5
Родители отправили меня учиться в школу Святого Иоанна — католическое учебное заведение, которым заправляли иезуиты. Отец был атеистом, а мама выросла в методистской семье, а теперь считала себя агностиком, однако, несмотря на это, меня отправили к иезуитам, так как отец объявил, что они настоящие ученые.
— Они дают обет безбрачия и имеют кучу свободного времени — это уже говорит в их пользу, — сказал он.
Директор школы отец Клейтон покорил отца тем, что имел докторскую степень по химии. Условием обучения было соблюдение католических ритуалов — изучение Библии, посещение мессы по средам, исповеди. Это отца раздражало.
— Только не покупайся на библейскую лженауку, — наставлял он меня. — Горящие кусты, люди, доживающие до девятисот лет, духи, от которых зачинают девственницы, и все такое прочее. Помни, что всем этим делам не может дать объяснение даже квантовая физика.
Маме, любившей традиции, католическая школа казалась частью того славного прошлого, когда люди отличались хорошим воспитанием и манерами. У нас в «салоне» целая стена была увешана выцветшими старинными фотографиями: семейство, расположившееся на пикник на солнечной лужайке; дядюшки в широкополых шляпах, гребущие в деревянных лодках; портрет маминых родителей — крепкий бородатый священник с проницательными глазами и женщина в кружевном платье, с простым и добрым лицом. Эта стена напоминала что-то вроде семейного святилища, посвященного предкам, которые были последним счастливым поколением, несмотря на то что жили во времена, когда не умели лечить ревматизм и брюшной тиф.
Мать испытывала ностальгию по прошлому. Иногда она садилась на верхней площадке лестницы и начинала рассказывать о том, как в детстве проводила летние месяцы в этом доме. Тетушка Беула приехала сюда из Вермонта, где некий фермер, выращивавший яблони, обманул ее и бросил. Беула сразу взялась за хозяйство в доме: вычистила камин, с помощью кирки и лопаты выкопала кладовую для продуктов и год за годом складывала туда банки с консервированными фруктами. Это была старая дева, свистом подзывавшая цыплят и выпивавшая каждый вечер перед сном стакан рома, разбавленного сельтерской водой. Дни ее проходили в заботах по дому: стирка, консервирование, готовка. Но чем бы ни занималась Беула, она все сопровождала саркастическими замечаниями, шуточками, поговорками и песенками. Неудивительно, что моя мама усвоила несколько архаичную манеру разговаривать и установила в доме военную дисциплину. Даже когда она отступала от Беулиных строгостей в ведении хозяйства — например, приобретала кашмирский гобелен или турецкий молитвенный коврик, то просто заменяла одну традицию другой. И я думаю, школа Святого Иоанна была для нее таким же баюкающим душу отзвуком прекрасного прошлого, как народные украшения и прочие старинные вещицы.
В этой школе мне следовало продолжить поиски своего творческого дара. Память у меня была неплохая, и потому учеба шла хорошо, тем более что я много занимался и терпеливо сносил постоянные тренинги, контрольные и факультативы. Я верил в то, что мне предназначена великая судьба и рано или поздно ее рука опустится на мою голову. По четвергам я посещал занятия в кружке юных химиков, где девять учеников, включая меня, слушали рассказы отца Клейтона о благородных газах, о структуре угля и о том, как в коренной породе в течение миллионов лет образуется торф. Мы решали уравнения с кислотами и щелочами, заучивали названия элементов и их соединений. По пятницам во время ланча я захватывал свой бумажный пакет с едой и отправлялся на факультатив по географии. Поедая сэндвичи с ореховым маслом и сельдереем, я следил за тем, как русский эмигрант, отец Дастоев, путешествует по картам Восточной Европы и Экваториальной Африки, произнося названия обозначенных розовыми и синими пятнами государств. Как-то раз он указал на расплывчатое пятно в форме фуксии, обозначавшее СССР, и объявил
— Я родом из этого розового океана, вот отсюда.
Каждую неделю он устраивал опрос по городам Восточной Европы, и я гордился тем, что принадлежал к уникальной группе американских подростков, знающих, что Балтийское море, как и штат Мичиган, напоминает кисть руки.
