Мифы и легенды

Однажды много лет назад, в один прекрасный летний вечер старый Филемон и его жена Бавкида сидели у дверей своего дома, любуясь чудесным закатом. Они только что поужинали и теперь собирались посидеть часок-другой на свежем воздухе, прежде чем отправиться спать. Оба мирно беседовали о своем саде, о корове, о пчелах, о виноградной лозе, которая карабкалась по стене хижины и уже была усыпана сочными, пурпурными гроздьями. Вдруг где-то в деревне, постепенно приближаясь, раздались неистовые крики детей и свирепый лай собак, настолько громкий, что Филемон и Бавкида почти перестали слышать друг друга.
– Я боюсь, жена, – воскликнул Филемон, – что какой-нибудь бедняк ищет пристанища у наших соседей, а они, вместо того чтобы накормить и приютить путника, по своему обыкновению спустили на него собак.
– Увы, – отвечала Бавкида, – и я хотела бы, чтобы наши соседи с большей добротой относились к своим ближним. Они испортили своих детей, гладя их по головке, когда те бросали камни в прохожих!Чудесный кувшин
– Из этих детей никогда не выйдет ничего хорошего, – произнес Филемон, покачивая седой головой. – По правде говоря, не удивлюсь, если на деревню обрушится какое-нибудь ужасное бедствие за то, что никто из поселян не хочет изменять свои дурные привычки. Что же касается нас обоих, то пока Провидение посылает нам кусок хлеба, мы должны разделить его со всяким бедным и бездомным странником, если он в нем нуждается.
– Верно, верно! – подтвердила Бавкида. – Так и будем поступать!
Я забыл сказать, что два этих старика были очень бедны и должны были много работать, чтобы добыть себе скудное пропитание. Старый Филемон с утра до вечера копался в саду, а Бавкида почти все время или сидела за прялкой, или готовила масло и сыр, или прибирала в хижине. Пищу их составляли хлеб, молоко и овощи, изредка немного меда и винограда, однако эти добрые люди, скорее, вовсе отказались бы от своего скудного обеда, нежели прогнали усталого путника, остановившегося у их двери.
Убогое жилище Филемона и Бавкиды стояло на небольшом холме, неподалеку от деревни, что располагалась в долине, имевшей около полумили в ширину. В незапамятные времена эта долина являлась дном озера. Когда-то в его неизмеримых глубинах весело играли и резвились рыбы, вдоль берега росли камыши, а холмы и деревья любовались своим отражением в прозрачном зеркале воды.
Когда озеро высохло, люди построили на этом месте дома и стали возделывать землю, так что вскоре от озера не осталось никаких следов, кроме крошечного ручейка, который протекал посреди деревни и снабжал ее водой. Озеро высохло так давно, что могучие дубы успели вырасти, состариться и засохнуть, уступив место другим, столь же высоким и величественным. Не было долины красивее и плодороднее этой. Один вид такого изобилия, казалось, должен был сделать ее жителей добрыми и ласковыми, готовыми на всякое благодеяние для своих ближних.
Однако обитатели долины были недостойны жить в этом милом месте, над которым так ласково улыбалось небо. Это были очень эгоистичные и черствые люди, у которых не было ни капли жалости к бедным и сочувствия к бездомным. Они только смеялись, когда кто-нибудь говорил, что люди должны любить друг друга, так как у них нет другого способа отдать долг Провидению за его непрестанную заботу о нас. Вы, пожалуй, не поверите тому, что я сейчас буду рассказывать. Эти дурные люди учили своих детей подражать им и одобрительно хлопали в ладоши, наблюдая, как толпа малышей с криком бежит за каким-нибудь прохожим, забрасывая его камнями. Кроме того, они держали огромных злых собак, и всякий раз, когда путник показывался на улице, целая свора свирепых псов, оскалив зубы, бросалась ему навстречу с громким лаем, так и норовя схватить за ногу или за платье. Даже если прохожему и удавалось избежать участи быть разорванным в клочья, после встречи с собачьей сворой он являл собой довольно жалкое зрелище. Все это, разумеется, очень пугало путников, особенно если они были больными, старыми или увечными. Всякий, кто хоть однажды испытал на собственном опыте, как злы эти дурные люди, их дети и собаки, предпочитал сделать большой крюк, нежели еще раз пройти через деревню.
Но когда через эти места доводилось проезжать богачам в колесницах или верхом на красивых лошадях в сопровождении слуг в роскошных ливреях, жители деревни резко преображались, становясь исключительно вежливыми и покорными. Они почтительно снимали шапки и отвешивали нижайшие поклоны. Если дети бывали грубы с заезжими гостями, их сейчас же драли за уши, а если какая-нибудь собака осмеливалась залаять или только тявкнуть, хозяин немедленно наказывал ее палкой и сажал на цепь без ужина. Все это было бы хорошо, если бы не доказывало, что поселяне заботились только о деньгах, а не о человеческой душе, равно присущей и царю, и нищему.

