37-41
Прекрасное разнообразие | Доминик Смит | страница 71 | LoveRead.ec
Страница
— У меня много времени.
— Скажи, пожалуйста, ты следишь за незнакомыми людьми?
— Иногда да.
— А зачем?
— Шпионаж. Я шпионю за ними, чтобы узнать, почему они ведут себя так, а не иначе.
— А почему ты ведешь себя так, а не иначе?
— Это вас на психфаке учили таким вопросам? Спрашивать пациента, почему он ведет себя так, а не иначе?
Психиатр ослабил напор и откинулся в кресле.
— Ну вот, ты прибегаешь к агрессии, — сказал он. — Скажи, ты зол на весь мир потому, что твой отец тебя покинул?
У него на столе стояло небольшое деревце — бонсай. Я представил, как он подрезает на нем ветви маникюрными ножницами.
— Ты ведь никогда не соответствовал его ожиданиям. А как только у тебя проявились необыкновенные способности, он скончался. Я пытаюсь восстановить общую картину, используя сведения, полученные от твоей мамы.
— Хорошо, я отвечу. Я злюсь потому, что такие, как вы, раскладывают горе по полочкам на разные «стадии» и думают, что они что-то поняли. Скажите, вы когда-нибудь действовали спонтанно, без всякого плана?
— Да, бывало. И вообще, некоторые философы полагают, что в мире все случайно.
— Я думаю иначе, — сказал я. — Тут все хуже, чем случайно. Я думаю, этот мир устроен так в наказание нам всем.
— Ты действительно так думаешь?
— Как сказал, так и думаю.
— Натан, а ты не мог бы описать, что ты чувствуешь, когда вспоминаешь отца?
— Все, хватит, я не хочу больше разговаривать! Я понимаю, вы хотите мне добра, но мне этого не нужно. У меня все в порядке. Скажите это моей маме, а я постараюсь вести себя более осмотрительно.
— Ну что ж, приходи в другой раз, поговорим. Мама будет рада, если ты придешь.
— А что, Дариус учится на медицинском факультете?
— Не совсем.
— В Гарварде?
Доктор поглядел через стеклянную поверхность стола на свои руки и ответил:
— Дариус больше не живет в нашем городе. Он обучает людей йоге и медитации. Мы видимся довольно редко.
— Что-что?
— И он решил не поступать в университет, — тихо сказал Каплански.
— Ничего себе! — выдохнул я.
— Да, это был большой сюрприз.
— Я бы хотел с ним повидаться.
— Тебе лучше повидаться еще раз со мной. Приходи — поговорим.
Я поднялся.
— Послушай, Натан…
— Да.
— Похоже, ты пережил нервный припадок. Твое состояние зашкалило за обычные нормы переживания горя.
Голос у него был абсолютно бесцветный.
— Ну, пока! — сказал я.
Выйдя из здания, я увидел маму и Уита. Они ждали меня в припаркованной напротив машине. Когда я сел на заднее сиденье, они принялись расспрашивать меня, притворяясь, что ничего не случилось.
— Как ты рано вернулся! Ну, как все прошло? — спросила мама.
— Меня полностью вылечили. Спасибо, что интересуешься.
Она только вздохнула в ответ. Уит включил мотор и дал задний ход.
41
Дорогой папа,
сегодня я ходил на прием к Клайду Каплански. Он сказал, что, скорее всего, со мной случился нервный припадок после твоей смерти. Эмерсон считал, что недовольство жизнью — признак недостаточно сильной воли. Интересно, куда бы пошла эволюция, если бы не было этого недовольства? Изменилось бы что-нибудь, если бы мы все время чувствовали себя довольными? Дариус, тот юный гений, решил не поступать в университет. Не знаю почему, но, узнав про это, я испытал редкостное облегчение.
С любовью,
Натан.
P. S. Арлен говорит, что ты перед смертью написал письмо Господу Богу. Если это правда, то извини, но я его прочту.
42
Дариуса я отыскал в телефонной книге. Оказалось, что он живет на заброшенной ферме неподалеку от нашего городка. Там было что-то вроде коммуны мэдисонских маргиналов: девчонок-хиппи, веганов, [88]фрукторианцев [89] и тех, кто делал одежду из конопли. Я отправился туда в воскресенье утром. Возле фермы ребятишки искали ягоды в придорожных кустах. Старый фермерский дом сильно покосился набок. Вокруг него шла полусгнившая деревянная веранда. Когда я поднимался по ступенькам, в нос мне ударил запах плесени, густой, как аромат морских водорослей. На мой стук вышла девушка примерно моего возраста, одетая в саронг, с платком на голове.
— Здравствуй, незнакомец! — приветствовала она меня.
— Скажите, Дариус дома?
— Кто?
— Дариус Каплански.
— Вы, наверное, имеете в виду Таро?
— Может быть.
— Входите! — Она распахнула дверь.
Я вошел в кухню, где, по-видимому, недавно происходило какое-то пиршество. Повсюду были разбросаны керамические вазы, глиняные чашки и разрисованные подносы.
— Вчера мы отмечали полнолуние, — сказала девушка.
— А что, вчера было полнолуние? То-то я смотрю, день был совершенно безумный.
Она вежливо улыбнулась:
— Садитесь. Я пойду позову Таро.
Я присел на плетеный стул, стоявший рядом с пузатой старой печкой, топившейся, видимо, дровами. Честно говоря, я сам не очень понимал, зачем сюда приехал. Одной из причин был, конечно, шок от известия, что Дариус сделался членом какой-то секты, но были и другие, которые я пока не осознавал. Просто меня сюда потянуло.
— Здравствуйте, вы ко мне?
Я обернулся. Дариус был одет в рабочий комбинезон. Он отрастил небольшую бородку и волосы до плеч. Я не видел его почти что с той самой викторины: вскоре после нее он уехал учиться в подготовительную школу [90] на Восточном побережье. Теперь он совершенно не напоминал того зануду с длинной шеей, с которым я когда-то учился. Глаза его казались необыкновенно ясными, тем более что очков он больше не носил.
— Господи Исусе, неужели это ты, Дариус?
— Меня зовут Таро. А с кем имею честь?
— Да это же я! Натан Нельсон.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 72
Страница
Дариус вскинул брови и сделал шаг вперед:
— А, привет! Как тебя сюда занесло?
— Сам не знаю. Просто захотелось на тебя взглянуть. Выглядишь ты… ну, не так, как раньше. Я вчера встречался с твоим стариком.
Дариус подошел к столу:
— Замечательно. И как он там? А ты с ним встречался… как сказать… по делу?
— Это долгая история, — ответил я.
— Я слышал про твоего отца… Прими мои соболезнования.
Он стоял прямо, вытянув руки по швам.
— Спасибо.
— Пойдем ко мне в комнату, чаю выпьем, — предложил Дариус.
Я поймал себя на том, что сравниваю его со своей мамой. Она бы обязательно предложила гостю так называемого чаю: какой-нибудь дряни вроде дарджилинга с померанцевой травой.
Мы прошли через гостиную, где с потолка свисал шелковый парашют, а на полу валялись турецкие диванные подушки. Потом поднялись по расшатанной лестнице и вошли в комнату в конце коридора. Тут на полу лежал хлопчатобумажный матрас, а рядом стояло нечто похожее на большой пластиковый гроб.
— Что это за штука? — спросил я.
При более тщательном рассмотрении эта вещь оказалась похожа скорее не на гроб, а на гигантское сплющенное яйцо.
— Камера сенсорной депривации. Я провожу в ней по часу каждый день, — ответил Дариус, нежно погладив камеру по пластиковому боку.
— И что ты там делаешь?
— Плаваю.
— А зачем?
— Ну, представь, что ты плаваешь в воде, нагретой до температуры тела и насыщенной солями. Там абсолютно темно. Ты остаешься один на один со своими мыслями. Это то же самое, что плавать в своем собственном сознании.
— Звучит пугающе.
Дариус подошел к стоявшему в углу столику и спросил:
— Ты как чай пьешь?
— А у тебя какой?
— Солодковый или из корней лопуха.
— Я, пожалуй, не буду пить чай.
— Это очень полезно для печени.
— Не меньше чем джин, — сострил я.
— Насчет этого не знаю, — невозмутимо ответил Дариус, — никогда не пробовал.
Он показал на свой узенький матрас, и мы сели. Возникло продолжительное неловкое молчание: мы оба задумались о цели моего визита. Я поглядел на книги, стоявшие на полках: «Уолден, или Жизнь в лесу», «Книга перемен», Бхагават-гита.
Камера сенсорной депривации вдруг открылась, и на джутовый коврик, отряхиваясь, вышла девушка лет девятнадцати-двадцати. Она была совершенно голая, на бледном лице резко выделялись веснушки.
