Запятнанный

***

Позади меня что-то с тяжелым стоном ухнуло, я вздрагиваю, но оборачиваться на звук не спешу. Днем все это еще можно было терпеть, сейчас же становится совсем невмоготу.

Выбравшись из подвала, рассерженный, пьяный от произошедшего, я пошел вперед, особо не следя за сюжетом и пейзажем. Меня не интересовало направление, скорость, температура, Тилия, Эрик, даже я сам. После, вспомнив, что мне не шестнадцать (а значит, я не сбежал после ссоры с предками из дома), что у меня, к слову, одна нога (а значит, два костыля, безбожно бодающих подмышки), я сделал глубокий вдох, затем медленно выдохнул и сел на ближайшую скамейку, чтобы привести мысли в порядок. Скамейка была практически целая, лишь частично отсутствовала спинка - и это было настоящей роскошью, потому что все остальное, что в большей или меньшей степени напоминало скамейки, выглядело чуть лучше, чем жертвы ядерной бомбардировки.

Вообще весь район, где находится подвал Тилии, погрузился в беспросветный упадок. Граффити на стенах выглядели угрожающе - ни одной миролюбивой надписи, сплошь одни предупреждения и проклятия. А еще цитаты от довольно простеньких и знаменитых вроде «оставь надежду всяк сюда входящий» до, кажется, санскрита शरीरमेतन्नास्मि(1).

НАУЧИТЕ МЕНЯ ЖИТЬ

НЕ ХОЧУ НОСИТЬ ТЯЖЕСТИ

Во мне прячется всякое

ПРОГНИВШИЙ КРЕСТ

Зубы сКаЛиТ - Нос вОрОтИт!!!

МАМА, СПАСИ МЕНЯ!

Сегодня пнешь камень, завтра на голову свалится кирпич

Тут и там свистел сквозняк, резвясь в пустых глазницах брошенных (или нет? надеюсь, что да) домов. За свистом сквозняка прятались шорохи. Вся местность, где я шел, будто была соткана из шорохов. Они скреблись по стенам, крались по увлажненной недавним дождем земле, пытались поймать мою тень, щекотали мой загривок, рассыпая по всей мой спине мурашки и неприятный холод. Где-то в глубине зданий капала капля за каплей вода. Неритмично и звонко (никогда не угадаешь, когда упадет следующая), хватая мои внутренности в стальной кулак ужаса. Изредка ломались сухие сучья опавших ветвей. Кто-то идет за тобой (или что-то), кто-то хочет тебе навредить (или что-то), оно близко (оно уже здесь). Во всем этом меня утешало только то, что обычно в фильмах ужасов все самое плохое начинается с наступлением темноты. Солнце же бодряще светило в лицо, щекотало щеки и пыталось пробиться сквозь ресницы, отгоняло холод (страх), вздыбивший волосы на теле.

Как же глупо было утешать себя солнцем, которое имеет свойство укатывать за горизонт навстречу лучшей жизни. Теперь же я сижу у костра - жалкая замена яркой звезде с дополнительной функцией доведения до инфаркта. Длинные тени пляшут вокруг огня и тянут ко мне свои злые руки, за треском горящих шишек мне слышится чей-то издевательский смех, за снопами искр я вижу силуэты невозможных существ, как те облака накануне встречи с дальнобойщиком. Теперь они здесь, совсем рядом со мной, они спустились с неба - не ангелы, пришедшие в гости, а демоны, наконец, нашедшие свой дом.

Когда солнце было высоко, мне показалось хорошей идеей пойти напрямик через лес к шоссе, подальше от этого жуткого города, с его детскими играми и взрослыми ставками. На шоссе я намеревался остановить машину и, воспользовавшись добротой водительницы или водителя забрать себе ногу, если действие волшебства (науки) распространяется на такое расстояние, а если нет..., то, как пойдет (из-за таких вот шуточек мы здесь и оказались!)