Поэтому вполне понятно, что старый Филемон опечалился, услышав на другом конце деревни крики детей и лай собак. Скоро вся долина наполнилась шумом, гулом и воплями.

– Я никогда не слыхал, чтобы собаки так громко лаяли! – заметил добрый старик.

– Или чтобы дети так злобно кричали! – добавила его жена.

Пока они сидели и разговаривали, покачивая головами, шум значительно усилился, и вскоре они увидели двух путников, взбирающихся на холм, где стоял их дом. За ними гнались свирепые собаки, так и норовя укусить за ноги. Чуть дальше, пронзительно крича, бежала толпа детей, бросая камни в незнакомцев. Пару раз младший из путников (очень гибкий и подвижный на вид) останавливался и оборачивался, пытаясь отогнать собак палкой. Его товарищ, мужчина очень высокого роста, спокойно шел впереди, не обращая внимания ни на детей, ни на собак, старавшихся подражать детям.

Оба путника были очень бедно одеты, должно быть, у них не было денег, чтобы заплатить за ночлег. Боюсь, что именно это было причиной, по которой поселяне позволили своим детям и собакам так грубо обращаться с ними.
– Знаешь что, жена, – произнес Филемон, обращаясь к Бавкиде, – я пойду и встречу этих бедняков. По-видимому, они не решаются взобраться на холм.

– Хорошо, – отвечала Бавкида, – а я пока пойду посмотрю, не найдется ли у нас чего-нибудь к ужину. Кусок хлеба с молоком, несомненно, подкрепил бы их силы.
С этими словами она поспешила в хижину, между тем как Филемон пошел навстречу прохожим и так гостеприимно протянул к ним руки, что в словах уже не было нужды. Однако он все же проговорил от всего сердца:Чудесный кувшин

– Добро пожаловать, дорогие гости, добро пожаловать!
– Спасибо! – с улыбкой ответил младший путник. – Это совсем не тот прием, что нам оказали в деревне. Скажи, пожалуйста, зачем ты живешь в таком дурном обществе?

– Быть может, Провидение поселило меня здесь, для того чтобы я, насколько это возможно, заглаживал негостеприимство своих соседей, – заметил старый Филемон с ласковой и спокойной улыбкой.

– Хорошо сказано! – смеясь, воскликнул юноша. – Откровенно говоря, мы с товарищем совсем не против этого. Эти маленькие негодники забросали нас грязью, а одна из собак разорвала мой плащ, и без того уже порядком потрепанный. Но я ловко хватил ее палкой по морде: слышишь, она визжит до сих пор!

Филемон был рад видеть гостя в таком веселом расположении духа. В самом деле, глядя на незнакомца, никто бы не подумал, что он утомлен длинным переходом или обескуражен дурным приемом в деревне. На голове юноши была довольно странного вида шапочка, поля которой чем-то напоминали крылышки. Несмотря на теплый летний вечер, он был тщательно закутан в плащ, быть может для того, чтобы скрыть изношенное нижнее платье. Филемон обратил внимание и на его не совсем обыкновенные башмаки (впрочем, он не мог точно определить, что в них особенного, так как начало смеркаться). Одно только было весьма удивительно – необычайная легкость и подвижность незнакомца. Порой казалось, будто его ноги сами собой отрываются от земли и ему стоит больших усилий не взмыть в воздух.

