Пролог: пепел
Снега в Финиксе не бывает.
Но Белла его всё равно видела — не глазами, а вспышками в сознании. Белыми пятнами, будто занавески в чьей-то детской комнате, колышущиеся от сквозняка. Мягкие, белые... Только это не был снег.
Это был пепел.
Пепел танцевальной студии.
Он падал с потолка, оседал на ресницах, на губах, на окровавленном запястье. Липкий, горячий, с привкусом горелого дерева и боли. Он танцевал в воздухе, как вальс — без музыки, без партнёра, с тем невыносимым изяществом, что есть только у разрушения.
Смерть — не тьма.
Смерть — это огонь.
Бесконечный, пульсирующий, извивающийся внутри, как змея, которую не сдерживает кожа. Он двигался, как живое пламя — от пальцев к плечам, от шеи к позвоночнику. И Белла чувствовала его. Каждый виток. Каждый укус.
Она лежала на полу, неровно выложенном паркетом, среди битых зеркал, будто разбросанных по полу осколков чьего-то несостоявшегося будущего. Её пальцы дрожали. Они танцевали свои последние па, словно в ритуале прощания с телом, ещё живым, но уже не принадлежащим ей.
Огонь выжигал её изнутри. Подступал к сердцу. Завивался в позвоночнике. Вплетался в нервы — как раскалённая проволока, плотно, цепко.
Она не могла кричать. Рот был открыт, но не издавал ни звука. Только хриплый, сжатый ритм сердца — неровный, как сбойный метроном.
Тук... тишина.
Тук... замирание.
Где-то за пределами боли гремела битва.
Эдвард.
Он дрался с Джеймсом. Его рычание сливалось с треском пламени, с шорохом горящих кулис, со звоном разбитого стекла. Зеркало рухнуло с глухим, гулким стоном — как финальный аккорд. Комната дрожала, как будто сама реальность не выдерживала веса происходящего. Всё рушилось. Сознание плавало. Оно уже не держалось за тело.
Так умирают? — пронеслось в голове.
Медленно. В боли. В одиночестве.
Новая вспышка боли выгнула её тело. Она будто разорвалась изнутри, а потом снова собралась, но не собой. Кем-то другим. Чем-то иным.
И вдруг — тени.
Шум. Голоса. Запахи.
Даже сквозь кровь, пепел и умирание — Белла их чувствовала. Ароматы Калленов — как сны, как ледяные цветы в пламени.
— Белла! — Элис первой оказалась рядом.
Её руки — холодные, как утренний лёд. Она подхватила голову Беллы, стараясь не смотреть на окровавленное запястье.
— Она жива. Но... — Откуда у неё укус? — прошептала Элис, приподнимая руку Беллы.
Под кожей мерцал белый свет. Яд.
Карлайл метнулся к ним — его движения были резкими, но четкими, врачебными. Он скользнул взглядом по ране, потом на Эдварда. Тот стоял чуть поодаль, весь в крови, в пепле. Его глаза были дикими, лицо — искажённым мукой и чем-то звериным.
— Она обращается, — выдохнул Карлайл. — Но мы можем это остановить. Если ты, Эдвард, сделаешь это сейчас.
Эдвард замер.
— Ты знаешь, как, — добавил Карлайл. Голос его был спокоен. Но за этим спокойствием — бездна.
Эдвард опустился на колени. Его губы дрожали. Он взял руку Беллы, прижал к губам. Запястье — обожжённое, покусанное. Он не стал вгрызаться, не стал рвать. Просто... пил. Осторожно. Почти ласково.
Сначала Белла почувствовала облегчение. Как будто её вытаскивали из огня. Слой за слоем. Плавно, с заботой. Она почувствовала легкость. Она почти улыбнулась. Почти... А потом — что-то изменилось.
Эдвард пил слишком долго.
Глаза его потемнели, мышцы напряглись, руки вцепились в её запястье. Карлайл закричал его имя, но Эдвард будто не слышал.
Только когда сердце Беллы забилось в последний раз — как последний удар кулаком в запертую дверь, — он оторвался. Дрожа, отпрянул назад, в ужасе. На губах — кровь.
— Мы не успеем до больницы, — Карлайл держал лицо Беллы и проверял пульс. — Она умирает. Или ты обратишь её. Сейчас.
— Я... не могу, — прошептал Эдвард. — Я... не должен...
— Тогда она умрёт, — Карлайл не отвёл взгляда.
И тогда Эдвард решился.
Он наклонился, прошептал что-то Белле — она не расслышала. Его голос был чужим, низким. Клыки легко прошли сквозь кожу, чуть выше того места, где он только что пил. Внутрь влилась новая боль — другая. Не телесная.
Это была боль существования.
Проклятия. Бессмертия.
Сердце дернулось.