Чем ниже клонилось к западу солнце, тем отчетливее я понимал, что сил мне не хватит и на половину пути, я прошел не больше четверти согласно картам расстояния и был вымотан полностью. Я действительно переоценил свои способности ходить на костылях. А все-таки как же классно прыгать с их помощью через канавы! Ничего не оставалось - я решился на привал в лесу. Но тогда еще светило солнце! Пусть не такое теплое, как днем, пусть лениво-оранжевое, но солнце. Я безбожно обманулся, а теперь сижу, припав спиной к стволу старой ели. Я молюсь, чтобы меня задрал насмерть волк или медведь, а не страшные, неведомые чудища, выросшие под кроватью моей комнаты в полной темноте. Годами они вдыхали запахи моих снов, считали слезы бессилия и отчаяния, что я прятал в подушку (они знают про меня все-все-все), точили все эти годы на меня зуб, и, наконец, настигли в этом ночном лесу.

Чтобы хоть немного отвлечься от охватившего меня ужаса, в сотый раз разворачиваю карту и сверяюсь с маршрутом. В идеале это должно мне помочь, как прибраться перед экзаменом или побегать после ссоры. Что-то не так. Ты же все проверил, пустая башка, что не так? Полчаса назад было так, а сейчас не так. Звезды не на месте. Это у тебя мозги не на месте. Созвездия будто в отражении. Я зашел оттуда, верно? Медведица смотрела на нас, так почему сейчас она виляет мне задом? Ты ей нравишься? Или не нравишься? Не нравишься, бьюсь об заклад! Мне, кстати, тоже. Я заблудился. Идиот! Но как? Пожалуйста, прекрати, сейчас не до этого, сначала нужно разобраться, самобичевание - после. Я все время сверялся с картой по компасу. Ага, а еще по солнцу. Да, и даже по мху. Швыряю карту и в истерике хлопаю себя по карманам, пытаясь отыскать компас. Где же ты, маленький мерзавец? Непослушные руки дрожат, я пропускаю вдохи. Как глупо! Столько всего произошло, я ведь уже почти выбрался из этого злосчастного места, а теперь что? Просто сгину в лесу.

Левая рука находит компас, я уточняю направление, смотрю на время. Я не заблудился, слышишь? Это лес, лес переместился. Закрываю глаза, запустив руки в спутанные волосы, и начинаю скулить. Монстры из-под кровати нагнали (загнали) меня, темнота становится гуще, а лес носится вокруг меня, как угорелый, и сипло посмеивается, чувствуя мой страх.

- Мы просто заблудились, ok? - приплыли, говорю сам с собой. Это успокаивает и пугает одновременно. Меньше суток в лесу, а уже психоз. - Ты отлично знаешь, что нет. Здесь что-то есть. Кто-то. Тысячи настороженных, любопытных и очень внимательных глаз следят за нами - гасите свет, я сказал «мы» вслух, в голове это никогда не звучало так дико, - с того самого момента, как моя нога ступила на порог леса.

Утираю выступившие капли пота над верхней губой, ощущаю ладонью щетину, протираю глаза.

- Знаете (к кому ты обращаешься? к ним), я ложусь спать, потому что я очень устал, - говорю спокойно, абсолютно без эмоций, просто констатируя факты. - Я пришел сюда с миром (разве?) и никому здесь не желаю зла (ты про лес?), поэтому спокойной ночи и до завтра. - Удивляюсь тому, как ровно и даже красиво звучит мой голос, как глубоко я сумел спрятать страх. Хорошо.

Ложусь поближе к костру и слежу за дыханием, дышу медленно - стараюсь уснуть. Спать страшно, но еще страшнее не спать. Сон едва-едва ласкает мое сознание. Засыпай. Спи, моя радость, усни. Только не ложись на бочок, чтобы не кусали волки. Лучше волки, чем они. Что может быть лучше тихой смерти во сне? Лучше уж так, чем.... Не будет ни страха, ни боли, ни унизительных просьб. Я знаю, знаю. Ты готов пресмыкаться, умолять, просить, вылизывать до блеска измазанные дерьмом подошвы, если это сохранит тебе жизнь. И страшнее всего то, что, останься ты в живых, ты легко сможешь с этим жить. Смотреть себе в глаза. Твое отражение будет излучать благодарность, а не стыд. Во взгляде не будет презрения к себе. Засыпай, моя радость, давай умрем во сне - избавь нас от позора.