— Сегодня не получилось, — сказала она и взяла полотенце, чтобы вытереться.
— А что не так? — спросил Дариус, по-видимому слегка расстроенный ее словами.
— Слишком много «меня», — ответила та.
Потом улыбнулась мне, совершенно не стесняясь своего вида. Я пялился на ее голый живот и груди.
— Это мой старый друг, — представил меня Дариус. — Вместе в школе учились.
Я поднялся, чтобы пожать ей руку, но она не обратила на представление никакого внимания. Похоже, в этом доме правила приличия не играли никакой роли. Если не считать порнографии, то я видел полностью обнаженную женщину в первый раз. До нее моим самым большим сексуальным впечатлением была голая по пояс Тереза на фоне модели собора. Девушка выскользнула из комнаты. Совершенно ошеломленный, я проводил ее взглядом.
— Ну а чем ты занимаешься? — спросил я Дариуса, когда пришел в себя. — Твой отец говорит, что ты обучаешь людей йоге и медитации.
— Ну, примерно так.
— А почему ты не стал поступать? Ты же был такой головастый.
— У меня действительно был высокий ай-кью. Такой, который обозначается словом «умный». И отец думал, что из меня получится врач. Но мне все это показалось слишком банальным.
— А что бы ты хотел в идеале?
— Жить. Просто жить.
— Я тоже отказался в этом году поступать. Теперь расставляю книги по полкам в городской библиотеке, — сказал я. — Могу дорасти до библиотекаря, который ставит штампы на книги. Тогда я буду носить на поясе такой кожаный мешочек с маленькой резиновой печатью.
Дариус рассмеялся.
— То, что ты делаешь, — это не то же самое, чем ты являешься, — сказал он.
Я еще раз оглядел его комнату. На стене висел портрет какого-то индийского гуру в венке, с выражением безмятежного спокойствия на лице.
— Это мой учитель, — сказал Дариус.
— Мне кажется, твой отец не самый лучший психиатр.
— Он обычно делает правильные предположения, но слишком привязан к человеческим страданиям.
— Что ты имеешь в виду?
— Люди приходят к нему, чтобы рассказать о своих страданиях. Страдания эти нереальны. Мы рождены для блаженства, а страдания — это наше незнание. Что касается психотерапии, то заниматься ею — все равно что переставлять мебель в горящем доме. Вместо этого надо обратиться к корню всех проблем.
— К корню, — повторил я за ним.
— Да. Надо забыть то, что мы уже знаем. Наши знания и есть корень всех проблем.
Он подтянул к себе одну ногу и стал массировать подъем ступни обеими руками.
— А я очень много чего знаю. И не все, что я знаю, важно, — произнес я.
— Важен только тот, кто знает. Свидетель знания. Вот почему все эти ай-кью — ложь. Твое подлинное «я» — это только свидетель всей этой дряни.
— Где ты этому научился?
— В разных местах.
— Так что произошло? Ты увидел Бога?
— Бог — это всего лишь уровень сознания. Моя цель — обретение единства. Того состояния, когда заканчивается все личное.
Лицо его было таким серьезным, что я не выдержал и отвел взгляд.
— Ну ладно, я, пожалуй, пойду, — сказал я. — Сам не понимаю, зачем приехал. Как-то нелепо все вышло.
— А может, задержишься ненадолго? У нас сегодня во второй половине дня собрание.
— Собрание?
Я услышал в коридоре пение и узнал голос веснушчатой девушки. Она, по-видимому, выходила из душа. Голосок у нее был детский, высокий и ясный.
— Ну что ж, — сказал я, — почему бы и не остаться?
Участники собрания прибыли из Мэдисона на старом школьном автобусе, у которого сбоку была нарисована картина, посвященная освобождению сельскохозяйственных рабочих. Сразу после обеда за домом зарокотали барабаны. Барабанщики сидели кружком, а в центре, покачиваясь, барабанила девушка с дредами. Они выбивали какие-то первобытные африканские ритмы на пять восьмых. Бородатый человек сидел в горячей ванне вместе с полуобнаженными женщинами. Под старым дубом развели костер. Я бродил среди толпы, пытаясь найти какое-нибудь тихое местечко. Мне хотелось уйти отсюда совсем, но в то же время я чувствовал притягательность этого вечернего празднества. В нос шибал сладкий запах конопли, и здоровенный, размером с кота, кальян дымился на веранде. Я почувствовал, что мне нравится смотреть людям в глаза, говорить, смеяться.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 73
Страница
Сначала я пробовал передвигаться незаметно и для этого принял вид расслабленного чувака. Я сел между напоминающей вигвам палаткой и горячей ванной, под небольшой березкой. Оттуда я увидел, как Дариус, он же Таро, проходит сквозь толпу. Зубрила с тонким голосом и безжизненными жестами, которого я знал в школе, превратился в настоящего харизматика, двигавшегося неторопливо и уверенно. Чувствовалось, что в свои девятнадцать лет он уже нашел в жизни все, что ему нужно.
Через несколько часов уши привыкли к барабанному бою, и он превратился в незаметный звуковой фон. Приезжие валялись на траве или раскачивались в креслах-качалках на веранде. Одна парочка расположилась под деревом и не спеша, медитативно занималась сексом. Я услышал, как женщина издала стон — такой, словно она опускалась в теплую ванну. Секс все еще оставался для меня загадкой: он был подобен скрытым во Вселенной неизвестным силам, готовым притянуть меня к себе. Дариус не пил и не курил. Он стоял, окруженный группой очень серьезных с виду марксистов из Мэдисона. У одного из них на голове была кепка со звездой, как у председателя Мао. Я поднялся на веранду, чтобы попрощаться. Вдруг рядом оказалась та веснушчатая девушка. Она раскачивалась в такт уже замиравшему барабанному бою.
— Ты что, уезжать собрался? — спросила она, взяв меня за руку.
— Типа того.
— Сделай затяжку, потом уедешь.
Я посмотрел на кальян. Его обвивал изрыгавший дым бронзовый дракон.
— А я не умру от этого? — спросил я.
— Я тебя спасу.
Она улыбнулась одними уголками губ — это была не столько улыбка, сколько обозначение улыбки. Я сразу вспомнил про Терезу.
— Что надо делать? — спросил я.
Она подвела меня к кальяну, вокруг которого сидели любители дыма — расслабленные и с затуманенными глазами. Потом взяла шланг и поднесла мундштук к своим губам. Некий человек — словно служащий луна-парка, запускающий аттракцион, — поджег угли и, когда они разгорелись, дунул на них. Девушка сделала затяжку, подержала дым в легких, а потом подошла ко мне и выдохнула прямо мне в рот. Я вдохнул и задержал дыхание, стараясь не раскашляться. Выдохнув, я заметил, что на меня смотрит Дариус. Его лицо выражало неодобрение. Я пожал плечами и сделал еще одну затяжку — на этот раз самостоятельно.
— Хочешь тыквенных семечек? — спросила девушка.
Я поразмыслил над этим предложением, пытаясь понять его скрытое значение, а потом ответил:
— Да, хочу!
Мы пошли на лужайку и легли на траву под ивой. Мы глядели в небо сквозь свисающие ветви. Начинало темнеть, и мы видели, как медленно, шаг за шагом, наступает тьма. Раз… и еще раз… и еще раз… Я даже пытался посчитать эти шаги ночи. Девушка сказала, что ее зовут Эмбер. [91] Она все время наклонялась ко мне, чтобы положить мне в рот тыквенное семечко.
— Я был знаком с Дариусом еще в те времена, когда он был гениальным ребенком, — рассказал я ей. — То есть тогда его звали Дариус.
— Таро и сейчас гениальный, — ответила она. — Он очень мудрый.
— А почему бы вам не называть его Мудрец?
— Ну, наверное, сразу не догадались дать такое прозвище, а теперь уже поздно.
— А Эмбер — это твое настоящее имя?
— Нет. На самом деле меня зовут Кэти Киган.
Мне стало жаль, что ее настоящее имя оказалось не Эмбер.
— У меня что-то происходит в голове, Кэти Киган, — сказал я.
— Отлично, так и надо. — И она положила мне в рот еще одно тыквенное семечко.
Я чувствовал, что у меня задрожали зубы, когда она их слегка коснулась.
— Знаешь ли ты, что на следующий день после конкурса «Мисс Америка» продается больше зубной пасты, чем в любой другой день? — спросил я.
— А хорошо у тебя в башке помутилось, — спокойно отозвалась она.
— А знаешь ли ты, что галактики в отдаленной части Вселенной движутся так быстро, что их свет просто не может до нас дойти? И мы их никогда не увидим.
