который без конца разучивали. Моя мама была благодарна моему учителю за то, что он «сделал мою дочь такой хорошей танцовщицей», а я увидела что-то искажённое в улыбке мужчины — он ломал не только мои мышцы, скелет, не позволяя порой даже дышать, так больно было, но и внутри меня что-то, из-за чего я даже лицом показывала, что значит для меня танец.

— Ты молодец, — Чон подошёл ко мне, когда я промакивала лицо влажным полотенцем, дабы стереть с него пот. Замерев, я досчитала до пяти, а потом позволила себе продолжить занятие. — Из тебя выйдет хорошая танцовщица.

Мы некоторое время стояли в уголке, глядя друг на друга, а потом я отвела взгляд, комкая полотенце. Внутри всё билось, я не могла вымолвить ни слова, по крайней мере, именно сейчас, и кажется, Чонгук понял причину всего. Она крылась во мне и была заметна ему невооружённым взглядом: я не могла с ним разговаривать по причине того, что мне было банально стыдно начинать разговор, о чём-то говорить, а потом вместе прийти к выводам.

— Прости, я была с тобой резкой тогда, прошлым воскресеньем, — я сжала кулаки и сказала всё же нужные слова, смогла их подобрать и сделать так, чтобы они не слышались глупо. — Ты просто мой друг, я не думала, что всё так произойдёт и... ты признаешься мне. Прости, что ранила твои чувства и думала только о себе в тот момент, когда тебе самому было плохо...

Я задыхалась от слов, что таились в груди, но совсем внезапно я обнаружила взгляд учителя, направленный прямо на меня. В его глазах была насмешка надо мной, и хоть он беседовал с родителями другой своей ученицы, он явно мыслями возвращался ко мне. Нам с ним следовало серьёзно поговорить, потому что, в ином случае, я не знаю, что смогу сделать. Чонгук осторожно сжал моё плечо в качестве поддержки и наблюдал за тем, как я пробиралась сквозь толпу к Пак Чимину, осторожно обхватывала его запястье и выводила из помещения, намереваясь запереться вместе с ним в каморке. Конечно же, я оставила всех с разинутыми ртами и глазами, полными непонимания, но мне этот человек сейчас нужен был.

— Рюджин, — как только я втолкнула Пака в небольшое помещение, он задохнулся от моей наглости и даже вытаращил глаза. Я включила свет, дёрнув за недлинный шнурок, и присела на перевёрнутое ведро. — Что тебе, чёрт возьми, от меня надо?

— Учитель Пак, — я сглотнула, но всё же подняла на него твёрдый взгляд, — почему после того воскресенья вы будто меня избегаете?

— А как я должен вести себя при остальных учениках? — я впервые видела его в гневе и тут же отчётливо поняла, что не стоило заводить этот разговор. Мы сейчас одни, дверь заперта, он, как мужчина, мог сделать со мной всё, что душе угодно. У меня был выбор убежать, но я его уже, к сожалению, упустила. — Постоянно звонить тебе на ночь, желать спокойной ночи, а тут, в студии, обнимать и показательно целовать? Шин Рюджин, ты сама набросилась на меня, сама позволила с собой сделать это, а ещё хочешь «поговорить»?

Он был отвратительным человеком, который мог один на один сказать тебе всё, что он думает, даст таких словесных оплеух, что будешь жалеть о том, что вообще поднял тему разговора. Почему я не поверила самой себе и давала ему отсрочку аж в неделю, чтобы морально подготовиться самой себе, заново настроить все замки и затащить его в подсобку на глазах у всех?

Ты дура, Шин Рюджин.

— Вы мужчина и должны были сдержаться, даже если бы я при вас разделась! — я вскочила с ведра и сжала руки в кулаки. — Я тут не виновата!

Я головой ударилась о дверь и сдавленно застонала — разъярённое лицо мужчины было примерно в нескольких миллиметрах от меня, и я здорово струхнула, но потом взяла себя в руки и оттолкнула учителя от себя. Мы некоторое время смотрели друг на друга, а потом я почувствовала, что во мне забурлила такая жестокость, что захотелось собственноручно раскроить Пак Чимину голову.

— Ты виновата в этом, — проговорил он вновь.

— Тогда ждите и бойтесь, — я уткнула палец в его грудь, а потом, развернувшись, покинула крохотное помещение, пропахшее злобой и опасностью.

Это был один из наших последних осознанных разговоров, когда он показал, что кроется за лицом кроткого ангела, что умеет находить подход к каждому, кто приходит к нему в танцевальную студию.

Родители уже ушли, передав мне через Чонгука послание, что я умничка и они будут ждать меня дома. Парень вынес мне мои вещи, и мы пошли по направлению к моему дому; я была очень раздражённой, так как вынашивала план мести, и как только я пришла хоть к какому-то выводу, Чон вывел меня из мыслей:

— Я могу просто собрать братков, мы быстро порешаем с этим своим преподавателем. Они тоже педиков, что на малолеток нападают, не любят.

Решение пришло буквально оттуда, откуда не ждали; я улыбнулась другу, понимая, что не буду марать свои руки, а просто посмотрю издалека, и кивнула, одобряя план. Я поняла, что и мне самой надо меняться: то, что не убивает, делает сильнее. Но для начала мне надо узнать, из-за чего я ем и выблёвываю еду, почему нарушился цикл менструации и как прийти в себя после того, как меня банально использовали.

Чонгук буквально на следующий день собрал достаточно крепких людей, что с удовольствием посмотрели на меня, жертву, а потом пожали плечами, награждая Чимина званием «педика», и пошли его избивать. Я не знала, что там творилось, потому что осталась в комнате своего друга, читая какие-то засаленные комиксы и внезапно знакомясь то ли с недопсихологом, то ли с простым шарлатаном, который жил в комнате по соседству.

— Я думаю, тебе стоит обратиться в первую очередь к психологу, — сказал Ким Тэхён, а потом поправил футболку. — Ты девушка Чонгука, всё же? Может, тебя угостить чаем? У меня есть лавандовый.

Если бы я могла смотреть в будущее, отговаривала бы этого славного парня с лавандовым чаем, который надо заваривать в чайнике, работать в школе рядовым психологом. Да, по его наводке я пошла к психологу, оттуда — к психиатру, гинекологу, и только потом открыла для себя самые настоящие неприятности: у меня была анорексия, из-за этого волосы выпадали, сколько бы шампуней я не меняла, слоились ногти, как бы я не наносила разные укрепляющие лаки, и месячные не наступали. У меня был выбор, бороться или умирать мучительной смертью, и я выбрала бороться.

За переменами внутренними пошли и перемены во внешности, в характере: я больше не была покладистой девочкой со скучной причёской и полным отсутствием макияжа. Я стала класть огромный болт на школьные правила, подводить глаза, из-за бесконечных стрессов и соблюдения особой диеты начала курить, переняв эту поганую привычку от своего друга, который поддерживал меня буквально во всём. Я стремительно портилась, превращалась в обыкновенную стерву, покрасила волосы в синий и уже сама, без помощи каких-то там «братков» и своих собственных таблеток, окунула голову Цзыюй в унитаз, мстительно хохоча. Китаянка тогда опрометью от меня бежала, а следующей весной вообще перевелась в другую школу вместе со своими подружками-лесбиянками.

Что до Пак Чимина, то он пролежал в больнице полгода — ему выбили позвонок и повредили конечности. Рада ли я была? В какой-то мере да. Я чувствовала теперь себя преотлично, и моё личное благополучие стало превыше всего.