Раз. Два. Тишина.
***
Они ехали в Форкс всю ночь.
Чёрный внедорожник мягко скользил по шоссе, будто не касался земли. Фары вырывали из темноты полосы асфальта, затем снова проваливались в бездну. Окна были затемнены, салон — глухо замкнут. Пространство внутри казалось отрезанным от мира, как кокон, в котором происходило нечто страшное, нежеланное, но неизбежное.
Белла лежала на заднем сиденье, укутанная в тёплый плед. Её тело подрагивало, каждый толчок — как выброс тока. Пальцы сводило судорогой. То, что текло по её венам, больше не было кровью — яд растекался медленно, тягуче, как ртуть, разъедая, перекраивая, выжигал старое и рождал новое.
Иногда она замирала совсем, и тогда Эдвард нависал над ней, гладя её виски, шепча:
— Я здесь... я с тобой. Всё закончится. Ты проснёшься. Я обещаю...
Он произносил это снова и снова, как мантру, срывающимся голосом. Его прикосновения были почти нечеловечески лёгкими, но кожа Беллы ощущала их будто через миллионы нервных окончаний. С каждым его словом внутри становилось то холодно, то жарко. Сердце замедлялось, ритм сбивался, а потом снова ускорялся, будто пыталось отбиться от надвигающейся трансформации.
Её спина выгибалась в приступе боли, и она едва не закричала, но голос застревал в горле. Челюсть сводило, зубы ломило. Яд достиг костей. Каждое прикосновение к внутренностям ощущалось, как будто её вскрывали изнутри. Медленно. Методично. На переднем сиденье Элис и Карлайл говорили вполголоса, но Белла слышала всё.
— Она выдержит, — убеждённо сказал Карлайл. Его голос был ровным, но с ноткой тревоги.
— У неё сильное сердце. Ещё держится.
— Но она не выбирала, — тихо ответил Эдвард, не отрывая взгляда от Беллы. — Ни ты, ни я не видели её как одну из нас. До этого момента. Я... я украл у неё выбор.
— Ты спас её, — вмешалась Элис. Её голос был тонкий, быстрый, как нить, натянутая до предела. — Единственный исход, который давал ей шанс жить. Или... существовать.
Снаружи была ночь — глухая, звёзды спрятались за тучами. Чёрное небо, чёрный асфальт, чёрная машина. Внутри — белая, иссечённая болью кожа Беллы и новая сущность, зарождающаяся в муках.
Снова судорога. Белла почти выгнулась дугой, губы посинели. Эдвард навис над ней, пальцы уткнулись в её запястье. Он чувствовал, как пульс слабеет — не от умирания, а от трансформации.
— Держись, любимая, — шептал он. — Ты справишься. Ради себя. Ради меня. Ради нас...
Но слова звучали пусто. Он знал: она уже где-то на краю — между мирами, между состояниями. Яд достиг груди, сердце заколотилось в бешеном ритме, а затем — раз, два, тишина. Пауза. Потом снова удар, но уже другой — гулкий, тяжёлый, как если бы его звучание исходило не из тела, а из самой земли.
Она чувствовала, как её кровь меняется. Ощущение было таким, будто тонкий лёд под кожей трескался, и сквозь трещины внутрь врывался холодный ветер. Вены горели. А затем — остужались. Мышцы рвались, перестраивались. Что-то в позвоночнике хрустнуло, и Белла вскрикнула — почти беззвучно.
— Эдвард... — прошептала она, но голос был чужим. Хриплый, как будто её горло обожгли изнутри.
Он склонился ближе. Его лицо в свете предрассветного сумрака казалось неземным — слишком гладкое, слишком неподвижное. На губах — тонкий след крови. Её крови. На лбу — морщины. Он выглядел старше. Или просто... сломленнее.
— Не говори, — прошептал он. — Сохрани силы. Всё скоро закончится.
Он закрыл глаза. И Белла увидела в нём не силу — страх. Тихий, безысходный страх. За неё. За себя. За то, кем они станут.
Элис сидела неподвижно. Зрачки дрожали, словно ловили десятки вероятностей. Она смотрела в будущее — и оно постоянно ускользало от неё.
— Оно меняется, — произнесла она тихо, почти сама себе. — С каждым километром. Я не вижу момент её пробуждения. Он... рассыпается. Как пепел.
Карлайл держал руль уверенно, но его пальцы были сжаты крепче обычного. Он знал: это уже не просто медицинский случай. Это — перерождение. Со всеми рисками.
— Мы справимся, — сказал он, почти буднично. — Мы всегда справляемся.
Он взглянул на Беллу в зеркало заднего вида. И в этот миг он был не вампир, не врач — просто человек, делающий невозможное.