– В молодости я был очень легок на ногу, – сказал Филемон юноше, – но все же порядком уставал к вечеру.
– Ничто так не поможет в пути, как хороший посох, – заметил незнакомец, – а я, как видишь, обзавелся им.
Это был самый странный посох из тех, что когда-либо видел Филемон: он был сделан из оливкового дерева, а навершие его украшали крошечные крылышки. Вокруг посоха обвивались две вырезанные из дерева змеи, которые были сработаны так искусно, что старый Филемон (глаза которого, как вы знаете, видели довольно плохо) готов был принять их за живые, поскольку ему неоднократно казалось, что они шевелятся.

  – Вот поистине чудесная работа! – произнес Филемон. – Посох с крылышками! Он мог бы послужить лошадкой какому-нибудь маленькому мальчику!
Тем временем Филемон и его гости подошли к дверям дома.
– Друзья, – радушно произнес старик, – присядьте на скамью и отдохните. Моя жена, Бавкида, пошла собрать что-нибудь к ужину. Правда, мы бедные люди, но охотно поделимся с вами всем, что у нас есть.
Младший из путников небрежно опустился на скамью и, словно нечаянно, выронил посох. И тут произошло нечто необыкновенное и в то же время забавное. Посох сам собой поднялся с земли и, распустив крылышки, не то подпрыгнул, не то вспорхнул, после чего преспокойно прислонился к стене хижины и замер, хотя змеи все еще продолжали шевелиться. Должно быть, зрение старого Филемона и на этот раз сыграло с ним злую шутку.
Но прежде чем он открыл рот, чтобы задать вопрос, другой незнакомец отвлек его внимание от удивительного посоха.
– Не было ли в прежние времена озера на том месте, где теперь стоит деревня? – спросил он на удивление сильным голосом.
– Насколько я помню, нет, – отвечал Филемон. – А я уже стар, как видишь. Эти поля и луга, высокие деревья, ручеек, протекающий через долину, существуют давно и, вероятно, будут существовать и когда старый Филемон умрет и память о нем изгладится.
– Ну, в этом нельзя быть уверенным, – сурово проговорил незнакомец, покачав головой. – Жители деревни совершенно забыли о любви и доброжелательности к людям, а потому было бы лучше, если бы озеро снова залило их хижины!
При этом лицо гостя стало таким строгим, что Филемон немного испугался, а когда незнакомец нахмурился и покачал головой, в небе сгустились сумерки и раздался раскат грома. Впрочем, уже через минуту лицо его вновь стало кротким и ласковым, и старик совершенно забыл о страхе. Однако ему невольно пришла в голову мысль, что этот прохожий не совсем простой человек, хоть и очень скромно одет и путешествует пешком. Конечно, Филемон не думал, что к нему заглянул царь, скорее, он мог предположить, что имеет дело с мудрецом, который странствует по белу свету в бедной одежде, презирает мирскую суету и богатство и ищет одной только мудрости. Во всяком случае, когда Филемон стал внимательнее всматриваться в лицо незнакомца, он разглядел в одном его взгляде гораздо больше мыслей, чем он передумал за всю свою жизнь.
Пока Бавкида готовила ужин, путники дружелюбно беседовали с Филемоном. Младший из них оказался чрезвычайно разговорчивым и то и дело вставлял такие меткие и остроумные замечания, что добрый старик не мог удержаться от смеха и наконец заявил, что считает его самым веселым человеком из тех, кого когда-либо видел.
– Кстати, мой молодой друг, – сказал он, – как твое имя?
– Я очень подвижный, как видишь, – отвечал юноша, – а потому мне подходит имя Ртуть.
– Ртуть? Ртуть? – повторил Филемон, стараясь увидеть лицо незнакомца, чтобы понять, не подшучивает ли он над ним. – Вот странное имя! А как зовут твоего товарища? Так же причудливо?
– Спроси об этом у грома! – таинственно ответил Ртуть. – Лишь его голос достаточно громкий, чтоб произнести это имя!
Это замечание, в шутку оно было сказано или всерьез, заставило бы Филемона проникнуться чрезвычайным почтением к старшему путнику, если бы, пристальнее вглядевшись, он не уловил в его лице необыкновенной приветливости и доброты. Это был самый замечательный человек из всех, кто когда-либо отдыхал у дверей его хижины. Когда незнакомец говорил, его слова звучали необыкновенно умно и веско, так что Филемон испытывал почти непреодолимое желание рассказать ему все, что накопилось на сердце. Это чувство люди постоянно испытывают при встрече с мудрецами, способными понять все доброе и злое в человеке и внимательно отнестись к этому.