Так я готовился стать гением, в полной уверенности, что у взрослых это такая же работа, как труд пожарного, врача или ювелира. Гении мне представлялись щуплыми очкариками. Они всегда куда-то бегут вприпрыжку, плохо разбираются в обуви, предпочитают одежду темных расцветок и твидовые пиджаки. Эти мужчины — а это исключительно мужчины — совершенно непредсказуемы. Их деятельность в любой момент может привести к взрыву и извержению, как в не прошедшем испытания автомобильном двигателе. При этом гениальность не дана им от рождения, а приобретена путем правильно организованного обучения под руководством старших.
На мой десятый день рождения отец приготовил мне сюрприз: мы отправились в путешествие. Он разбудил меня рано утром, подал одежду, с вечера приготовленную мамой, и мы сели в машину. Когда после часа езды мимо заснеженных полей мы остановились позавтракать, отец поздравил меня:
— С днем рождения, Натан! — сказал он, доедая овсянку. — Сегодня тебя ждет большой сюрприз.
Вид у него был самый загадочный. Я напрягся. Мне почему-то представилась заполярная тундра и серое небо над ней.
— А куда мы едем? — спросил я.
— Ты не поверишь, если я скажу, — улыбнулся отец.
Мы направились в аэропорт Мэдисона. Я до этого никогда не летал на самолетах, да и в аэропорту был всего пару раз и потому, сидя в зале ожидания, смотрел во все глаза на бизнесменов, листавших газеты при свете, лившемся из огромных окон. Женский голос в громкоговорителе объявлял о вылетах. Целый взвод монахинь пил кофе из пластиковых стаканчиков. Преобладали мрачные мужчины в костюмах, похожие на агентов похоронного бюро, но такое же тяжелое впечатление производили и отдохнувшие посреди зимы на Гавайях загорелые семейства в ярких одеждах. Я стоял у окна и с замирающим сердцем смотрел, как взлетают и приземляются самолеты, как оттаивают их крылья. Отец тем временем уселся на крайнее место в ряду пластиковых стульев и принялся что-то сосредоточенно писать в записной книжке.
Когда мы встали в очередь на посадку, я поглядел на табло, возле которого стоял человек в форме, и понял: мы летим в Сан-Франциско. Я знал, что этот город находится в Калифорнии — там же, где Диснейленд, но в каком именно городе находится Диснейленд, я не помнил. Вероятность того, что отец решил свозить меня в Диснейленд, была ничтожна, и я сразу отогнал эту мысль. Однако позже, когда мы заняли свои места, когда заревели турбины и воздух стал пахнуть металлом, отец сказал что-то вроде того, что мы проведем целый день в огромном парке аттракционов.
— В этом месте понимаешь, что такое физика, — объявил он, подняв при этом указательный палец.
Я сразу вообразил себе карусель в виде гигантского осьминога и чертово колесо — настоящие гимны центробежным силам.
— Скорость, движение, свет — все в одном месте, — продолжал отец. — Когда туда приезжаешь, чувствуешь себя так, будто вернулся в детство.
И он ткнул вилкой в поднос с завтраком, поданным нам в самолете, как будто это была модель тех аттракционов, к которым мы направлялись. Показывая на сэндвич с индейкой, отец сказал:
— А вокруг горы. Стоят и смотрят на это шоу.
Тут я позволил себе расслабиться. Значит, кто-то посоветовал отцу свозить меня в Диснейленд, а он сумел привязать эту поездку к моему научному образованию. Я отодвинул поднос и поглядел в иллюминатор. Внизу проплывали кучевые облака, и я смотрел на них как завороженный, пытаясь осознать, что это значит: лететь на другой конец континента со скоростью четыреста миль в час.
