ГЛАВА 7 Пробуждение
Ночь окутывает окраину города тяжёлым влажным мраком. Лоран идёт первым — он как хищный зверь, видит трещины в заборах и старые коллекторы там, где обычный человек видит тупик.
Мар идёт медленнее. Он всё ещё держит Лею за руку, хотя пальцы его уже холодны — слишком долго он отдавал ей своё тепло.
Старые улицы пусты. Когда-то тут были рынки, дворы, играющие дети. Теперь всё стёрто — на стенах лишь блеклые граффити: «ОНИ ЛГУТ», «НЕТ СЕТИ — ЕСТЬ ЖИЗНЬ».
Где-то за заборами бродят охотники ЦКЭП. Их дроны рыщут по крышам, выискивая любое «отклонение». Но там, где живут Выжженные, сеть слепа — старая железная броня заброшенных фабрик не пускает сигнал. Шум Сети затихает за бетонными стенами старого туннеля.
Они идут медленно — Лоран впереди, Мар и Лея — плечом к плечу.
Его рука висит на ней тяжело, как гиря. Он пытается идти сам, но всё чаще оступается, и Лея чувствует под своими ладонями липкую горячую кровь.
Каждый их шаг отзывается болью — в ребрах, в сердце, в памяти.
С потолка капает ржавая вода. В боковых шахтах — чёрные кучи мусора и старые надписи на стенах: «Помни, кто ты»
И в этой клаустрофобии Лея вдруг вспоминает...
...лето.
Настоящее лето, не из искусственного климата. Воздух пах свежескошенной травой и сладким сиропом, который она тогда пролила на платье.
Она была девочкой — босиком бегала по склону холма, где росли высокие люпины, синие и фиолетовые. Смеялась так громко, что эхо катилось по полю. Где-то неподалёку смеялись другие дети — они гонялись за белыми бабочками, ловили их в сачки и выпускали обратно в небо.
Рядом на траве сидела мама — настоящая, живая, не голограмма. Мама пила лимонад из стеклянной бутылки и пела что-то под нос. Папа крутил в руках фотоаппарат и просил:
— Лея, смотри сюда! Улыбнись!
И она смеялась — потому что всё было цветным, громким, беспечным.
Никто не считал уровень эмоциональной стабильности. Никто не заглядывал в мозг сканерами. Никто не говорил: «Шуметь нельзя. Радоваться громко нельзя. Танцевать не по протоколу.»
Но потом всё обрушилось.
Когда Сбой пришёл, эти голоса смолкли.
Сначала мигнула сеть — и всё потухло. Город погрузился в хаос. Кто-то грабил магазины, кто-то жёг машины. Мама обнимала её в подвале, шепча: «Не бойся, солнце, это быстро пройдёт.»
Но быстро не прошло.
Когда сеть вернулась — она пришла другой.
На улицах выросли Зеркала — холодные панели, следящие за каждым шагом.
Детей больше не рождали дома — их «печатали» в инкубаторах. Так безопаснее, сказали сверху. Так надёжнее. Так можно контролировать отклонения.
Выстрел рвёт её воспоминания, как ножом.
Мар падает на колени. В его глазах — боль, но ещё больше страха.
— Лея... не смотри...
Она хватается за его плечи. Кровь льётся между её пальцами — кажется, что она слышит, как эта жизнь уходит капля за каплей.
Она кричит на Лорана:
— Сделай что-нибудь!
Лоран молчит. Его лицо серое от усталости:
— Всё или ничего. Или дотащим до Выжженных, или он умрёт здесь.
Они ползут по туннелю, почти волоча Мара. Где-то наверху гудят дроны ЦКЭП — они носятся по крышам, сканируют всё живое.
Мар стонет сквозь зубы:
— Я не хочу... Лея... не хочу быть пустым...
Она склоняется к его лицу:
— Тсс... ты со мной. Ты слышишь?
Он бредит. Сквозь кровь и бледность шепчет:
— Помнишь фонтан? Ты смеялась... на тебе было жёлтое платье...
Она кивает, сглатывая слёзы:
— Помню.
Мар еле слышно хрипит:
— Ты была живая. Ты должна снова стать живой
Они вышли из старого коллектора на самый край обитаемой зоны только под утро.
Над ними — небо, разрезанное сеткой электрокабелей и острыми силуэтами заброшенных фабрик.
В этих местах Зеркала почти не работали: бетонные оболочки старых предприятий создавали мёртвую зону для сигналов ЦКЭП.
Лоран шёл первым. На плече у него — старый рюкзак с едой и чипами-«глушилками». Иногда он оборачивался и молча кивал Лее, показывая, куда ступать, чтобы не шуметь.