У простого и незлобивого старика Филемона не было почти никаких тайн. Он очень подробно рассказал гостям всю свою жизнь, в течение которой ему никогда не приходилось удаляться от родной деревни дальше, чем на двадцать миль. Они с Бавкидой с самой юности жили в этом доме, честным трудом добывая себе пропитание, иногда терпя нужду и лишения, но не жалуясь на судьбу. Филемон рассказал, какое превосходное масло готовит Бавкида и какие чудные овощи растут в их саду. А под конец он признался, что они очень любят друг друга и желают только одного – чтобы смерть не могла разлучить их и чтобы они умерли, как и жили, вместе.
При этих словах на лице незнакомца появилась улыбка, и оно стало настолько ласковым, насколько величественным было прежде.
– Ты и твоя жена, – заметил он, обращаясь к Филемону, – добрые люди, а потому твое желание будет исполнено.
И Филемону на мгновение показалось, будто в небесах засиял яркий свет, от которого вспыхнули облака, теснившиеся около заходящего солнца.
Накрыв на стол, Бавкида вышла к гостям и стала извиняться за скудный ужин.
– Если бы мы знали, что вы придете, – сказала она, – мы с мужем предпочли бы поголодать немного, лишь бы угостить вас лучшим ужином. А то большую часть молока, что сегодня надоила, я истратила на приготовление сыра, а наш последний каравай хлеба наполовину съеден. Вот горе-то! Я никогда не жалуюсь на свою бедность, за исключением тех случаев, когда голодный и усталый путник стучится к нам в дверь.
– Ничего, не печалься понапрасну, добрая женщина, – ласково отвечал старший странник. – Искренний радушный прием делает чудеса и превращает самую невкусную еду в нектар и амброзию.
– Радушие-то вы получите, – воскликнула Бавкида, – а еще кисть винограда и немного меду, который у нас случайно остался.
– Добрая Бавкида, да ведь это просто праздник! – засмеялся Ртуть. – Настоящий праздник! Вот увидишь, как живо мы все это уничтожим! Мне кажется, я никогда еще не был так голоден.
– Горе нам! – прошептала Бавкида на ухо Филемону. – Если у этого юноши действительно такой аппетит, как он рассказывает, боюсь, нашего скромного ужина и на двоих не хватит!
Все четверо вошли в хижину.
А теперь, мои маленькие слушатели, я должен рассказать вам нечто такое, отчего вы откроете рты от удивления. Вы, конечно, помните, что посох Ртути стоял у стены дома. Когда его хозяин вошел внутрь, посох тотчас распустил крылышки и, подпрыгивая и порхая, стал подниматься по ступенькам в хижину.
– Топ, топ, – стучал он по полу кухни, но не остановился там, а важно и степенно прошел дальше и встал рядом со стулом Ртути. Однако и Филемон, и Бавкида были так заняты своими гостями, что не заметили его перемещений.
Как и предупредила Бавкида, ужин для двух голодных путников оказался довольно скудным. Посреди стола лежал начатый каравай черного хлеба, кусок сыра и немного сотового меда, кроме этого был виноград и небольшой глиняный кувшин с молоком. Молока было очень немного, и когда Бавкида налила две чашки гостям, на дне кувшина осталась самая малость. Нет ничего печальнее, когда радушный и щедрый человек находится в стесненных обстоятельствах! Бедная Бавкида с удовольствием согласилась бы голодать всю неделю, лишь бы только накормить своих гостей более сытным ужином.
И так как кушаний было слишком мало, она невольно подумала, что лучше бы гости оказались не слишком голодны. Однако ее желанию не суждено было сбыться: едва усевшись за стол, оба гостя залпом осушили свои чашки.
– Нельзя ли еще немного молока, добрая женщина? – сказал Ртуть. – День был жаркий, и мне страшно хочется пить.
– Дорогие мои! – сильно смутившись, воскликнула Бавкида. – Мне так стыдно, но в кувшине осталась разве только капля молока. О, Филемон, Филемон, зачем мы сегодня поужинали!
– Это мы сейчас увидим! – воскликнул Ртуть, вскакивая и хватаясь за кувшин. – Я уверен, что дела вовсе не так уж плохи, как кажется. В кувшине еще есть молоко.
С этими словами, к великому изумлению Бавкиды, которая считала кувшин пустым, юноша наполнил не только свою чашку, но и чашку своего товарища. Добрая женщина отказывалась верить своим глазам: она ясно помнила, что вылила из кувшина почти всё, потому что, когда она ставила его на стол, молока оставалось на донышке.
«Хотя я ведь стара и забывчива, – подумала Бавкида, – и, верно, ошиблась. Теперь-то кувшин точно пуст – обе чашки налиты до краев».
– Что за чудное молоко! – заметил Ртуть, осушив вторую чашку. – Извини, добрая Бавкида, но я попрошу у тебя еще немного.  