— Ты до фига всего знаешь.
— А игра, которую мы называем бридж, раньше называлась вист.
Она засмеялась грудным смехом.
Я нагнулся к ней и поцеловал ее. От нее пахло кальяном, рот был приоткрыт. Когда я оторвался, она сказала:
— Какой приятный сюрприз!
Однако в этом голосе явственно звучало: «Все, хватит!» Ничего большего она бы мне не позволила.
Мы полежали еще немного, глядя на темнеющее небо. Я рассказал ей про себя: о своей недолгой смерти, об отце. Один раз она прервала меня, заметив:
— Воскресение — это самое лучшее, что есть на свете.
Потом она уснула глубоким ровным сном, каким спят дети, и мне это почему-то очень понравилось. Я подобрал валявшееся неподалеку одеяло и закутал ее. А потом ушел, оставив Эмбер спать под ивой.
Мне хотелось еще раз поговорить с Дариусом, но на веранде его уже не было. Я прошелся по дому, который теперь освещали свечи. Люди спали вповалку на турецких подушках. Двое парней о чем-то горячо спорили. Я прислушался. Один из них утверждал, что засунул язык в работающий электрический вентилятор.
— Да, мужик, я его лизнул, — говорил он, — и он мне срезал самый кончик языка.
Я поднялся по лестнице и зашел в комнату Дариуса. Его одежда валялась возле камеры сенсорной депривации. Я осторожно постучал по пластиковой поверхности цистерны. Ответа не последовало.
— Дариус, ты там?
Послышалось какое-то приглушенное царапанье, а потом крышка немного приподнялась.
— Привет, — сказал он. — Ты уезжаешь?
Голос у него был как бы отделенный от тела, плавающий там, внутри.
— Я бы хотел поплавать в этой штуке, — сказал я.
— Поплавать?
— Ну да. Можно?
— Конечно, дружище! А как твоя голова? Я-то сам стараюсь избегать этих веществ.
— Голова в порядке, — ответил я и в доказательство постучал по ней.
Дариус откинул крышку и вылез. В этот вечер я увидел больше голых людей, чем за всю предшествующую жизнь: я ведь в детстве считал, что моя мама даже душ принимает в купальнике.
— Раздевайся и залезай. Постарайся там расслабиться. Поначалу может накатить клаустрофобия. И учти, внутри совсем темно. Позволь своему телу свободно плавать.
Я стащил с себя одежду, и Дариус помог мне залезть в цистерну. Вода оказалась теплой и густой. Я бы сказал, что у нее была температура и вязкость крови. Дариус ждал, когда я скомандую закрывать крышку.
— Дариус! — окликнул я его.
— Таро.
— А можно мне тебя называть Дариус?
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 74
Страница
— Ладно, называй.
— А я ведь мог выиграть ту викторину. Ну, в седьмом классе.
— Конечно мог. Но ты знал, что тебя ждет, если ты выиграешь.
— Я тогда думал, ты станешь большим человеком. Конструктором ракет, например.
— Я — это я. Разве этого мало?
— Закройте крышку, гуру Каплански!
Он опустил люк. Да, действительно, внутри камеры было черным-черно, сюда не смог бы пробраться ни один фотон. Слышались только тихие всплески подсоленной воды, когда я двигал рукой. Вода и мое тело — больше ничего. В первые минуты я касался стенок цистерны: хотелось убедиться, что я еще на Земле. В какой-то момент я даже испугался: мне почудилось, что я заперт здесь надолго, и я ударил по стенке. Было слышно, как эхо усиливает звук моего дыхания, словно в пещере. Действие кальяна выветрилось, только где-то в нижней части позвоночника еще оставалось какое-то дрожаще-гудящее ощущение.
Я постарался расслабиться и отпустить тело на свободу. Глаза мои моргали в темноте, но никаких зрительных образов не возникало. И вдруг я вспомнил бесчувственную темноту, в которую погрузился во время комы. Моя маленькая смерть снова была вокруг меня. Да и уходила ли она когда-нибудь? События 1987 года воскресли в моей памяти. Я снова услышал, как в грузовичке Поупа Нельсона разносится песня Хэнка Уильямса. Только теперь она представлялась мне в виде пробивающихся из радиоприемника лучей желтоватого, цвета шпаклевки, света. Холмы в краю медных рудников выглядели пыльными. А силуэт Поупа в тот момент, когда он разбивал головой ветровое стекло, был серебристым и дрожащим. Вспомнился мне и притупленный звук, после которого наступила свинцовая тяжесть. Затем пошли помехи, которые теперь, в полной темноте, представлялись в виде синевато-стальной синусоиды. Воспоминания сделались синестетическими. Сознание возвращалось к катастрофе и приписывало каждому ее моменту свой цвет. Но относились ли эти звуки, похожие на радиопомехи, к моменту смерти или к моменту воскресения? Мне казалось, что я зря растратил выпавшую мне после возвращения возможность прожить другую жизнь. Я перебирал все содержимое своей памяти: последовательность действий при ремонте автомобиля, расписание приливов и отливов, великие торговые пути, счета в бейсбольных матчах, лауреаты Нобелевской премии, убийства исторических деятелей, научные изобретения и открытия… Я плавал в соленой воде, громко выкрикивая все это, и видел, что многие слова по-прежнему сохраняют для меня свою окраску. «Цеппелин» или «бенгальский» вспыхивали, как фейерверки, а потом сознание снова погружалось в темноту. Затем кто-то постучал в крышку цистерны, и внешний мир вновь вступил в свои права.
43
Вечером, когда я ехал домой, пошел небольшой дождь. Мир выглядел иначе, чем раньше: он словно раскрылся навстречу мне, и теперь все казалось возможным. Дома не было ни мамы, ни Уита, и я, плеснув себе джина, уселся в гостиной и стал следить за игрой отражений на отцовской урне. Я выпил два стакана и, чувствуя, что пьян, улегся на кожаный диван. Руки, ноги, сердце — все снова было на месте. Вдруг наверху послышались голоса. Я встал и начал осторожно подниматься по лестнице. Дойдя до середины, замер. В конце коридора, в дверях спальни, стояли мама и Уит. Я прислонился к стене и пригнулся так, чтобы верхняя ступенька лестницы оказалась на уровне моих глаз, позволяя мне их видеть. Уит рассказывал что-то про тупых студентов, а мама слушала его, рассеянно выдергивая паклю из дыры в обоях. Они прощались перед сном. Мама держала в руке одну из своих любимых блузок.
— Забыла положить это в корзину для белья, — сказала она.
— Давай я отнесу, — предложил Уит.
— Правда?
— Да легко!
— Ты так добр ко мне, — сказала она.
Голос ее звучал необычно. Она вдруг сделала шаг вперед и обняла Уита, прижавшись щекой к его щеке. Я никогда не видел, чтобы она так долго кого-нибудь обнимала раньше. Уит, казалось, тоже обнимал ее, но на самом деле он держал руки в нескольких сантиметрах от ее спины, словно боясь прикоснуться. Потом она ушла в спальню. Уит немного подождал у ее двери. Затем приблизил блузку к лицу и коснулся ее губами — так торжественно, как священник мог бы благословить ризы.
Я спустился в гостиную и остановился перед урной. Прах человека, который был не согласен с тем, что умерших надо хранить в контейнерах, и полагал, что наше сознание — это сочетание света, энергии и информации, не должен был храниться в этом сосуде. Это все равно что поместить приверженца мистического учения в банку из-под варенья. Я снял урну с каминной полки, перенес ее в кабинет и поставил рядом с проигрывателем и джазовыми альбомами. Затем я принялся листать книги и просматривать бумаги. Заглавия не менее десятка книг содержали слова «нулевая гравитация». Я читал отцовские пометки на полях, что-то вроде «логически невозможно» или «абсолютно точно нулевая гравитация зависит от двух исходных переменных: спина и заряда».Некоторые пометки выглядели как записи на память, сделанные ненормальным: «юбилей июнь XII купить подарок и цветы», «день рождения натана», «подумать о научной связи», «каждое утро проверять университетский почтовый ящик и отвечать на письма». Все это было записано размашистым, неровным почерком, без заглавных букв и пунктуации. Была ли у него какая-то жизненная система, которой он всегда следовал? Как объяснить то, что деловым ежедневником ему служили тысячи страниц книг по физике с загнутыми уголками?
Я снял с полки книгу под названием «Нулевая гравитация и возможность полетов без топлива». Пролистал страницы, останавливаясь на диаграммах и рисунках со взлетающими в стратосферу металлическими восьмиугольными аппаратами. В середине оказалось сложенное вдвое, написанное от руки письмо. Я медленно открыл его — листок с логотипом какого-то отеля — кругом, разделенным на четыре части.