— Мы скроем тебя, — сказал он. — Пока ты не будешь готова. Пока не примешь себя.
Белла снова вздрогнула. Яд добрался до мозга. Мысли начали обрываться. Слова рассыпались. Пространство изогнулось. Она слышала, как кто-то моргнул. Кто-то сглотнул. Кто-то сжал ремень безопасности. Звуки стали невыносимыми. Реальность — слишком яркой.
Эдвард держал её за ладонь, чувствуя, как пульс под кожей затихает. Он шептал снова:
— Я здесь. Мы всё сделаем правильно. Обещаю.
И в его голосе не было уверенности. Только мольба.
Машина уносила их прочь от Финикса, ближе к лесам Форкса. К городу, где Беллу уже считали пропавшей. Салон дрожал от тишины. За окнами — первые серые полосы рассвета. А внутри — ночь.
Белла дышала тяжело, с хрипом. Тело горело, но не от жара — от преображения. Кожа стала тонкой, как бумага. Слух — звериным. Разум — уже не её.
— Мы не можем просто приехать в Форкс, — вдруг сказал Эдвард. Голос у него был твёрдый, но дрожал. — Она исчезла. Кто поверит, что она просто вернулась?
Карлайл взглянул на него в зеркало:
— Мы инсценируем похороны. Свидетельство. Церемония. Могила. Всё будет официально. Это необходимо.
Эдвард резко выпрямился.
— Подделывать смерть Беллы? Обманывать Чарли? Он... он не переживёт этого.
— А переживёт, если узнает правду? — вмешалась Элис. — Ты видел, что будет. В других версиях — нас разоблачают. В этой — есть шанс. Пока её тело ещё... — она сглотнула, — выглядит живым, мы проведём похороны. Быстро. Пока сердце ещё бьётся.
Эдвард закрыл глаза. Его руки сжались.
— А если она услышит? — прошептал он. — Если она почувствует, как опускается крышка...
— Она услышит, — сказала Элис. — Но мы будем рядом. Она не будет одна ни на секунду. Мы всё сделаем так, как надо. Чтобы защитить её.
Карлайл добавил:
— Город получит объяснение. Чарли — прощание. А Белла — шанс родиться заново.
Эдвард не ответил. Он смотрел в окно, но не видел рассвет. Его лицо стало белее снега.
Сзади, в полутени, Белла лежала в безмолвной агонии. Всё слышала. Всё чувствовала. Но не могла пошевелиться. Ни сказать. Ни закричать. Она умирала под разговоры о собственной смерти.
Машина неслась к дому, где её ждал гроб. И прощание, которого она не услышит. И возвращение, которого никто не увидит.
***
Карлайл сидел в своём кабинете, на краю дивана, с телефоном в руке. Спина напряжена, словно позвоночник превратился в одну сплошную нить, натянутую до предела. Свет настольной лампы отбрасывал на его лицо резкие тени, подчёркивая усталость, осунувшиеся скулы и сжатые губы. Он не двигался, лишь раз за разом тихо выдыхал, как будто учился дышать заново, стараясь сохранить остатки самообладания, которое с каждым часом становилось всё хрупче. Казалось, весь дом затаил дыхание вместе с ним.
Эсме стояла рядом, неподвижная, как статуя, с плотно сжатыми пальцами и опущенными глазами. Её руки, обычно такие мягкие, обнимающие, — теперь были напряжённы, как у человека, который держит на весу нечто невыносимо тяжёлое. В её облике не было ни единого лишнего движения — только ожидание. Глубокое, тяжелое, как предгрозовая тишина. Глаза, опущенные в пол, скрывали слишком много: боль, страх, невозможность принять происходящее.
Где-то внизу, в доме, царила напряжённая, почти мёртвая тишина, как будто сами стены затаились, стараясь не мешать.
Он нажал кнопку вызова.
Палец дрогнул на долю секунды, прежде чем уверенно нажать зелёный круг. Экран засветился холодным светом. Сигналы шли долго — каждый из них звучал в ушах Карлайла, как удары сердца. Монотонные, выжидающие. И когда, наконец, раздался голос — хриплый, сонный, настороженный, — Карлайл закрыл глаза на мгновение. Будто в последний раз позволил себе слабость.
— Шериф Свон.
— Чарли, — произнёс он медленно, сдержанно.
— Это Карлайл Каллен.
Он услышал, как на той стороне дыхание изменилось, ускорилось. Насторожённость в голосе усилилась.
— ...Карлайл? Что-то случилось?
Чарли сразу напрягся. Он не был человеком, которого легко сбить с толку, но даже его голос выдал тревогу. Было слишком рано для пустых звонков. В такое время не звонят без причины. Карлайл собрался, выпрямился, словно перед смертельной операцией, где малейшая ошибка могла стоить кому-то жизни. Его голос стал спокойным, мягким, но сдержанным — натянутым, как кожа на барабане.