Волчок не укусил за бочок. Волчок откусил ногу пару дней назад, а остальное мелочи. Продираю глаза и медленно поднимаюсь. Тело ломит от неудобной позы, в которой я проспал всю ночь. Смотрю на положение солнца - около одиннадцати - если не медлить, то больше еще одной ночи я в этом лесу не пробуду, а если совсем повезет, то ночью смогу попытать удачу и поймать попутку.

Ужас бьет меня в солнечное сплетение. На мгновение я теряю все чувства и ощущения: становлюсь глухим, слепым, немым. Я умираю буквально на миг, но этого вполне достаточно, чтобы вывернуть меня наизнанку. Утираю рот рукавом и заливаюсь смехом. Смех звучит болезненно и больше напоминает лай. Ты видишь? Здесь кто-то был. Вижу. Они выпотрошили рюкзак, украли карту, компас и еду. А еще птицы не поют. Вчера я старался не придавать этому значения, но сегодня я уже не могу не замечать. Мне не выбраться отсюда.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Вспомни, пожалуйста, вспомни. Вспомни хоть что-нибудь, что поможет нам. Меня трясет. Голова кружится, отправляя все обозримые деревья в пляс.

Это история одного человека, который падает с дома в пятьдесят этажей. Падая, он успокаивает себя: «Пока всё идёт хорошо, пока всё идёт хорошо, пока всё идёт хорошо... Главное - не падение, а приземление».

Лучше? Кажется, да. Пойдем. Наспех закидываю в сумку оставшиеся в моем распоряжении вещи, оставив только клетчатую рубашку. Повезло - красная. Классика бессмертна. Примостившись к стволу дерева, рву ее на мелкие ленточки и аккуратно укладываю их в карман. Главное - не падение, а приземление, и, поскольку падать ниже уже некуда, я еще поборюсь. Если что и было хорошего за те девять лет, так это умение продолжать. Вперед и вперед. Раз, два, три! Еще раз смотрю на небо и слежу за солнечными лучами, закрываю глаза и прокручиваю в голове яркие картинки. Сейчас мне нужна только одна. Давай же, парень, смотри, смотри! Где же? Ну! Ярче, четче, резче. Вот и она! Под моими веками вырисовывается карта. На всякий случай топчу потухший костер, проверяю, не осталось ли после меня мусора и иду.

Дорога дается нелегко: каждые двести метров я повязываю красный ориентир, оставляю хлебные крошки, о которые птички обломают свои прожорливые клювы. Гензель и Гретель, обещаю, я не достанусь этому лесу и съем всех его мачех и ведьм! Никогда раньше моя красная рубашка не грела так сильно, как сейчас. Надежда теплее тепла.

Кажется, что с каждым шагом лес становится гуще и злее. Ветки пытаются схватить меня за рюкзак, а корни подставить подножку. Вместе с тем не могу не восхищаться его красотой. Глаза пытаются вобраться в себя титаническую мощь и безграничность леса. И я понимаю: он живой. Ветки, как пульсирующие вены, стволы, упирающиеся корнями в землю, как артерии, они забирают жизнь и щедро возвращают назад пестрым ковром опавшей листвы. И еще запах. Сырой, сладкий. Больше меня не пугает тишина в кронах, отсутствие следов на тропах, я боюсь и не боюсь. Остаться частью этого будет хорошо. Выбраться отсюда будет еще лучше.

Как же мне не хочется быть женой Лота, но неумолимое желание толкает меня на запретное. Я оборачиваюсь и не вижу ни одного красного бантика. По крайней мере, я не соляной столп. Попал в сказку, так не жалуйся теперь.

- Солнце вы все равно никуда не денете! Слышите? - крича в пустоту, осознаю страшное - я точно знаю, что, крича в пустоту, поступаю неглупо, потому что меня слышат, а это значит, что здесь кто-то есть и... Они. Следят. За мной.