сэмюэль нельсон
больной раком
планета земля
тому кого это касается:
это письмо имеет смысл в том случае если ты существуешь. я не могу отнестись к этому предположению всерьез. но теперь поздно. моя жена и сын спят. они думают что я занимаюсь тригонометрией. возможно ли методом триангуляции соотнести землю ближайшую к нам звезду и твою левую руку? это шутка. я точно знаю что у тебя есть чувство юмора. это ведь здорово, правда?
с недавних пор я почувствовал что в науке есть аномалии которые можно объяснить только присутствием метасознания. ты и есть то что мы под этим понимаем.
вот список физических аномалий которые нельзя объяснить (порядок произвольный):
i. гравитация. мы по-прежнему не знаем что она собой представляет отчего происходит и как ее полностью измерить
ii. переход от большого взрыва к первым формам жизни. как водород превратился в амебу?
iii. как возможна антиматерия? как может существовать противоположность существующему?
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 75
Страница
iv. являются ли черные дыры порталами?
v. почему я никогда не мог быть хорошим мужем и отцом?
если ты существуешь то нам надо обсудить некоторые вещи. если предположить на мгновение что ты тот кем тебя считают то эмпирическая очевидность подсказывает что ты действуешь на некоем божественном плане. ну хорошо тогда значит это ты меня таким создал? почему я всю жизнь хотел все объяснить чтобы мне ничего не говорили и из-за стола встать чтобы остаться наедине со своими мыслями? это ты меня заставлял. я иногда вижу себя со стороны но не могу остановиться. я чувствую… что имею право.
погляди на меня. я клянусь что никогда
кому какое дело?
световые волны, центробежные силы, это я все понимаю. движение сведенное к потенциалу. понимаю. но почему ты меня сделал человеком который обречен умереть прежде чем узнает для чего это все этого я никогда не пойму сукин ты сын.
прости пожалуйста. я озлобился. работал всю жизнь, охотился за штуковиной которая может быть не более чем пылинка упавшая с твоего плаща. позаботься о моей семье пожалуйста. и не разрешай им меня хоронить. пусть развеют мой прах возле ускорителя — это единственное место где я почти понимал зачем люди ходят в церковь и призывают тебя.
искренне ваш: сэмюэль нельсон
Я прикрыл дверь в кабинет, снял с полки альбом Телониуса Монка и включил проигрыватель. Когда я опустил иглу на пластинку, полилась светло-золотая волна фортепианных аккордов. Ни один из них невозможно было предсказать. Хлебные крошки нот сыпались, никогда полностью не разрешаясь в консонанс. Это была музыка неограниченно свободная, настоящая иллюстрация принципа неопределенности. Я вспомнил, как отец говорил мне, что один критик сравнил присущее Монку уклончивое ощущение времени с чувством человека, идущего, оступаясь, в темноте. Так случилось и со мной.
Я еще раз оглядел кабинет отца, и мне вдруг захотелось запомнить все, что тут находилось: сотни тысяч страниц, содержащих рассуждения и формулы. Я сидел в кабинете его сознания, а эти книги были не что иное, как запертые в этом сознании мысли. Монк продолжал терзать клавиши. Я вдруг разрыдался. Слезы полились ручьем, я словно оплакивал свое детство. Они размывали буквы на отцовском письме, падали на его бумаги, сложенные теперь в аккуратную пачку на столе. Вот, госпожа Наука, познакомьтесь, это человеческие слезы. Капли соленой воды, которые при исследовании в лаборатории демонстрируют те же качества, что и морская вода, однако отличаются более низкой температурой кипения.
Я просидел в кабинете еще долго, думая о будущем нашей семьи, которая вручила ключи от своей жизни умершему отцу. Потом я спустился по лестнице в гостиную, прихватил там бутылку и пошел в подвал, где Уит оборудовал свою радиостудию. Он сидел за маленьким столиком, одетый в флисовую пижаму с монограммой. С потолка светила тусклая лампочка в стальной сетке, и на пол падали перекрещенные тени от нее. Радиоприемник, казалось, был вырезан из цельного куска хрома — такое впечатление производят тостеры, холодильники и «кадиллаки» пятидесятых годов.
— Привет, Уит!
— Здорово!
— У тебя тут прямо операционная.
— А что, техника работает, — сказал он, оглядывая свое хозяйство.
Уит щелкнул парой переключателей, покрутил ручку приемника, и оттуда послышались заглушаемые помехами голоса. Потом пошли одни помехи, затем монолог на иностранном языке. Голоса раздавались словно из туннеля. По стенам студии были развешены различные стальные инструменты, на полках стояли бутылки со сваренным моим отцом домашним пивом.
— Ты не возражаешь, если я тоже поговорю? — спросил я Уита.
— Конечно нет, — ответил он, пододвигая ко мне микрофон.
Я взял его и сказал:
— Папа, я не знаю, где ты сейчас, но я хочу тебе сообщить, что прочел письмо, которое ты написал Господу Богу. Надеюсь, ты на меня за это не в обиде. Я обязательно прослежу, чтобы твой прах был развеян.
Я отпил джина из бутылки. У спиртного оказался привкус тех самых слов, которые я только что сказал.
— Уит, хочешь? — предложил я астронавту.
Он молча взял бутылку и сделал большой глоток.
— Хочешь что-то сказать папе? — спросил я.
Уит побарабанил костяшками пальцев по бутылке и сказан:
— Думаешь, он слышит?
— Конечно слышит. Скажи что-нибудь.
— Ну, я не знаю… — ответил он чуть дрогнувшим голосом.
Его слова отдавали спиртным.
— Давай-давай! — подбодрил его я и поставил перед ним микрофон.
— Кей-си-два-ди-джей-эль вызывает Сэмюэля Нельсона, прием! — произнес Уит.
Молчание. Радиоволны несутся к куполу небес, к основе мироздания величиной с булавочную головку. Уит пододвинул микрофон, так что тот оказался у него чуть ли не во рту, и продолжил:
— Надеюсь, у тебя там все в порядке! Передай привет космическому планктону!
Он помолчал, усмехнулся и посмотрел на стену, словно отыскивая там что-нибудь более значимое.
— Скажи ему, что ты заботишься о маме, — предложил я.
— Что ты говоришь?
— Ты слышал, что я говорю.
Уит сглотнул и наклонился к микрофону:
— Слышь, Сэм, у нас тут все хорошо. За домом я слежу. Смотрю, чтобы он на части не развалился.
— Отлично, — сказал я. — А теперь можешь попрощаться.
— Ну пока, что ли, Сэм, — сказал Уит.
После этого он уселся так, как сидят астронавты в своих космических креслах: выпрямил спину, и лицо его приняло выражение готовности ко всему — и к встрече с неизведанным, и к катастрофе.
Из радиоприемника донесся целый шквал белого шума. Я не отрывал глаз от Уита. Он сидел с каменным лицом и крутил ручку настройки.
Я взял у него микрофон и сказал:
— Алло! Я подозреваю, что Уит и мама любят друг друга.
Уит потянулся к бутылке с джином.
Я наклонился еще ближе к микрофону и сказал:
— Папа, над этим домом тяготеет какое-то заклятие. И это заклятие — намять о тебе. Только не пойми меня превратно. Скорее всего, тебе, вообще-то, все равно, что мы тут делаем. Это только мы не даем себе воли. Я всю жизнь боялся тебя разочаровать. Оказалось, что можно потерпеть поражение, даже если ничего не делаешь.
Я поставил микрофон на самый край стола, ровно посредине между собой и Уитом, и спросил:
— Ты ведь влюблен в маму, да?
Он поморщился, проглатывая джин, и пошевелил бровями, потом поднял руки, словно я целился в него из револьвера, и сказал:
— Подтверждаю.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 76
Страница
— Я только что рассказал об этом отцу.
— Ну да, я слышал.
— Я нашел в его кабинете письмо. Он хотел бы, чтобы его прах был развеян. А мама никогда не полюбит тебя, пока его прах находится в доме. Я говорю про урну.
Уит поудобнее надел тапочки.
— И где мы должны его развеять? — спросил он шепотом, может быть сам того не желая.
— Возле Ускорителя в Стэнфорде, — ответил я. — Там, в горах, позади туннеля.
Уит посмотрел на меня задумчиво.
— Твою маму придется долго уговаривать, — сказал он.
— Предоставь это мне, — ответил я.
Из приемника вдруг вырвался поток человеческой речи. Я вздрогнул, испугавшись, что это отец отвечает нам с того света. Однако голос говорил что-то невнятное. Мы с Уитом наклонились поближе. Наконец стало ясно: это было полицейское радио. Диспетчер заверял выехавшего на патрулирование офицера, что к нему на помощь уже направлено вооруженное подкрепление. Потом последовала пауза, и другой голос сказал:
— Я не собираюсь здесь больше ждать.