В аэропорту Сан-Франциско мы взяли напрокат машину. Калифорния оказалась солнечной и яркой — именно такой, какой я ее себе и представлял. Мы ехали по шоссе, и, завидев медленно двигающийся автомобиль, отец сразу прибавлял ходу. Впереди виднелись горы, и мне казалось, что они все больше приближаются. Отец вдруг притормозил и свернул на обочину. Мы вышли из машины и встали на краю дороги. За нами тяжело тащились фуры, направлявшиеся в Сиэтл и Портленд, их обгоняли шустрые легковые машины жителей пригородов. Мы прошли немного вперед и остановились на эстакаде. Прямо под нами оказалась какая-то постройка километра в три длиной. Больше всего она напоминала товарный вагон или, точнее, целый товарный поезд. Она вытянулась в одну линию на дне оврага, в окружении дубов и кустов толокнянки. Я смотрел на нее в замешательстве
— Ну как, нравится? — спросил отец, поглаживая бороду.
— Что это?
— Ускоритель элементарных частиц.
Мои руки в карманах сами собой сжались в кулаки.
— Что?
— Стэнфордский линейный ускоритель. Здесь сталкиваются атомы.
Он наклонился над ограждением и протянул руку в сторону гор Санта-Круз. В эту минуту я ненавидел его так сильно, что готов был столкнуть в овраг. Вдруг ужасно захотелось пить — так что стало больно глотать.
— Электроны начинают разбег вон там и мчатся к подошве горы. Вон туда, к разлому Сан-Андреас. Они ускоряются в длинной медной трубке, вкопанной в землю. В этом длинном здании наверху находится клистронный усилитель, который передает трубе энергию микроволн.
Я молчал.
— Электроны разгоняются электромагнитной волной до скорости, близкой к скорости света, — блаженно улыбаясь, продолжал отец. — Спустя пару микросекунд каждый электрон заряжается до двадцати миллиардов вольт!
Он остановился и вытащил из кармана записную книжку и ручку, словно собирался запечатлеть одно из своих озарений, но потом убрал и то и другое.
— Двадцать миллиардов вольт! С такой энергией можно зажечь пару факелов.
Он направился к машине. Я последовал за ним. Внутри у меня кипела злость на самого себя: рано обрадовался! Пока машина спускалась вниз, к Ускорителю, я старался не смотреть на отца.
Однако, когда мы въехали на территорию, мое настроение улучшилось. Мы расписались в книге у усатого охранника, и он выдал нам специальные значки с надписью «Посетитель». Затем мы проехали через контрольно-пропускной пункт и оставили машину на парковке возле административного здания. На пороге этого серого приземистого дома нас встретил пожилой человек в красном галстуке и с огромными бакенбардами. Он уважительно пожал руку отцу и сказал:
— Ужасно рад снова видеть вас здесь, доктор Нельсон.
Он не разжимал рукопожатия и даже положил на сцепленные правые руки свою левую, словно запечатывая этот дружественный жест. Для меня такое приветствие было внове. Впрочем, я никогда не слышал и того, чтобы моего отца называли доктором.
— Это мой сын Натан, — представил меня отец. — Натан, это директор Ускорителя доктор Бенсон.
Директор чуть наклонился и протянул мне свою большую, покрытую чернильными пятнами руку.
— Очень рад, — сказал он.
Я пожал эту руку, оказавшуюся теплой и потной.
— Ну вылитый отец! — воскликнул директор.
Действительно, уже в десять лет я напоминал отца — и долговязой тощей фигурой, и буйной шевелюрой. Кроме того, только в этот момент я с замешательством осознал, что мы с отцом очень похоже одеты: на нас были совершенно одинаковые зеленовато-голубые рубашки из хлопчатобумажной ткани.
— У Натана сегодня день рождения, — сказал отец.
— Ну как же, как же! — воскликнул доктор Бенсон. — Я помню, вы говорили по телефону. Дорогой именинник, добро пожаловать, проходите. Через несколько минут мы окажемся в центре управления Ускорителя.
Он отступил в сторону и сделал пригласительный жест. Мы оказались в длинном белом коридоре и пошли вдоль досок объявлений, деревянных почтовых ящиков и дверей, ведущих в кабинеты ученых. Метров через десять стоял автомат с напитками. Доктор Бенсон, остановившись возле него, принялся шарить в карманах вельветовых брюк.
— Может быть, Натан хочет лимонаду? — спросил он.
Отец вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами.
— Да, конечно, — сказал отец. — Я думаю, он выпьет спрайта.
— Кока-колы, — поправил я.