— Да. Случилось. Чарли, мне очень жаль... Я не знаю, как сказать это иначе.
На той стороне наступила пауза. Тишина, в которую можно было провалиться.
— Это про Беллу, да?
Карлайл не сразу ответил. Он почувствовал, как тяжесть слов сковывает горло, будто язык стал каменным. Ответ был как удар, и каждый вдох оттягивал его.
— Эдвард поехал за ней в Финикс. Она... она сбежала, была в стрессовом состоянии, спорила с Эдвардом. Он пытался остановить её. Она побежала по лестнице — в панике... Подскользнулась. Разбила окно. Упала с третьего этажа...
Его голос становился тише. Каждое слово он произносил медленно, осторожно, будто боялся, что даже звук способен сломать Чарли окончательно.
С той стороны — ничего. Только тяжёлое дыхание. Но Карлайл слышал в этом дыхании тысячи эмоций: шок, ужас, растерянность. Словно сердце Чарли пыталось найти ритм в разрушенном мире.
— Мы вызвали скорую, но... Белла... — голос Карлайла надломился. Он сделал глубокий вдох, словно утопающий. — Она не выжила, Чарли. Я... я был там. Я сам подтверждал смерть.
— ...Этого не может быть.
Это не был крик. Не вопрос. Не отрицание. Это было просто... разрушение. Медленное, как старый дом, в котором вдруг начали сыпаться стены. Это было тихое, сырое, исковерканное дыхание человека, которому отрезали воздух.
Карлайл прижал пальцы к переносице. Он слышал, как на той стороне трубки скрипнул пол, как кто-то отодвинул стул, как пошёл, шатаясь, по комнате. И в каждом этом звуке было больше боли, чем в любых словах.
— Прости. Поверь, если бы я мог это изменить...
Ему было нечем утешить. Никаких волшебных слов. Только искренность, голая, обнажённая, как оголённый нерв.
Он услышал, как Чарли, должно быть, встал, что-то сдвинул, как если бы пытался уцепиться за привычные вещи — за мебель, за стены, за реальность. Потом — шёпот, обращённый не к нему. К себе. К Богу. К Белле.
— Где она сейчас? Голос Чарли был глухим, срывающимся. В нём не было слёз — только пустота.
— В Финиксе, в морге. Мы начнём оформление перевоза тела в Форкс сегодня. Мы... хотим помочь с похоронами. Устроить всё, как подобает. Пауза. И снова — не молчание, а безмолвие. Как будто Чарли ушёл глубоко внутрь себя, и Карлайл говорил в пустой коридор.
— Ты... Ты хочешь, чтобы я хоронил свою девочку?!
Голос Чарли был хриплым, надорванным, будто его глотка выгорела изнутри. И слово "девочка" прозвучало особенно — как последний якорь, за который он мог уцепиться. Это слово звучало так, будто он ещё видел её в пижаме с медведями, с растрёпанными волосами, стоящей на кухне с чашкой какао.
— Я знаю, это невозможно принять, Чарли. Я врач... Я думал, что видел всё. Но это... — он с трудом продолжил. — Я обещаю, мы сделаем всё с уважением. Ты не останешься один.
Он не знал, верит ли сам в то, что говорит. Он просто знал — он обязан это произнести. Хоть какие-то слова, когда весь мир рушится.
Ответа не было. Только медленные, неровные вдохи. Шорохи, приглушённые шаги, возможно, слёзы, падающие на деревянный пол. Он не знал. Он просто ждал.
Карлайл дал паузу. Долгую. Выдержанную. Ненавязчивую.
— Мы позвоним тебе, когда точно определим дату. И я пришлю все документы. На том конце снова раздался звук — не то вдох, не то всхлип.
Затем голос Чарли, глухой, сдавленный:
— Мне нужно побыть одному, — наконец прохрипел он.
— Не звони больше сегодня.
Щелчок. Тишина. Гудки.
Карлайл медленно опустил телефон, положил его на стол и долго сидел, уставившись в пол. Его плечи были опущены, как у человека, который только что нес непереносимый груз и вдруг оказался без него — но не в облегчении, а в пустоте.
Эсме тихо подошла и положила руку ему на плечо. Её ладонь была тёплой, но сама она дрожала. Её прикосновение было тихим, не требующим слов.
— Это было нужно, — прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Он кивнул. Лишь раз. Почти незаметно. Но в груди у него стояла глухая тишина. Та, что приходит не после крика, а после молчалия. Та, что звенит сильнее всех звуков. И, казалось, она была куда страшнее самого звонка.
Он знал: сейчас они завершили одно. И начали нечто новое — тёмное, тяжёлое, от которого уже не было дороги назад.