В этом подслушанном разговоре как бы случайно сверкнула правда.
44
Следующим вечером я пригласил маму поужинать в ресторане. Она предчувствовала неприятный разговор и потому оделась построже: серая юбка, пурпурный шарф, волосы заколоты сзади в «улитку». Мы сели за столик, отделенный от соседних небольшими перегородками, и мама принялась изучать меню так тщательно, словно это контракт на покупку дома, который ей сегодня же предстояло подписать. Стены в зале были выложены мозаикой и цветными изразцами самых ярких средиземноморских расцветок. Я специально выбрал этот ресторан, чтобы у мамы на душе стало полегче, ведь ее всегда тянуло к Италии с ее терракотой и прочими милыми штучками. Однако я просчитался: в этом месте маму все раздражало, начиная с цен и самих блюд и заканчивая похожим на остров жирным пятном на фартуке официанта. Я сложил руки на столе, оперся о них подбородком и посмотрел на маму.
— Что ты делаешь? — спросила она, стараясь сдержать гнев.
— Мне кажется, тебе вообще не нравится бывать в ресторанах.
— Потому что они всегда что-нибудь сделают не так, — сказала она, глядя на свою «пасту-примаверу».
Я отпил немного вина. Чуть раньше, когда я заказывал это красное домашнее вино, мама посмотрела на меня так, как мог бы посмотреть никогда не пьющий мормон. Она намазала немного масла на булочку.
— Я хотел бы развеять прах отца возле Стэнфордского ускорителя, — произнес я наконец.
Мама держала вилку с намотанной на нее пастой на расстоянии дюйма от тарелки. В этот момент вся Вселенная сосредоточилась для меня в промежутке между этим кусочком теста и ее ртом. Я придвинулся чуть ближе к столу.
— Господи, да зачем? — изумилась она.
— Потому что он так пожелал.
Мама сложила салфетку, потом расправила ее.
— Он никогда не знал, чего хотел.
— Он не хотел, чтобы его прах хранили в доме, — сказал я. — Мне кажется, он вообще был не из тех, кто цепляется за прошлое.
Мама принялась за еду, чтобы выиграть время и подумать, а потом вдруг спросила:
— А кто сказал, что тут все решает его воля?
Я промолчал в замешательстве.
— Этот прах сохраняется в доме для меня, а не для него, — продолжала она.
Голос у нее был самым обычным, ничуть не извиняющимся. Она как бы утверждала свои права вдовы.
— Я нашел написанное им письмо, — сказал я и выложил его перед мамой, чувствуя себя немного шантажистом.
Она взяла бумагу двумя пальцами, развернула и стала читать, сохраняя гордое выражение лица. Однако пару раз у нее чуть дрогнул подбородок.
— Где ты это нашел? — спросила она наконец, не глядя на меня.
— У него в кабинете.
Она еще раз перечитала письмо, словно стараясь запомнить его наизусть.
— Почему же он не оставил его в своих бумагах?
— Наверное, постеснялся. Он ведь всегда говорил, что не верит в Бога, а здесь исповедуется ему, выворачивая душу наизнанку. Мама, это ненормально, что он смотрит на нас с каминной полки. Это надо прекратить. Его и при жизни не очень волновало происходящее в этом доме. И уж тем более не волнует сейчас.
Последние слова прозвучали гораздо резче, чем мне хотелось. Мама откинулась на спинку стула и сидела молча, видимо стараясь успокоиться. Подошел официант, чтобы подлить нам воды.
— Нам надо начать новую жизнь, — сказал я.
— Нет, — ответила она, кладя салфетку на стол. — Все не так. Новая жизнь уже началась для меня после его смерти.
— Послушай, мама, ты же закрыла доступ в гостиную, навесив на двери желтую ленту. Такими лентами ограждают место, где произошел несчастный случай.
— Только ты один не можешь смириться со случившимся.
Я крутил в руках стакан воды. Мама расправляла складки на скатерти. Я мысленно посчитал до десяти и сказал:
— Уит любит тебя.
Она поморщилась и объявила, глядя мне прямо в глаза:
— Чепуха!
— Любит и всегда любил. Я теперь понимаю, почему он все время крутился у нас, когда я был маленьким. Это не из-за дружбы с отцом, это из-за тебя. Почему ты его прямо не спросишь?
— Он наш друг. Он помогает мне управляться с домом. И потом, мне надо для кого-то готовить. И получается, что мы помогаем друг другу по взаимной договоренности.
— Он влюблен в тебя по уши.
Она мотнула головой:
— Глупости!
— Он там у себя в подвале беседует по радио с русскими и филиппинцами. Отжимается перед сном. У него вся жизнь — один сплошной холодный душ.
— Ну все, хватит!
— Ты просто не хочешь посмотреть правде в глаза. — Я посмотрел на ее руку, по-прежнему украшенную тонким золотым ободком обручального кольца. — Ты замужем за призраком! Он и при жизни почти все время был призраком, хотя и жил с нами. Но у него, по крайней мере, была своя жизнь, были цели!
Она резко отодвинула тарелку, показывая, что не желает больше разговаривать, и жестом попросила официанта принести счет. Затем выписала чек, аккуратно вырвала его из чековой книжки и переписала сумму себе в блокнот на память. Она всегда это делала, чтобы помнить, сколько у нее осталось средств, и не оказаться вдруг без копейки.
45
Мы договорились о дне, когда будет развеян прах. Я позвал участвовать в этом Тоби и Терезу, и они должны были встретить нас в Калифорнии. Уит заплатил за авиабилеты, сказав, что это его подарок нашей семье. Он же договорился с руководством Стэнфордского ускорителя и склеил для перевозки останков небольшую коробку из сосновых дощечек, соединенных «ласточкиным хвостом». Я пересыпал туда содержимое урны и завернул все в пузырчатую упаковочную пленку. Когда мы летели в Сан-Франциско, мама держала коробку на коленях и отвечала отказом стюардессам, предлагавшим напитки и орешки. Я смотрел на нее и думал: вот моя мама, она держит его тело, и значит, он присутствует среди нас. Более того, его можно удерживать с нами рядом, что было совершенно невозможно, когда он был жив. Нет ничего удивительного в том, что она так неохотно согласилась с его волей — развеять прах.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 77
Страница
— Мама, мы все делаем правильно, — сказал я ей. — Он так хотел.
Она кивнула, но по ее лицу было понятно, что она не уверена в этом.
Я поглядел в иллюминатор. В разрывах облаков виднелись ряды пригородных домов, а за ними — пшеничные поля с редкими фермами. В картине, которую я видел, была и глубина, и резкость. Реки, меловые откосы, каньоны — все выглядело отчетливо, как на гравюре.
Тоби прилетал в аэропорт Сан-Франциско почти одновременно с нами, а Тереза должна была появиться только через час. Мы встретились с Тоби в зоне получения багажа. Он выглядел как оперный певец или гангстер: приталенное пальто из верблюжьей шерсти с поднятым воротником, в руках — тросточка. Он теперь носил очки, однако не темные, как у Стиви Уандера, [92] а обычные, может даже с диоптриями. Это, по-видимому, была и шутка, и вызов обществу.
— Тоби!
Он повернул голову осторожно, как человек, у которого болит шея.
— А я слышал, как ты шаркаешь, — сказал он.
Мы обнялись. От него пахло дорогим одеколоном.
— Ты помнишь Уита и мою маму? — спросил я.
— Конечно, — ответил Тоби. — Уит тоже много времени провел в темноте.
— Во! Правильно сказано! Ты-то это понимаешь, — откликнулся астронавт.
— Спасибо, что приехал, — сказала мама. — Натан очень хотел видеть тебя здесь.
Пока мы, стоя у выхода, ждали Терезу, Тоби рассказал мне о своей жизни в Нью-Йорке. Он уже несколько раз ездил в гастрольные туры и сейчас записывал альбом. Его концерты в Амстердаме и Праге зрители встречали овациями и цветами, он давал интервью на радио и так далее — Тоби просто засыпал меня подробностями. Он собирался играть в европейских кафедральных соборах — исполнять реквиемы и концерты для фортепиано. Там, по его словам, воздух резонировал каким-то особенным образом, потому что мрамор и шифер не поглощают звук. Я кивал в ответ на его рассказы, но не могу сказать, что сильно ими проникался.
— А как у тебя дела? — спросил он.
— Никак. Работаю в библиотеке.
— Слушай, — тут он перешел на шепот, — так тебе удалось перепихнуться?
— Нет, не удалось.