Доктор Бенсон опустил в автомат четверть доллара и протянул мне банку колы. Она была жутко холодной, и я сразу вообразил, как в глубине этого автомата дымится жидкий азот. Все подождали, пока я не отопью из банки. Затем мы вошли в кабинет доктора Бенсона, где царил ужасный беспорядок. Он долго рылся в бумагах, пока наконец не нашел ключи от микроавтобуса.
Мы сели в этот белый казенный фургон с надписью «Министерство энергетики» и доехали до главного центра управления, где нам предстояло провести весь день. Из разговоров я понял, что отец ездит сюда несколько раз в год. Он проводил эксперименты, целью которых было обнаружение некой «призрачной частицы». Если бы ее получили в Ускорителе, нынешние представления о структуре атома были бы скорректированы. В экспериментах, придуманных отцом вместе с группой коллег со всего мира, водород бомбардировался электронами, и ученые смотрели, не обнаружится ли что-то новое в траекториях их отклонения. Столкновения происходили на скоростях, близких к скорости света, и могли породить на какую-нибудь наносекунду частицу, которой в обычных условиях не существует в природе.
Когда мы вошли в центр управления, отец представил меня физикам. Я думал, тут работают люди в белых халатах, но все они оказались в рубашках с короткими рукавами и в джинсах. Отец пытался объяснить мне, что здесь происходит. Я узнал, что длинный туннель называется «маневровым парком лучей». Место, в котором элементарные частицы врезались в свои цели, имело название «пещера». В этой пещере были установлены магниты и спектрометры, и каждый раз, когда электроны попадали в цель, в пластиковых трубах вспыхивал синий свет. Несколько аспирантов следили за показаниями приборов, одновременно поедая китайскую еду из картонных коробочек. Когда Ускоритель «разогрелся», стало происходить множество столкновений каждую секунду. Я сидел возле отца в затемненной комнате и смотрел, как колебались линии на маленьком мониторе. Рядом толпились ассистенты, и на их лицах отражалось фосфорное свечение экрана. Они как будто наблюдали какую-то борьбу, но не спортивную вроде бокса или рестлинга, когда слышатся выкрики бойцов и поддерживающей их толпы, а борьбу с самой материей, при которой врезаются друг в друга машины, рушатся мосты и взрываются здания. Они стояли вокруг монитора, сложив руки на груди, и ждали в каком-то оцепенении, с отсутствующими лицами, не в силах ничего поделать с происходящим. Детекторы элементарных частиц, свинцовые апертуры — все служило этому моменту столкновения. Я смотрел на лицо отца и видел, как он моргал, когда линия на мониторе резко отклонялась, показывая, как разлетаются частицы.
— Бац! — произносил он с усмешкой в такие моменты, величественно кивая.
Ассистенты встречали его замечание смехом и показывали на мониторе следующее событие.
Я пытался вообразить себе ту борьбу, которая происходила внутри, но картина получалась крайне невыразительной: идея о частицах, сталкивающихся на скорости света, была куда более впечатляющей, чем возможность ее представить себе. Мне хотелось забраться в бетонную трубу и послушать, как с визгом проносятся мимо электроны, а затем раздается взрыв.
— А как это звучит? — спросил я. — Как взрыв бомбы?
Человек в очках, сдвинутых на самый кончик носа, взглянул на меня с недоумением. Вместо него ответил отец:
— Эти столкновения находятся за пределами наших органов чувств. Там ничего нельзя услышать.
Поглядев еще на пару столкновений, ученые решили перейти к празднованию моего дня рождения. В тот день отец проявил редкую для него предусмотрительность: еще в аэропорту он купил шоколадное пирожное с орехами, и теперь ему суждено было сыграть роль именинного торта. Свечей не оказалось, но один из физиков, курильщик, подержал над пирожным свою зажженную зажигалку. Я задул огонек, съел пирожное, и все разошлись к своим приборам.