Будто в ответ на мои слова, небо заносит тучами, а я оказываюсь на поляне, которой не было еще мгновение назад. Они накрыли стол. И сегодня ты главное блюдо. Пышная россыпь цветов, как ладони, держат кустики черники, брусники и земляники. Так не бывает. Ягоды будто светятся изнутри, яркие налитые кровью хищные глазки брусники. Темные, холодные, украденные из вороньих глазниц бусины черники. Виноград почти похотливо оплетает стволы ближайших к поляне деревьев, обнажая передо мной свои пышные грозди.

- Я не куплюсь на это! - меня пронзает лающий смех - тоже мне венерина мухоловка! - вешаю пару красных ленточек, завязываю в милые бантики - А это вам подарочек! Знали бы вы, что такое балет! - крикнув, вновь начинаю хохотать и удаляюсь.

На голову мне что-то падает. Яблоко. Запретный плод сладок.

- А это уже грубо. Я вообще-то не Ньютон, - хмыкаю и удаляюсь подальше от поляны.

Останавливаюсь на привал. У меня осталась одна нога, да и она, кажется, стала короче вполовину. Снимать кроссовок страшно, потому что я отлично знаю, что уже давно в нем хлюпает не болотная вода, а кровь. Руки от ключиц онемели, колючие иголки-мурашки бегают под кожей и тревожат ладони. Солнце клонится к горизонту, красные бантики без устали меняют свое положение. Я в этом точно удостоверился, когда решил вешать их только на сосны. Сейчас же я вижу их и на елях, и на рябинах, и на березах. А еще безумно хочется пить. Я прошел мимо двух ручьев (или одного и того же?), но мимо этого вряд ли уже пройду. Губы стали шершавыми и сухими. Язык, как высохшая куколка насекомого, болтается во рту. Не пей, а то козленочком станешь. Лучше я буду живым козлом, чем мертвым человеком. Только потом не жалуйся и не говори, что я не предупреждал.

Наклоняюсь к ручью и замечаю в прозрачной воде струящиеся, как шелковые ленты, водоросли. Зеленые, голубые, золотистые. Улыбаюсь, завороженный их красотой, забыв о душащей меня жажде. Медленно опускаю ладони к воде, боясь растревожить наваждение и здешний прекрасный мир, касаюсь воды, будто глажу, и аккуратно зачерпываю в ладонь свой эликсир жизни (или смерти). Вот сейчас и узнаем, мертвой или живой воды я напьюсь.

Делаю глоток за ним еще один. Холодная вода бежит по моим высохшим, как пустыня, внутренностям, оставляя за собой боль и облегчение. Делаю еще несколько глотков и умываюсь. Вода холодная - бодрит. Солнце совсем низко. Скоро придется встретиться с ночью и ее темнотой. Опять. А если пойти вдоль ручья? Ручьи впадают в реки, вокруг рек строят города? Куда-нибудь точно выберемся, м?

Странно не получить от него ответа. Еще немного и я решу, что мне плохо без его ехидных шуточек и колких высказываний. Возьми себя в руки, тебе просто одиноко в этом странном лесу, где нет ничего живого, кроме растений, кружащих вокруг тебя хороводом.

За спиной раздается треск. Вздрагиваю. Сегодня ты уже разок обернулся без последствий, думаешь, удача будет к тебе благосклонна и во второй раз? В третий, если учесть, что козленком я все еще не стал. Оборачиваться не пришлось. К ручью подошел олень. Огромный, красивый олень. Он стоит так близко, совершенно не боясь (он не замечает меня), я чувствую исходящий от его тела жар, меня обдает его теплом.

Капля с оленьей морды падает на гладь ручья.

Кап

Дзинь

С гулкой вибрацией сквозь меня проходят круги, оставляемые ею на воде. Замечаю разноцветные блики, окаймляющие круги, оленя и ветки деревьев. Мне кажется, я слышу тонкий звук, он проникает в меня и, не обнаруживая во мне препятствия, уносится вперед и всюду.