Самолет Терезы опоздал, зато багажа у нее не оказалось, только ручная кладь. На Терезе была мини-юбка и сапоги до колен. Мы встретились у билетной стойки.
— Курить очень хочется, — сказала Тереза, целуя меня в щеку.
— Здравствуй, — сказал я.
— Добрый день, Тереза, — протянула руку мама. — Рада снова тебя видеть.
— Привет!
— А вот и наш самый эффективный чудо-работник, — сказал Тоби.
Тереза поцеловала его в щеку и велела вести себя потише.
— Ну, как там твои больные? — спросил Уит.
— Посылают всем наилучшие пожелания, — ответила она.
Мы вышли на улицу и встали перед входом.
— Как здорово снова вас видеть! — сказала нам с Тоби Тереза, закуривая сигарету.
Мама поглядывала на нее, по-видимому думая о чем-то связанным со мной.
— Никогда не участвовал в рассеивании праха, — сказал Тоби.
— Главное, чтобы погода не испортилась, — заметил Уит, щурясь от ослепительного солнца.
Тереза пустила по ветру струю дыма.
— Я слышала, ты работаешь в больнице? — обратилась к ней мама.
Вопрос прозвучал так, словно она брала у Терезы интервью.
— Да, работаю.
— И что ты там делаешь?
— Пытаюсь научить умирающих не обманывать самих себя.
Мама поправила молнию на сумочке и сказала, не поднимая глаз:
— Вот как…
Я не мог отвести взгляда от Терезы. Год, проведенный со смертельно больными, сделал ее властной и уверенной в себе. Теперь у нее было лицо, которое невозможно не заметить в толпе. Так бывает: поневоле замечаешь рафаэлевское личико ребенка в окне проезжающей машины, или лицо пророка у какого-нибудь бродяги, или просто задумчивую улыбку элегантного старого джентльмена где-нибудь в магазине. Есть лица, ослепляющие, как вспышка. В них словно скрыт секрет мудрости, которую простые смертные никогда не узнают или узнают слишком поздно.
Мы добрались до Стэнфордского линейного ускорителя незадолго до наступления темноты. Охранник у главного входа пропустил нас внутрь и выдал нам значки. В графе «Цель визита» в своем журнале он написал так: «Семейная заупокойная служба». Мама с большим удивлением оглядывала длиннющий барак, напоминающий товарный поезд, и примыкающий к нему серый унылый дом без окон. Бьюсь об заклад, что она недоумевала, чего ради отец регулярно совершал паломничества в эти строения, похожие на лагерные постройки где-нибудь в коммунистическом государстве. Уит, по-видимому, не рассказал ей, что в этом месте проводились опыты, завоевавшие не одну Нобелевскую премию.
Мы направились к западному концу Ускорителя. Он упирался в горы Санта-Круз, которые теперь резко выделялись на фоне заката. Двигаясь вдоль туннеля, мы проехали под эстакадой, и над нами пронесся целый поток огней. Люди возвращались домой с работы, везли еду, слушали болтовню по радио и не имели никакого понятия, что тут, прямо под ними, идет настоящая война элементарных частиц. Мы миновали то место, под которым находилась электронная пушка. Эта штука была способна разгонять электроны почти до скорости света, пуская импульсы по сплетенному медному кабелю. Вот где отец хотел обрести посмертное упокоение.
Доктор Бенсон, директор Ускорителя, подсказал Уиту подходящее для нашей цели место в горах. Это была площадка для пикника, откуда открывался вид на «Джаспер-Ридж» — принадлежащий Стэнфордскому университету заповедник, в котором природа сохраняется в первозданном виде уже несколько поколений. Площадка вполне подходила для «рассеивания малых частиц», как выразился доктор Бенсон. Мы въехали на холм и оставили машину возле ряда предназначенных для пикника столов. От территории Ускорителя заповедник отделяло проволочное ограждение. Ветер дул с юго-запада, и потому прах отца должен был полететь в направлении туннеля и частично попасть на территорию «Джаспер-Риджа».
Уит взял из машины деревянную коробку, и мы подошли к ограде. Все посмотрели на меня, видимо ожидая речи. Но я не приготовил заранее никаких слов прощания.
— Ну что ж, давайте развеем прах, — сказал я. — Он привез меня сюда еще совсем маленьким. Сделал подарок на день рождения. А я-то думал, что если мы летим в Калифорнию, значит, направляемся в Диснейленд.
— Для него это место было как Секстинская капелла, — отважился сказать Уит.
— Сикстинская, — поправил Тоби, подмигнув мне.
— Ну, в любом случае это самое подходящее для него место, — заключил я.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 78
Страница
Открыв коробку, я зачерпнул горсть праха. Консистенцией он напоминал ил, а цветом — пемзу. В мягкой субстанции попадались твердые крупинки. С гор позади нас задул ровный ветерок. Я подбросил прах в воздух, и его унесло по склону холма. Память успела запечатлеть облачко, состоявшее из более тяжелых частиц, на фоне темно-синего неба.
— Кто-нибудь расскажет мне, что тут происходит? — спросил Тоби.
Тереза наклонилась к его уху и стала шепотом описывать то, что мы делали.
Я вычерпнул еще несколько горстей и развеял их в воздухе, потом спросил маму, хочет ли она сделать то же самое. Она подошла ко мне и опустила руку в коробку неохотно и испуганно. Первую горсть она высыпала очень осторожно, как сыпала ореган в кипящую похлебку, но дальше стала бросать прах вверх, как конфетти, стремясь добросить его до территории заповедника. Никто не плакал и не произносил никаких речей, хотя каждый чувствовал в этом ритуале какую-то тайну. Мне казалось, что присутствовавший рядом со мной отец теперь растворяется в сумерках, сливаясь с озоном и кислородом, и становится самим воздухом.
46
Тоби и Тереза приехали к нам в Висконсин погостить на несколько дней. У Тоби были каникулы, и он хотел навестить соученика по Галлиардской школе, жившего в Мэдисоне. Тереза сказала, что ей будет любопытно взглянуть на тот «инкубатор», где я вырос. Мы впятером вылетели в Мэдисон ночным рейсом. Пока мы выполняли обычные формальности — регистрировались и проходили через металлоискатели, — мама все время молчала. Когда на экране монитора показались скелеты наших пожитков, Тереза дернула меня за руку:
— Смотри! Как на рентгене!
До дому добрались уже после полуночи. Когда мы вошли, сразу стало как-то неуютно. Каминная полка зияла пустотой. Мама, проходя по комнатам, пыталась придать дому жилой вид: зажигала лампы, прибавляла тепла в батареях, задергивала шторы. Глаза ее были пусты, лицо бледно.
— Ну ладно, всем спокойной ночи, — сказала она устало.
У нее уже не было сил заботиться о гостях. Тоби, тоже сильно уставший, все еще находился в прихожей и постукивал пальцем по раме висевшей у входа картины.
— Буона сера, — произнес он.
— Ты, Уит и я можем лечь в гостевой комнате, это в самом конце коридора, — предложил я Тоби. — А Тереза пусть займет мою.
— Значит, мы будем спать в одной комнате с самим Баком Роджерсом? [93] — спросил Тоби.
— Так точно. И ты сможешь сделать вместе с ним вечернюю гимнастику, — ответил я.
— Чудно! — воскликнул Тоби.
Поцеловав кончики пальцев, он направился в конец коридора, постукивая по полу и стенам тросточкой.
Мы с Терезой уселись на кухне. Я сделал себе и ей горячий шоколад.
— Похоже, здесь никто никогда не готовил, — сказала Тереза, оглядываясь.
— Мама натирает до блеска даже ручки на плите.
— Мне кажется, в этом доме люди вообще не живут.
— Ты меня смущаешь.
— Да, тебе сильно досталось, — сказала она, убирая прядь волос со лба. — Скажи, а почему ты прекратил мне писать?
— Мне было нечего сказать.
— Но я никогда не учила тебя, как надо жить.
— Да, верно, — ответил я. — Меня никто не учил, кроме него.
— Кого?
— Отца.
Я разлил по чашкам горячий шоколад и протянул одну из них Терезе.
— Как твои пациенты? — спросил я.
— Они по большей части лжецы и обманщики, — ответила она, отпивая глоток.
— Мне нравится, что ты осталась такой… прямолинейной.
— Я иногда воровала из больницы пилюли. Но не пила, только складывала их дома в маленькие кучки.
— У тебя что, была депрессия? — спросил я.
— Ну, не то чтобы депрессия. Просто эти люди меня достали. Ты ведь сердился на меня за то, что я рассказала тебе об опухоли? Вот, и ты не один такой. Во всем штате Коннектикут нет человека, которого ненавидели бы больше, чем меня.