Мы с отцом вышли на улицу. Было тепло и солнечно. Небо Калифорнии оставалось ярким, как свет галогеновой лампы. Мы проехали десять миль до отеля, в котором члены Ассоциации исследователей элементарных частиц имели право на скидку. Отец заказал в номер пиццу и принялся разбирать записи, которые он сделал во время посещения Ускорителя. Мне было разрешено посмотреть телевизор. Я переключал каналы, пытаясь найти что-нибудь такое, что способно привлечь внимание отца. Наконец мне удалось отыскать фильм «трех чудиков» под названием «Есть ракета — будем путешествовать»,[17] и отец уселся на кровать смотреть его вместе со мной. Чудики работали дворниками в космическом центре и случайно попадали в ракету, летящую на Венеру. Там они встречали некое чудовище, разговорчивого единорога и психованного робота. Отец улыбался и хихикал, глядя, как на головы чудиков сыплются бесконечные побои. Формально в фильме был сюжет, но внимание зрителей должен был привлечь не он, а пощечины, мордобой и падения на задницы. Чудики вернулись на Землю героями, и в их честь устроили торжественный прием. Они старались вести себя прилично, но один из них, Кёрли, затеял возню с вылезшей из дивана пружиной. В финале он скакал по комнате с торчащей из задницы пружиной, расталкивая знаменитых ученых и важных сановников. Отец хохотал в голос. Он весь раскраснелся и потом долго не мог отдышаться. Я попытался изобразить смех, и он похлопал меня по спине. Для меня до сих пор остается неразрешимой загадкой, как человек, способный рассчитать параметры рассеяния электронов и позитронов, может находить забавным вид Кёрли с торчащей из задницы диванной пружиной? Получалось, что, несмотря на весь свой ум, он всего-навсего любитель «комедии чудаков»[18] и самого грубого юмора. А может быть, приходило мне в голову, это и есть его сущность, а все остальное — только маскировка? Я не мог тогда решить эти вопросы, но мне нравилось, когда он смеется.
Когда кино закончилось, мы собрались спать. Я выбрал одну из двух широких кроватей и быстро забрался под одеяло. Отец принялся раздеваться. Его белая майка оказалась заткнута в длинные белые трусы. Он снял тесные черные носки, и на ногах остались следы от резинок. Я смотрел на его ноги. Они были бледные, волосатые и почему-то отливали серебром. Потом я перевел взгляд на потолок. Перед моими глазами возникла картинка: доктор Бенсон пожимает руку отцу и как бы удерживает это торжественное рукопожатие положенной сверху левой рукой. Так приветствуют друг друга государственные деятели, дипломаты и мэры городов. Я слышал, как отец ворочается в постели, пытаясь отыскать удобное положение для сна.
Устроившись, он спросил меня:
— Ничего себе фильмец, а? Когда я прихожу на эти факультетские собрания, я чувствую себя точь-в-точь как Кёрли. Все смотришь, как бы не сбить с ног декана.
— Вот почему мама ходит с тобой на эти собрания, — отозвался я. — Значит, она следит за тем, чтобы ты там кого-нибудь не убил?
— Видимо, да, — ответил он и, помолчав, добавил: — Спокойной ночи, сынок.
— Спокойной ночи, — ответил я и закрыл глаза.
В этот момент я не держал зла на отца: он не знал, что Диснейленд тоже находится в Калифорнии.
6
На мамино тридцатипятилетие я предложил отцу заказать торт, и он согласился. Мы поехали в булочную на другой конец города, чтобы забрать заказ. Мне исполнилось одиннадцать лет. Булочная была старая, основанная еще в довоенное время. На витрине за стеклом лежали бесформенные буханки фермерского хлеба и плетенки, по традиции покупавшиеся на свадьбу. Заведением владел француз — человек со вкусом и талантом, которого занесло в наш городок не иначе как из-за какого-то скандала или несчастья. Он и его семья мало интересовались чем-либо, кроме своего бизнеса, были всегда веселы и приветливы, и хозяин обычно сам стоял за прилавком. Мы с отцом вошли в булочную за десять минут до закрытия. Француз сидел за кассой и пил эспрессо из крошечной чашечки. Позади него, возле стальных штативов, в которые вставлялись подносы с хлебом, мыл пол его сын-подросток.
— Мне надо забрать торт, — сказал отец.
— Ах да, конечно, мистер Нельсон! Я хотел позвонить вам, но потом подумал, что не стоит. Может быть, этот торт — сюрприз, а? Вы, случайно, не для супруги его заказали?
— Именно так. Сколько я должен?