Мар шёл между ними. Он всё ещё старался держаться на ногах — но на холодном ветру из старых вентиляционных шахт кровь сочилась всё быстрее.
Лея чувствовала, как горячие пятна проступают сквозь его куртку.
С каждым шагом она всё чаще оглядывалась назад — не из-за страха. Ей казалось, что за спиной кто-то дышит — или это дышал весь этот мёртвый город.
На окраинах города не было людей — только руины. Здесь стояли старые бетонные блоки, проржавевшие контейнеры, брошенные грузовики с выгрызенными моторами.
Когда-то тут был рынок — Лея знала это по старым фото. Цветные палатки, крики продавцов, запах жареной рыбы, детский смех.
Теперь всё это лежало под слоем пыли и плесени.
Над головой иногда гудели дроны — отдалённые, но слышные. Лоран останавливался, махал рукой — и они замирали в ржавых нишах, пока в небе мигали чужие фонари.
Мар задыхался. Иногда он поднимал глаза — смотрел на пустые окна старых домов и шептал:
— Здесь... мы с отцом... искали батареи... когда Сбой начался...
Лея держала его за руку, чувствуя, как он проваливается в свои воспоминания.
Когда они вышли к старой набережной, холодный искусственный дождь начал моросить с неба.
Это был не настоящий дождь — огромные форсунки на крышах мегаполиса выпускали заряженные капли воды, чтобы поддерживать иллюзию климата.
Река внизу давно пересохла — только зловонная чёрная лужа блестела в прогнившем русле.
Старые фонари, когда-то яркие, теперь торчали обугленными корнями из тротуара.
Лея остановилась. Слёзы сами подступили к горлу:
— Я когда-то... плавала здесь... с братом. Мы смеялись, ныряли с этих перил...
Лоран кивнул, глядя на пустую воду:
— Здесь все смеялись. До войны всё смеялись.
Мар слабо усмехнулся, кровь стекала по его запястью:
— А теперь... если засмеёшься — Зеркала фиксируют... отклонение.
Он с трудом прислонился к ржавой перильной стойке. Лея обняла его — и впервые за долгие часы он дал себе упасть ей на плечо.
Дальше путь шёл через старую промышленную зону — узкие улицы, заваленные обломками труб, бочками с выцветшими надписями «Опасно».
В воздухе стоял запах ржавчины и пепла. Где-то внутри пустых ангаров скрипели крысы или другие беженцы — но людей они не видели.
Тут и случилось — выстрел.
С крыши старого склада послышался щелчок — и Мар захрипел. Лея даже не поняла сразу, что произошло — только увидела багровое пятно у него под ребром.
Лоран в одну секунду сбил её с ног — навалился всем телом:
— Тихо! Тихо, мать твою! Собиратели!
Сверху раздался голос — хриплый, молодой, полуживой:
— Выходите, или будем добивать!
Лоран вытащил старый обрез из рюкзака.
Лея прижала голову Мара к своим коленям — чувствовала, как он тяжело дышит:
— Лея... не дай им...
— Я не дам, слышишь? Не смей закрывать глаза!
Они услышали, как Лоран ругнулся, выстрелил — металл ударил по железу, кто-то наверху вскрикнул.
Собиратели, бродячие охотники на чужие коды и биочипы, были худшими из тех, кто остался вне Зеркал. Их не трогал ЦКЭП — их держали, как хищных собак: чтобы чистить окраины.
Лоран выстрелил ещё раз — и повёл их, почти волоча Мара, под пролом в стене склада.
Там — за этой стеной — была старая дренажная труба, ведущая к тайнику Выжженных.
Над трубой висел ржавый знак с едва различимыми словами: «Опасная зона. Закрыто.»
Лея знала, что за этой ржавой глоткой — шанс. И что другого выхода у неё нет.
Она держала руку Мара — кровь всё текла.
А за спиной — мёртвый город. Мокрая набережная. И смех её детства, который уже не вернётся, если она не дойдёт до конца.
Труба вела вниз под старую промзону. Гулко капала вода. Воздух был влажный, пах плесенью и мокрыми тряпками.
Лоран шёл впереди, освещая путь тусклым фонарём — старый светильник, питающийся от батареи, которой уже лет двадцать.
Лея почти тащила Мара на себе — его ноги волочились по ржавому железу, дыхание срывалось на кашель.
Они слышали шум — не эхо пустоты, а шёпот голосов. И когда наконец свет фонаря вырвал из темноты фигуры людей, Лея не сразу поверила глазам.
Там были они — Выжженные.
Мужчины и женщины в мешковатой одежде, с бледными лицами, наполовину скрытыми под рваными капюшонами.