— Мне просто хотелось обвинить кого-то.
Тереза взяла чашку обеими руками.
— Скажи, тебе не кажется, что я не нравлюсь твоей матери? — спросила она.
— Ну, она не привыкла к присутствию другой женщины в этом доме. Девушек тут никогда не бывало.
— Что же их заменяло?
— Конденсационные камеры и другие физические приборы. А также клуб любителей путешествий. А также барбекю с астронавтами. У меня никогда не было подружки.
— А, ну да! Я же у тебя первая. Я иногда об этом забываю.
— Нумеро уно!
Осмотрев кухню, она выглянула в окно и полюбовалась на начинавший цвести сад.
Мы допили шоколад и поднялись в мою спальню. Тереза критически оглядела химические приборы и созвездия под потолком.
— Примерно этого я и ожидала, — сказала она.
— В этом доме, как в музее, ничего не трогают с тысяча девятьсот восьмидесятого года.
— Да, твоя мама может брать плату за вход. А посетителям будет разрешено ложиться на твою кровать и рассматривать Млечный Путь.
Она откинула покрывало на кровати, и нашим взорам открылся Супермен в разные периоды своей жизни: обгоняющий локомотив, взбирающийся на небоскреб, летящий с вытянутой рукой.
— Очень сексуально, — заметила Тереза.
— Ну ладно, встретимся утром. Если захочешь ночью сделать гальванический элемент, то все ингредиенты на столе. Спокойной ночи! — И я повернулся к двери.
— Натан! — позвала она.
— Что?
— А ты… когда-нибудь… был с другими?
Я застыл на месте.
вероятность того что вы погибнете от удара молнии — 1: 600 000
— Нет. То есть я целовался, — ответил я, разглядывая обои. — А ты?
— В общем-то, тоже нет.
Я оглянулся. Она легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку, как обидевшаяся на кого-то маленькая девочка. Я не мог на нее спокойно смотреть: у меня закипала кровь от одной мысли, что она будет спать в моей постели. Я представил, что снова целую ее. Время стремительно уходило. Снаружи, в саду, стояли яблони, и их плодам было на роду написано сначала расти, а потом падать с веток; где-то далеко, в Калифорнии, сквозь прах отца прорастали гиацинты. Сама природа подсказывала нам, что надо делать.
— Я ужасно рад тебя видеть, — сказал я.
Она забралась под одеяло, и я выключил свет.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 79
Страница
— И я тоже, — сказала она.
Я вышел и осторожно прикрыл дверь.
На следующий день мы с Тоби и Терезой поехали покататься на «олдсмобиле». Тоби, как и я, любил мчаться на скорости семьдесят или восемьдесят миль в час и чувствовать, как свистит в ушах ветер. В Айове мы часто предпринимали такие прогулки, причем я обычно рассказывал ему, что вижу вокруг, придумывая каждый раз новые описания для пролетавших мимо домов или для фермеров, гарцующих верхом или обрабатывающих свои поля на тракторах. Тереза таких вещей просто не замечала. В машине она либо читала журналы, либо спала. Обычно я выбирал какую-нибудь деревенскую дорогу, и вскоре мы оказывались в самом дальнем захолустье. На обочинах грунтовых дорог грязные коровы выдергивали сено из круглых тюков сена. Сжатые поля были бурыми и безжизненными.
Тереза села сзади и вскоре заснула. Мы выбрались на большую дорогу, ведущую в Мэдисон, и попали в плотный поток транспорта. Он двигался мимо мелких пятиакровых ферм и сараев, украшенных самодельными вывесками, которые извещали о продаже садовой керамики. Какие-то люди торговали прямо с трейлеров вырезанными из фанеры силуэтами животных для украшения двора. Попалось несколько вывесок с надписью «Камера хранения» и даже одна «Академия бойцовых собак». Количество машин все увеличивалось, и наконец мы плотно завязли в пробке. Далеко впереди раздавался отчаянный звук сирены «скорой помощи». Водители нервничали, ругались и без надобности нажимали разные кнопки на панели управления.
Постояв минут пять, я выключил двигатель. Затем поток сдвинулся, и я повернул ключ зажигания. Машина не завелась. Я попробовал еще несколько раз. Тот же эффект.
— Звук нехороший, — заметил Тоби.
Стоявшие сзади на нашей полосе машины оказались в ловушке. Один водитель просигналил, другие подхватили, и вскоре уже звучал целый хор. Тереза проснулась и высунула голову в окно. Все машины гудели. Легковушки и грузовики перекликались, как птицы, занявшие каждая свою территорию. Никто уже не помнил, с чего все началось. Мне показалось, что в воздухе повисло целое облако стрел с ярким оперением. Я снова и снова пытался завести мотор, но машина вскоре вообще перестала реагировать на повороты ключа. Я включил аварийную сигнализацию, открыл изнутри капот и вышел посмотреть, в чем дело. Пробка продолжала гудеть, рев то стихал, то нарастал. Я поднял крышку капота. Тереза и Тоби стояли рядом. Внутри все было сильно запущено, повсюду виднелись пятна ржавчины и грязи, но явных повреждений, вроде отсоединившегося шланга или разорванного ремня вентилятора, я не увидел. Рев автомобильных гудков стал совсем оглушительным. Лицо Тоби скривилось от отвращения.
— Хреновы сыровары, — сказал он.
— Проблема вот в нем, — сказала Тереза, показывая на двигатель. — Там серьезная поломка.
— Послушай, но это же не человеческий организм! — удивился я.
— Настоящие варвары, — сказал Тоби. — Вы только прислушайтесь к этим звукам. Это же вой гиен в саванне. — Он заткнул уши. Плечи его вздрагивали. — И самое смешное, что я приехал сюда, в деревню, отдохнуть от толпы и городской суеты, — продолжал он. — Ну все, хватит! А ну-ка, закрой!
Он стукнул тросточкой по крышке капота. Я захлопнул ее. Тоби оперся на мое плечо и поставил ногу на крыло машины.
— Господи, да что ты делаешь? — воскликнула Тереза.
Но Тоби не слушал. Он поднялся на капот, а оттуда взобрался на крышу «олдсмобиля». Металл прогибался под его весом. Тоби сунул тросточку за пояс и сказал:
— Волшебный момент!
Гудение усилилось: увидев человека на крыше машины, к прежним водителям присоединились новые. Белая трость свисала у Тоби с пояса, топорщась под острым углом. Он закрыл глаза, напрягся, как олимпиец-тяжелоатлет, собравшийся толкнуть вес, в два раза превышающий его собственный, а затем поднял руки и принялся дирижировать этой какофонией. В этот момент на всей дороге, наверное, не было ни одного водителя, который не подавал бы звукового сигнала: одни выражали негодование, другие — восторг. Люди показывали на Тоби пальцами и аплодировали. Многие наверняка предвкушали, как будут завтра рассказывать своим приятелям на работе, что видели слепого парня, который залез на крышу и, возвышаясь над всеми машинами, дирижировал оркестром разозленных шоферов.
Тоби раскачивался и морщился. Правая его рука руководила альтами и сопрано, левая, опущенная вниз, вела басовые партии — гудки, похожие на звуки фаготов и тех сирен, которыми подают сигнал пароходам во время тумана. Нам показалось, что он дирижировал очень долго, хотя на самом деле все это не продолжалось и минуты. Мы с Терезой наблюдали за ним, утратив дар слова. Машины, стоявшие позади нас на полосе, начали одна за другой выезжать на соседнюю полосу, огибая «олдсмобиль». Проезжая мимо, многие кричали и махали руками. Тоби поклонился им в пояс самурайским поклоном.
— Эй, приятель, спасибо за шоу! — крикнул один водитель. — Но машина у вас — ржавое корыто!
— Это к нему, — ответил Тоби, показав на меня.
Я помог ему спуститься на землю и сказал:
— Отличное шоу.
— Да? А мне показалось, что тенора лажают, — ответил он.
Возле нас остановился фургон, и из него вылезли двое парней в рабочих комбинезонах. На боку фургона красовалась реклама: «Перевозка в белых перчатках».
— Помочь вам с этим драндулетом? — спросил один из них, державший сигарету в углу рта.
Было не время защищать старину-«олдсмобиль», и я без лишних слов кивнул, сел за руль и поставил машину на нейтралку. Парни откатили машину на обочину.
— Хотите, вызовем по рации эвакуатор? — спросил один из помощников.
— А у вас нет в фургоне паяльной лампы? — спросил Тоби.
— Ради бога, помолчи, — попросил я его. — Да, вызовите, пожалуйста, если вам не трудно.