Отец подошел вплотную к кассе, так и не подняв головы.
На булочнике был белоснежный, без единого пятнышка фартук. Лицо грубое, с тяжелой нижней челюстью, но спокойный взгляд зеленоватых глаз заставлял думать, что перед вами скорее художник, чем пекарь.
— Вот что я хотел спросить. Может быть, вы захотите сделать сверху какую-нибудь надпись? Поздравление с днем рождения. Вы выберете надпись, а Майкл выложит ее буквами из сахарной глазури.
Отец стоял с опущенной головой и разглядывал выпечку на витрине, а я трогал пустой поднос.
— Пап, ну давай что-нибудь напишем! — поддержал я эту идею.
— Давай, — откликнулся он. — Я знаю, что это можно сделать, но есть одно «но». Твоя мать не любит ничего лишнего. Что, если ей не понравится?
— Мистер Нельсон, мы напишем просто «С днем рождения!» — и все. Это не может вызвать недовольства.
Отец продолжал смотреть на нераспроданную выпечку: блинчики, штрудели, датские плюшки,[19] французские круассаны — настоящие Объединенные Нации хлебобулочных изделий. Интересно, о чем думал отец? О надписи на торте? Или, может быть, классифицировал выпечку по геометрической форме и национальной принадлежности? Я взглянул на часы. Магазин закрывался через пять минут.
— Я бы выбрал надпись «С днем рождения!», — сказал я.
— О’кей, именно это мы и сделаем, — отозвался отец. И он перевел взгляд на окно, за которым уже сгущались сумерки.
Булочник улыбнулся мне и позвал по-французски своего сына. Через мгновение мальчишка притащил шоколадный торт и пакет с буквами. К его рукам прилипли крошечные жемчужинки сахарной глазури.
— Это мой сын Майкл, — представил его булочник. Имя он произнес немного на французский манер.
Отец вздрогнул, оторвавшись, по-видимому, от своих размышлений, повернул голову и посмотрел, однако не на мальчика, а на торт.
— Привет! — сказал он.
Я любовался чудесными белыми буквами, которые сын булочника вынимал из пакета. Они были выполнены в виде рукописного шрифта с завитушками и выглядели празднично и элегантно. Булочник довольно кивнул и подмигнул сыну, который явно гордился своим искусством.
— Когда-нибудь Майкл унаследует эту булочную, — сказал он.
— Только не пишите ничего, кроме «С днем рождения», — отозвался отец. — Можете, впрочем, добавить восклицательный знак. Хотя… Натан, как ты думаешь — восклицательный знак не покажется твоей маме чем-то лишним?
Я даже не взглянул на него. Мне хотелось, чтобы он поболтал с булочником о его делах, расспросил его о сыне, о том, чему мальчик уже успел здесь научиться. Француз, увидев, что посетитель не проявляет интереса к его делам, тем не менее продолжал болтать, словно пьяный, который, начав какую-нибудь историю, никак не может остановиться. Он не отрывал взгляда от моего отца, а тот тем временем разглядывал заусеницу на ногте.
— Майкл уже несколько лет печет хлеб. Он занимается этим с шести лет. Мы его ставили на табуретку, и он отмерял чашкой муку. Ржаную муку, пшеничную… У него это все в крови. Мой прапрадедушка начал использовать опару самым первым на севере Франции. А по происхождению он был швейцарец и пришел из Швейцарии с дрожжами, завернутыми в носовой платок…
— Ничего себе! — подал я голос.
Майкл оторвал взгляд от торта и улыбнулся мне.
— Надеюсь, вы поместите торт в коробку, — сказал отец.
Булочник поглядел на него, потом перевел взгляд на сделанную сыном аккуратную надпись. Не поднимая глаз, он тихо ответил:
— Разумеется, торт продается в коробке. Вы что думали, вы в руках его понесете?
По его тону было ясно, что булочник уже отнес моего отца к числу тех людей, которые толкаются, пробираясь мимо вас по эскалатору, или после обеда в ресторане достают калькулятор и разбивают ресторанный счет по числу обедавших.
Отец кивнул. Неприязнь в голосе булочника тронула его столь же мало, как и предшествовавшая ей попытка завязать дружбу. Он заплатил за торт, мы вышли на улицу и сели в машину.