Хотя Бавкида и была простой женщиной, она не могла не заметить, что вокруг нее творится что-то не совсем обыкновенное. Поэтому, предложив гостям хлеб, молоко и виноград, она подсела к Филемону и шепотом поделилась с ним своими предположениями.
– Слыхал ли ты о чем-либо подобном? – спросила она, закончив рассказывать.
– Нет, не слыхал, – с улыбкой отвечал Филемон, – но я думаю, жена, что ты немного вздремнула. Если бы молоко наливал я, я бы сразу сообразил что к чему. Просто в кувшине было больше молока, чем ты думала, вот и все.
– Ах, Филемон! – воскликнула Бавкида. – Думай, что хочешь, но это необыкновенные люди.
– Хорошо, хорошо, – согласился Филемон, продолжая улыбаться, – пусть так. Несомненно, наши гости помнят лучшие времена, и я очень рад, что они так весело ужинают.
Как раз в это время гости принялись за виноград. Бавкида протерла глаза, чтобы лучше видеть, и сразу заметила, что гроздья сделались больше и каждая ягода стала настолько спелой и сочной, что готова была вот-вот лопнуть.
Однако женщина никак не могла понять, каким образом столь дивный виноград мог появиться на ее старой, захиревшей лозе, что карабкалась по стене хижины.
– Удивительно вкусный виноград! – заметил Ртуть, глотая одну ягоду за другой, причем число ягод на грозди не убывало. – Скажи-ка, пожалуйста, Филемон, где ты достал его?
– С виноградной лозы, что вьется за окном, – отвечал Филемон. – Впрочем, ни я, ни жена никогда не считали наш виноград особенно вкусным.
– Я никогда не ел лучшего, – сказал гость. – Еще чашку превосходного молока, если можно, и довольно: я сегодня поужинал лучше любого царя.
Старый Филемон поспешно встал и взялся за кувшин: ему было чрезвычайно интересно узнать, правда ли все то, о чем рассказывала Бавкида. Он знал, что его добрая жена не умеет лгать и редко ошибается в том, что видит собственными глазами, но это был такой исключительный случай, что он решил убедиться во всем лично. Взяв кувшин, Филемон украдкой заглянул в него и увидел, что там почти ничего не осталось. Вдруг кувшин сам собой до краев наполнился пенистым, ароматным молоком. Хорошо еще, что старик не выпустил его из рук от изумления.
– Кто вы, творящие чудеса незнакомцы? – воскликнул он, ошеломленный не менее Бавкиды.
– Твои друзья и гости, мой добрый Филемон, – отвечал старший странник голосом, одновременно внушавшим доверие и страх. – Налей и мне чашку, и пусть этот кувшин никогда не будет пустым ни для тебя и доброй Бавкиды, ни для усталого, голодного странника!
Поужинав, незнакомцы попросили указать им место для отдыха. Старики, обрадованные и удивленные превращением своего убогого скудного ужина в обильный и роскошный, охотно побеседовали бы с ними о чудесах, свидетелями которых стали, но старший странник внушал им такое почтение, что они не решились задать ему какие бы то ни было вопросы. Однако Филемон все-таки отвел Ртуть в сторону и попросил объяснить, каким образом в старом глиняном кувшине мог оказаться неиссякаемый источник молока. Вместо ответа Ртуть указал на свой посох.
– В нем вся тайна, – произнес он, смеясь, – и если бы ты мог разгадать ее, я был бы тебе очень благодарен. Я сам не знаю, что мне делать с моим посохом, он постоянно выкидывает удивительные штуки, вроде этой: то достанет мне ужин, то, наоборот, лишит меня его. Если бы я верил в такую ерунду, я бы сказал, что он заколдован!
Ртуть ничего более не прибавил, но так хитро посмотрел на Филемона, что тот невольно подумал, не смеются ли над ним. Волшебный посох, подпрыгивая, следовал по пятам за Ртутью, когда он покидал комнату.