И дети. Маленькие. Совсем живые — с грязными коленками, взъерошенными волосами. Дети с живыми глазами — слишком яркими для этого мрака.
Один мальчик держал в руках что-то редкое — старую плюшевую куклу. Когда он увидел Лею с полумёртвым Маром, он испугался, но не убежал — только крепче прижал куклу к груди.
Старшая женщина вышла вперёд. Её лицо пересекали тонкие белёсые шрамы — следы старых операций или ожогов.
— Кто вы? — голос у неё был хриплый, но твёрдый.
Лоран ответил за Лею:
— Свои. Нам нужен медик. Чип или смерть.
Женщина посмотрела на Мара:
— Вы понимаете, кем он станет?
Лея кивнула. Но внутри неё всё кричало: Нет. Нет! Я не хочу терять его.
Они провели их в сердце старой насосной станции.
Ржавые стены, повсюду тряпки, греющие трубы, старые матрасы.
Запах — земли, человеческого пота, слабого дыма от самодельных печек.
Тут и там люди шептались. Кто-то держал на руках младенцев — такие крошечные, с влажными волосиками и круглыми щёчками.
Лея смотрела на них, и сердце сжималось: ведь в городе таких больше не рождали. Сеть запрещала. Все «правильные» дети — только из Инкубаторов, где всё записано и учтено. Никаких случайностей.
Она прошла вдоль стены, пока Выжженные готовили место для Мара.
Там, за ветхой тканевой перегородкой, она услышала детский смех — настоящий, звонкий. Стук маленьких ножек по железу. Кто-то играл.
Что-то внутри неё дрогнуло — как будто её бросило обратно туда, где она бегала по лугу и ловила бабочек.
Но здесь не было ни неба, ни солнца. Только ржавая труба и вырванный у Сети уголок свободы.
Женщина со шрамами подошла к Лее.
— Ты понимаешь, почему мы прячем их?
Лея кивнула, но не сказала ничего.
— Эти дети родились не там, где прикажет ЦКЭП. Они — брак по их меркам. Дикие. Таких убивают при первой проверке. Знаешь, почему?
Лея сглотнула:
— Потому что они не поддаются?
— Потому что они слишком живые. Им нельзя задать протокол. Нельзя прописать, когда они должны плакать, смеяться, злиться.
Она вздохнула и погладила мальчика с куклой по голове.
— До Сбоя весь мир был как они. Мы все были как они.
Лея зажмурилась. Ей снова мерещился тот холм — трава по колено, щебет птиц.
Птицы. Здесь нет птиц. С тех пор, как атмосферу очистили химикатами после глобальной войны, птиц не осталось.
В Сети иногда показывают голограммы чаек или воробьёв — но они не поют, они не дышат.
А тогда они были. Она вспоминала, как смотрела на небо — синее, не отфильтрованное, не искусственное.
Как её мать вытирала ей липкие руки после мороженого.
Как она смеялась в толпе людей на ярмарке — настоящей, где играли живая музыка и горели фонарики.
— Что ты видишь? — спросила женщина со шрамами.
Лея выдохнула, голос сорвался:
— Всё, что мы потеряли.
Мар лежал на старом железном столе, ржавчина отпечатывалась на его разодранной рубашке.
Кровь, которая уже не согревала, медленно капала сквозь щель в полу. Под столом был ведёрко — оттуда слышался глухой звук: кап... кап...
Лея стояла над ним — колени дрожали так сильно, что она боялась упасть прямо на этот ржавый пол и никогда больше не подняться.
Она смотрела на его лицо — серое, в поту. Губы, которые когда-то касались её щёк, шептали ей о лете, о бабочках, о фонтанах, о тайных поцелуях под мостом, где не было Зеркал.
Сейчас эти губы были сухие и потрескавшиеся. Только уголок рта чуть дёрнулся, когда он почувствовал её ладонь.
Он попытался улыбнуться — слабее, чем когда-либо.
— Лея... Ты... Помнишь... Как пахло клубникой?
У неё всё внутри содрогнулось.
Она помнила.
Ему было тогда шестнадцать, ей — пятнадцать. Они стояли среди рядов садовых грядок за старым стадионом. Она смеялась, он тайком сунул ей в ладонь теплую клубнику — тогда ещё не было этих синтетических «ягод», каждая пахла солнцем, липла к пальцам соком и пыльцой.
Она не ответила — потому что в горле стоял ком, который нельзя было проглотить.
Женщина-Выжженная проверила его зрачки:
— Он ещё держится. Но если ты хочешь, чтобы он жил — решай сейчас. Чип или смерть.
Лея зажмурилась. Внутри неё две половины дрались до крови.