— Ты вел себя грубо, — сказал я.
— Что ты говоришь?
— Я говорю: он хотел поболтать с тобой, а ты смотрел на него как на пустое место.
— Разве? — Отец прищурился, словно пытался разглядеть что-то находившееся на большом расстоянии.
— Ну да.
— А что он говорил? — без особого интереса спросил он.
— Ты сам слышал.
— Ну, какие-нибудь детали напомни.
— Он рассказывал, что его сын печет булки уже много лет и что когда-нибудь булочная достанется ему.
— А я что ответил? — Отец повернулся ко мне, и в глазах его вдруг зажегся интерес.
— Ничего. Ты просто стоял, как будто он ничего и не говорил.
Отец положил руку на руль и забарабанил по нему пальцами.
— Наверное, мне надо пойти извиниться перед ним? — спросил он.
— Может быть.
— Понял!
В его голосе послышалось сожаление, но не о том, что он вел себя грубо, а о том, что он снова сделал что-то не так.
— Мы ведь в эту булочную все время ездим, — сказал я. — Мама тут печенье к чаю покупает.
— Ага, хорошо. Я скажу ему, что, разговаривая, думал совсем о другом.
Я посмотрел в окно: уже совсем стемнело.
— А о чем ты думал?
Отец тоже поглядел на улицу, на зажигающиеся вывески и витрины магазинов.
— Понятия не имею, — ответил он.
— Ну, в общем, лучше бы тебе извиниться.
Он послушно кивнул и открыл дверцу машины. Я смотрел, как он подходит с тортом к стеклянной двери магазина. Мне хотелось пойти за ним и услышать, как он извинится. В этот момент дверь булочной приоткрылась. Тонкая рука вывесила табличку «ЗАКРЫТО». Отец, как раз собиравшийся постучать, замер с поднятой правой рукой. На ладони левой руки, поднятой на высоту плеча, он держал торт. Через мгновение он все-таки постучал. Дверь отворилась, и вышел булочник, уже без фартука. Он выслушал отца, стоя на крыльце. Отец кивал и несколько раз указал на торт. Через минуту дверь булочной снова захлопнулась, и отец вернулся в машину. Он завел двигатель, и мы тронулись.
— Что ты сказал? — спросил я.
— Я попросил прощения и сказал, что у меня из-за таких ситуаций сложилась в городе дурная репутация.
— И он тебя простил?
— Господи! Послушай, Натан, я же не совершил преступления. Я же не ограбил кассу!
Мы проехали несколько кварталов в молчании.
— Никогда не слышал, чтобы ты упоминал Господа Бога, — сказал я наконец.
— Ну, сегодня день необычный: у твоей матери день рождения. — Он с хитрым видом постучал по крышке торта так, как будто это был чемодан, набитый деньгами. — Это будет сюрприз так сюрприз!
— Ага! — поддержал я, пытаясь изобразить заинтересованность.
— А я ей еще один сюрприз приготовил, — продолжал он. — Догадаешься какой?
— Не-а.
— Настоящее индейское ожерелье. Сделано индейцами навахо из бирюзы и серебра. Она любит такие штучки.
— Неужели ты сам до этого додумался?! — воскликнул я в крайнем изумлении.
Отец поглядел на приборную панель.
— Ну… В общем, мне подсказала лаборантка на нашей кафедре. Они с мамой знакомы. Вместе ходят в книжный клуб или еще куда-то…
— Хорошая подсказка.
— Ага. Эта Минди Манкхаус меня просто спасла. — Он помолчал немного и добавил: — А вообще-то, я собирался подарить твоей маме новый плащ.
Оставшийся до дому путь мы проделали молча. Я смотрел, как за окнами проплывает наш городок. Кто-то выгуливал собаку, кто-то шел домой с работы, сунув под мышку газеты. Я думал о том, что всем гениям, должно быть, досаждают мелкие домашние заботы, всех их расстраивают и выбивают из колеи самые обыкновенные дела. Отцу наверняка проще рассчитать по звездам географическую широту с помощью тригонометрических формул, чем купить нормальный подарок на день рождения.