Оставшись наедине, старики поговорили немного о случившемся и легли спать на полу, так как уступили свою спальню гостям. Ложем для них служили простые доски, и я хотел бы, чтобы они были такими же мягкими, как и их сердца.
На другой день старики встали рано утром, почти одновременно с незнакомцами, которые поднялись с восходом солнца и готовились вновь пуститься в путь. Филемон радушно упрашивал их подождать еще немного, пока Бавкида подоит корову и приготовит завтрак. Но гости решили пройти большую часть пути еще до наступления дневной жары, а потому очень торопились. Впрочем, они просили Филемона и Бавкиду немного проводить их и показать дорогу.
Все четверо, весело беседуя, вышли из хижины. Между стариками и старшим странником установились такие дружеские отношения, что, казалось, будто их добрые простые сердца растворялись в его сердце, словно две капли воды в бескрайнем океане. А Ртуть с его острым, живым и насмешливым умом способен был подметить всякую мысль, какая появлялась в их головах, даже прежде, чем они успевали высказать ее вслух. Порой нашим старичкам искренно хотелось, чтоб юноша был менее проницательным и чтоб он бросил свой чудесный посох с извивающимися змеями. А иногда Ртуть казался им таким милым и веселым, что они с радостью навсегда оставили бы его в своем доме вместе с посохом и змеями.
– Да! – воскликнул Филемон, когда они прошли уже порядочное расстояние. – Если бы наши соседи хоть раз испытали, как приятно оказать кому-нибудь гостеприимство, они, вероятно, посадили бы всех своих собак на цепь и запретили детям бросать камни в прохожих!
– Грешно и стыдно так поступать! – с жаром подтвердила Бавкида. – Я сегодня же скажу им, что они дурные люди!
– Боюсь, – хитро улыбаясь, заметил Ртуть, – что никого из них нельзя будет застать дома.
В эту минуту лицо его товарища стало таким суровым, холодным и в то же время величественным, что ни Филемон, ни Бавкида не смели произнести ни слова и только благоговейно смотрели на него, как если бы перед ними было разверстое небо.
– Если люди не чувствуют братской любви и сострадания к беднякам, – произнес незнакомец глубоким голосом, напоминающим звуки органа, – они недостойны жить на земле, которая создана для того, чтоб быть колыбелью всего человечества!
– Кстати, друзья мои, – воскликнул Ртуть с лукавым блеском в глазах, – где же деревня, о которой вы говорите? В какой стороне от нас она находится? Что-то я ее не вижу!
Филемон и Бавкида повернулись на запад, по направлению к долине, где они еще вчера видели луга, дома, сады, деревья и широкую, поросшую зеленой травой улицу, на которой играли дети. К долине, в которой все свидетельствовало о делах, удовольствиях и благосостоянии жителей. Но каково же было их изумление, когда там не оказалось и следа деревни! Даже долина, в ложбине которой лежала деревня, исчезла, а вместо нее появилось голубое озеро, отражавшее окрестные холмы в прозрачном зеркале своих вод, таких спокойных, что невольно казалось, будто озеро существует здесь со дня сотворения мира.
Впрочем, озеро недолго оставалось невозмутимым. Вскоре поднялся легкий ветерок, гладь покрылась рябью и вода заискрилась на солнце.
Озеро казалось до того странно знакомым, что старая чета пребывала в сильном недоумении. Они уже готовы были согласиться, что долина и деревня приснились им во сне, но через минуту они вспомнили дома, лица и характеры жителей слишком отчетливо, чтобы это было сном.