Одна кричала: «Не дай им забрать его! Он не машина! Он не кусок мяса!»
Другая шептала: «Если ты не дашь — он просто умрёт здесь, у тебя на руках. А ты останешься одна. Опять одна. Навсегда.»
Она посмотрела на Лорана — он молчал. На женщину — та не отвела взгляда. В её глазах не было жалости — только понимание.
Она сама пережила это десятки раз. Своих детей. Своих братьев.
Мар открыл глаза. Они были мутные, как вода подо льдом.
Но в этой мутной глубине что-то дрогнуло. Тот самый Мар. Её Мар.
— Если я... Стану... Пустым, — выдохнул он, — ты всё равно... Вспомнишь... Меня живым?
Лея разрыдалась вслух — впилась лбом в его грудь. Она чувствовала, как внутри него всё ещё бьётся что-то хрупкое.
Она хотела вцепиться в это сердцебиение пальцами, зубами — лишь бы не дать ему уйти.
— Ты будешь... Лето... — шептала она сквозь рыдания. — Ты — трава... Бабочки... Твой смех... Я не дам им убить это во мне.
Он слабо сжал её ладонь.
— Тогда... Делай.
Выжженные уложили его ровнее. Двое держали его за плечи. Третий — старик с кривыми руками — вынул старый блокирующий нейрочип.
Металл дрожал у него в пальцах.
Лея заметила: он сам едва стоял на ногах — но руки его были твёрдые. Такие люди не спрашивали разрешения у Зеркал.
Она слышала каждый звук:
— Щёлк.
— Треск ржавчины под ногами.
— Тихий хрип Мара, когда скальпель коснулся его шеи.
Он не кричал. Только один раз из его горла вырвался странный, почти детский стон.
Её сердце рвалось наружу. Она слышала, как где-то за перегородкой кто-то пел колыбельную ребёнку.
Тонкий голосок мальчика смеялся — жил.
А здесь — умирал её смех.
Она шептала ему в ухо:
— Ты мой... Слышишь? Ты мой свет... Ты мой дождь... Ты — правда...
И в этот миг Мар посмотрел на неё. Последний взгляд, полный чего-то бесконечного — как будто он увидел её целиком, без шрамов, без Сети, без этих стен.
Потом взгляд провалился. Глаза остались открытыми, но в них больше не было того лета. Только серая пустота.
Женщина вытащила чип из шеи — он дрожал, тёплый, чуть дымился.
— Теперь он один из нас, — сказала она глухо. — Он будет дышать. Но всё, что в нём знала Сеть — стерто.
Она посмотрела на Лею:
— Ты его помни. Если забудешь ты — забудет весь мир.
Лея склонилась к нему — целовала его лоб, волосы, губы, уже холодные.
И среди этих поцелуев она почувствовала — впервые за много лет — что сама ещё жива. Потому что внутри всё рвалось. А значит, в ней ещё пульсировала Тишина — настоящая.
В тот вечер она сидела на ржавом полу рядом с его телом — уже и не тело, но и не призрак.
Где-то за стеной шептались дети, которые должны были умереть — но пока ещё дышали.
А Лея клялась: «Я не дам им стёреть это. Я стёрла тебя из их Сети — но не из моей.»
И тихо шептала:
— Прости.
— Прости.
— Прости.
Когда всё кончилось, женщина позвала Лею к дальней стене насосной.
— Иди. Ты должна видеть.
Она провела её через старую дверь — дальше шёл тоннель, в конце которого тускло светило что-то мягким, зелёным светом. Лея вышла — и замерла.
За разломом стены лежало маленькое поле. Живая трава. Низкие кусты. Старые яблони, скрючившиеся под ржавым потолком, но всё ещё дающие листья.
По влажной земле бегали дети. Настоящие. Настоящая жизнь.
Воздух пах сыростью и чем-то живым — запах, которого не было в городе уже много лет.
Женщина сказала тихо:
— Это — то, что прячут от вас. Земля ещё жива. Не вся. Но достаточно, чтобы вспомнить, кто мы.
Она посмотрела Лее в глаза:
— Вопрос не в том, сможешь ли ты это спасти. Вопрос в том, готова ли ты за это умереть.
Лея шагнула на мокрую траву. Сняла ботинки — почувствовала под пальцами холод земли.
Она заплакала. В этой траве было всё: смех бабочек, ярмарка, папин фотоаппарат, летний дождь.
И где-то там, за её спиной, в мёртвом городе, Сеть писала новые протоколы, как вырвать это из людей окончательно
Она знала теперь одно:
Тишина — это не вирус. Это память. Это корни. Это они сами.
И в этот момент, босая на забытой земле, она поняла — она больше не одна.