Оба парня вернулись в свою машину и двинулись вперед. Проезжая мимо, они даже не поглядели на нас. Смерть двадцатилетней машины не стала для них событием. Они были заняты своим делом: перевозили старинные вазы или мебель времен королевы Анны. Я вообразил, как они поднимают эти вещи своими волосатыми татуированными руками в белых перчатках.
— Похоже, машине конец, — сказала Тереза.
— Точно. Финал. Капут, — подтвердил Тоби.
— Эта машина еще переживет нас всех, — возразил я.
Мы сели в «олдсмобиль» — дожидаться, когда придет эвакуатор.
Добравшись до дому, мы с Терезой оставили Тоби с Уитом слушать, как астронавт делает свою гимнастику, а сами поднялись в мою спальню. Я не без ностальгии осмотрел обстановку комнаты, потому что твердо решил наутро избавиться от всего, что здесь находится: и от химической посуды, мензурок и термосов, и от кучи научных книжек, и от микроскопа. Все это я завтра свезу в Гудвил, одной семье, где дети любят разное шипение пузырьков и увеличение картинок, а потому родители с удовольствием купят им за бесценок научное барахло.
Страница
Онлайн книга - Прекрасное разнообразие | Автор книги -Доминик Смит
Cтраница 80
Страница
— Я собираюсь завтра здесь прибрать, — сказал я Терезе. — Выкину всю эту дрянь.
— Тебе помочь?
— Помоги, если хочешь.
Она плюхнулась на кровать и сказала:
— А я знаю одну женщину, которая вылечилась от рака тем, что сделала генеральную уборку у себя в гараже.
Я присел за столик, на котором стоял детский микроскоп. Увеличивал он довольно слабо. Клетки и кристаллы в его окулярах подчас выглядели аморфными коричневыми планетами.
— Что ты там делаешь? — спросила Тереза.
Она вскочила и встала у меня за плечом.
Я перебрал пачку предметных стекол с образцами разных веществ и минералов и взял стекло с дистиллированной водой. Я вспомнил, как отец заставлял меня искать под микроскопом атомы водорода, называя их воплощением Времени, потому что после Большого взрыва они образовались первыми из ныне существующих веществ. При этом мы оба понимали, что никаких атомов в детский микроскоп не увидишь. Я знал это, но старательно щурился, пытаясь разглядеть в окуляр истоки мироздания.
Я положил стеклышко с водой под микроскоп и стал его разглядывать. Оно оказалось все в крошечных пятнышках и завитушках и больше всего напоминало усеянную островами поверхность океана, если на него посмотреть с большой высоты. Я чувствовал дыхание Терезы у себя за спиной.
— На что ты там смотришь? — спросила она.
— Отец считал, что у химических элементов и их соединений есть память. История Вселенной отражается в их структуре.
— Дай посмотреть!
Я подвинулся, и она приложила глаз к окуляру:
— Ну и что это?
— Ничего особенного. Просто капля воды.
— Эти точки выглядят как камни в желчном пузыре.
Ее волосы касались моего лица.
— Ну-ка потерпи! — сказал я и выдрал один волосок. — Давай посмотрим на эту штуку.
Я положил волосок на чистое стеклышко и вложил его в микроскоп.
— У волос тоже есть память, — сказала Тереза.
— Точно! — воскликнул я, разглядывая волос. — Вижу следы употребления наркотиков.
— А ну дай посмотреть! — Она припала к окуляру и принялась разглядывать собственный волос. — Фу! Какая гадость! Веревка, а на ней какие-то волосатые отростки.
Она снова плюхнулась на кровать. Я продолжал разглядывать волос.
Спустя некоторое время Тереза спросила:
— А тебе не хочется поцеловать меня еще раз?
Я почувствовал пульсирование крови в ушах. Я оторвался от микроскопа и посмотрел на нее. Она лежала, глядя в потолок. Я поднялся, подошел и лег рядом с ней. Теперь мы оба видели перед собой Млечный Путь. Наконец она взяла мою руку и поцеловала суставы пальцев с обратной стороны.
— Супермен выведет на орбиту наши тела, — сказала она.
— У мамы в кладовке есть еще набор постельного белья с инспектором Гаджетом. [94]
Мы накрылись одеялом, и все звуки в доме куда-то исчезли. Мы долго целовались в полной тишине под защитой Супермена, потом стали снимать с себя одежду. Нам обоим было неловко, мешало и дыхание, и то и дело вырывавшиеся иронические замечания, которыми мы пытались сгладить свою неловкость. Я проделывал это впервые в жизни и страшно волновался. Кроме того, по движениям Терезы мне казалось, что она-то уже делала это раньше. Я молился, чтобы пачка презервативов, хранившаяся в шкафу, оказалась еще годной к употреблению. Потом закрыл глаза и попытался расслабиться. И тут Тереза прошептала мое имя. Это имя сразу возникло перед моим внутренним взором. Как ни странно, оно было написано размашистым и неровным отцовским почерком: натан. Такими же закорючками выглядели греческие буковки в уравнениях, таким же почерком было написано письмо Богу и сделаны пометки на полях книг о нулевой гравитации. Он не заботился ни о заглавных буквах, ни о пунктуации. Если расширяющаяся Вселенная деформирует время, то чего ради надо начинать наши имена с больших букв или отмечать на письме паузы запятыми?
Но в моем имени была зеркальная симметрия между начальным на и конечным ан. Они держали его с двух сторон, как два уголка держат ряд книг на библиотечной полке. Между ними было зажато симметричное «т», и все имя напоминало стеклянные бусы на ниточке: тесно прижатые друг к другу, они нежно поблескивали на солнце.
47
Сейчас четыре утра — время, когда просыпаются булочники. Я сижу на кухне и смотрю в окно. Напротив — дешевый мотель, где в этот час свет горит только в одном номере. Это самое холодное и самое темное время перед рассветом, когда почти не видно автомобилей. За все время, пока я смотрю вниз, по пустой улице проехали только почтовый фургон и патрульная полицейская машина. Я чувствую все, что происходит в моей квартире. Это семейное: моя мама тоже каким-то образом чувствовала все происходящее в нашем доме — сразу во всех комнатах. Я же иногда, особенно когда сижу у окна на рассвете, воображаю, что слышу, как тостер и будильник впитывают в себя электрический ток.
Вот уже несколько лет я по утрам запоминаю строчки. Проснувшись, сразу перехожу от сновидений к своей роли, погружаюсь в волшебный мир. Сегодня я повторяю наизусть роль Гамлета. Мне только недавно захотелось ее сыграть. Раньше мешало сознание того, что она слишком похожа на мою жизнь: сын, потерявший отца, призрак на валу крепости, горе, смешанное с безумием. Способ учить роль у меня очень простой: я запоминаю всю пьесу, то есть не только свои слова, но вообще всё — от монолога короля до реплик вестников. Я как бы присваиваю себе текст, делаю его своей собственностью. Слова Гамлета, когда я произношу их, выстраиваются в последовательность чувственных восприятий. И его характер для меня — это сумма всех ощущений: мурашек, бегущих по спине, особенностей произнесения слов и послевкусия во рту. Например, слово «гнилой», которое Гамлет адресует Гертруде, [95] и в самом деле вызывает во рту мерзкое ощущение. Таков, наверное, вкус старых ключей от дома. Стоит произнести это слово, и сразу возникает необходимое исполнителю чувство. Так и во многих других случаях: чувственное восприятие слова влечет за собой нужную эмоцию. Но я этим не ограничиваюсь, я еще придумываю для своего героя слова, которых нет в роли. Иногда иду по улице и думаю: а как бы мой принц заказал пончики и кофе? А какую запись он оставил бы на телефонном автоответчике?
Оказывается, я всю жизнь, сам того не зная, готовился стать актером. Такой подготовкой было лето, проведенное в родном городе, когда я подолгу наблюдал разных людей и старался свести их внутреннюю суть к какому-нибудь одному жесту. Или вечера в институте, которые я просиживал перед телевизором, копируя актерские интонации и ужимки. Я наблюдал за людьми, признавая, что их жизнь интереснее моей, испытывал к ним сочувствие, вплоть до отождествления себя с другими, — все это была актерская подготовка. Когда же я наконец нашел применение своему дару, утраченная синестезия полностью вернулась ко мне. Сумев преодолеть горе — смерть отца, я научился управлять и своими чувствами, и тем потоком информации, который непрерывно шел из внешнего мира. Никому не нужна была гениальная память, заполненная пустяками. Но всегда находились слушатели у рассказа о хитросплетениях человеческих судеб. И я сам, играя, становлюсь другим и чувствую, что время останавливается. Есть в этом что-то от квантовой физики. Можно сказать так: когда я произношу слова на сцене, то просто позволяю информации протекать через меня.
Страница