  Разумеется, деревня была там вчера, а сегодня исчезла!
– Что же стало с нашими бедными соседями? – в один голос воскликнули Филемон и Бавкида.
– Как люди, они более не существуют, – произнес старший странник мощным голосом, которому, казалось, вторили вдали раскаты грома. – В их жизни не было ни пользы, ни красоты: они никогда не пытались смягчить тяготы смертных проявлением доброты и человечности. Они никогда не мечтали о лучшей жизни. А потому озеро, которое некогда было здесь, вернулось и теперь в его глади будет отражаться небо.
– Что касается этих глупых людей, – заметил Ртуть с насмешливой улыбкой, – то они все превращены в рыб. Это потребовало немного труда и времени, так как они и без того уже были чешуйчатым сборищем негодяев и самыми жестокими и холодными существами в мире. Если тебе или твоему мужу, Бавкида, захочется когда-нибудь поесть жареной форели, достаточно будет закинуть удочку, чтобы вытащить с пол дюжины ваших соседей.
– О, нет! – содрогаясь, воскликнула Бавкида, – Я ни за что на свете не согласилась бы положить кого-либо из них на сковороду!
– Да, – морщась, подтвердил Филемон, – думаю, мы не смогли бы получить удовольствие от подобной трапезы.
– А вы, Филемон и Бавкида, – продолжал старший странник, – несмотря на свои крайне скудные средства, выказали столько радушия и гостеприимства к двум бесприютным странникам, что молоко превратилось в нектар, а хлеб и мед – в амброзию. За вашим столом богам были поданы те же кушанья, к которым они привыкли у себя на Олимпе. Вы хорошо поступили, друзья мои, а потому скажите, чего вы более всего хотите, и ваше желание будет исполнено.
– Позволь нам до самой смерти жить вместе и одновременно покинуть мир, так как мы горячо любили и любим друг друга!
– Да будет так! – великодушно произнес незнакомец. – А теперь взгляните на ваш дом!
Старики обернулись, и каково же было их изумление, когда на том месте, где еще недавно стояло их скромное жилище, они увидели высокое роскошное здание из белого мрамора!
– Вот ваш дом! – ласково улыбаясь, сказал странник. – Будьте в этом дворце столь же гостеприимны, как в бедной лачуге, где вы так радушно встретили нас вчера вечером.
Филемон и Бавкида упали на колени, чтобы поблагодарить путника, но когда они подняли головы, ни его, ни Ртути уже не было.
Итак, старики поселились в мраморном дворце, где очень весело и счастливо проводили время, стараясь делать добро всякому, кто проходил мимо. Глиняный кувшин сохранил свое чудесное свойство и был полон всякий раз, как это оказывалось нужным. Если из него пил честный, добрый и великодушный человек, он неизменно находил молоко очень вкусным и сытным, если же кувшин попадал в руки злого и бессердечного скупца, последний с вытянутым лицом заявлял, что молоко скисло.
Филемон и Бавкида жили в своем дворце очень долго, пока совсем не состарились. Наконец, в одно летнее утро они не вышли, как обычно, с ласковой улыбкой к гостям, чтобы позвать их к завтраку. Гости тщетно искали их по закоулкам обширного дворца, пока не увидели у входа два больших дерева, которых никто не замечал раньше, хотя их корни глубоко ушли в землю, а пышная листва осеняла фасад здания. Одно из деревьев было дубом, второе – липой. Их ветви переплелись так, что казалось, будто деревья обнимают друг друга и одно покоится у другого на груди.
Пока гости недоумевали, каким образом эти деревья могли сделаться такими высокими и раскидистыми в одну ночь, поднялся легкий ветерок, привел ветви в движение, и все отчетливо услышали шепот листьев таинственных деревьев.
– Я старый Филемон! – шептал дуб.
– Я старая Бавкида! – вторила липа.
Ветерок усилился, и оба дерева зашептали одновременно: «Филемон! Бавкида! Бавкида! Филемон!», будто они составляли единое целое и будто сердце у них было одно на двоих. Старая чета возродилась к новой долгой и счастливой жизни. Филемон стал дубом, а Бавкида липой. И какой гостеприимной была их тень! Когда усталый путник приближался к деревьям, он слышал тихий шепот листьев, в котором с немалым удивлением различал ласковое приветствие:
– Добро пожаловать, дорогой странник, добро пожаловать!
Добрые люди, которые знали, чем можно угодить Филемону и Бавкиде, поставили в тени деревьев круглую скамейку. Голодные и усталые путники любили отдохнуть здесь, а заодно вволю напиться молока из чудесного кувшина.