Медленно протягиваю руку, чтобы погладить оленя, коснуться шерсти и ощутить тепло (мне так не хватает тепла; ведь нет ничего дурного в том, чтобы хотеть тепла?), не отрывая глаз от витиеватой россыпи его рогов. Выбираешь, на какой именно он тебя насадит? О, ты вернулся! Олень вздрагивает - услышал что-то в лесу - и уносится вперед, в полпрыжка преодолев ручей. Последнее, что я успеваю осознать, перед тем, как он исчезает, - я не отражаюсь в его черном бездонном зрачке. Кого-то из нас здесь не было.

Яркая волна чего-то горячего обдает меня, и я слышу треск, а за ним - нарастающий гул. Десятки, а может быть, сотни животных в отчаянной попытке спастись бегут на меня. Через пару мгновений они сотрут меня, втопчут, предадут земле. Что я чувствую? Я не могу двигаться. Я неподвижен и тверд. Потому что я дерево. Мои корни уходят далеко под землю, исследуя ее тайны, поглощая ее дары. Своими ветвями я тянусь вверх, поближе к солнцу, я люблю, когда оно ласкает и нежит меня в своих лучах. Сейчас солнца нет. Все небо заволокло тяжелыми, густыми облаками с разноцветным отливом. Они огромны, как горы, и подвижны, как море. От них не спастись.

Мне не страшно, потому что я дерево. Мое сердце не бьется, но я само существование, само сердце.

Тук-тук-тук.

Для меня не существует смерти, потому что я не человек, отвергший все постулаты и законы природы, я незыблемая, неотделимая часть жизни. Потому мне неведом страх, неведомо раскаяние и боль. С волнением и трепетом я предвкушаю встречу с лавиной жизни, мчащейся на меня сотнями копыт, когтистых лап, оскаленных ртов. То, что спугнуло животных, пугает и меня (созданное человеком чудовище). Но они - нет. Мы единое естество. Мы - жизнь.

Они все ближе и ближе. Моя крона (лицо) смотрит в небо (мои глаза закрыты, я улыбаюсь). Мои ветви (руки) раскинуты в объятии (я почти Иисус Христос). Я принимаю, вбираю в себя этот дар. Мой ствол (мое туловище) лопается и разлетается на мелкие щепки. Я ощущаю хруст своих корней (мои ноги - снова две - сломаны до осколков). Я вижу небо (небо). Переливается (серое). Я растворяюсь (я умираю). Я сама жизнь (мне больно, нет, не больно).

(1) Я не это тело

***

Любопытный нос не дает Лоле покоя. Он не дает ей покоя с того момента, как в городе появился новый запах. Запах чужака. В нем прячется столько всего: долгие пешие прогулки, пыльца цветов, которые не растут в этих краях, шорохи и шепоты, чей-то смех, сладкие духи, душистое мыло, жареная вредная еда, которую у Тилии не выпросить сколько ни скули, солоноватый пот труженика, пыль далеких дорог в складках одежды, машинное масло, хвоинки, капли дождя, многоэтажные дома, где кто-то смеется, танцует, плачет, смотрит телевизор, громко кричит, пытаясь что-то доказать или оправдаться. Столько тайн, секретов и бесконечных желаний. У Лолы кружится голова, отчего она протяжно воет, скребя лапами дверь, злясь на себя и на Тилию - ее слепой нос не может увидеть все это, не может понять. В отчаянной попытке достучаться до хозяйки Лола хватается за щиколотки Тилии, конечно, не больно, но достаточно ощутимо, чтобы привлечь внимание. Как ни прискорбно это признавать, но сработало: Тилия проверяет готовность оружия, оставляет на двери ловушки и бежит за собакой, не отрывая удивленных глаз от быстро мотающегося хвоста взволнованной собаки.

Придя к месту, Тилия не может разделить радость своей лохматой подруги, потому что давным-давно выучила, что новое приносит с собой лишь беды, и ничуть не удивляется, когда видит, что Лола привела ее к одноногому избитому парню, лежащему без памяти под ржавым козырьком дышащего на ладан здания. Вот она - беда - дрожит и стонет в болезненном забытье.

Лола не решается лаять, боясь разбудить это пьянящее нечто, и утопает в новых и новых запахах. Теперь, рядом с источником, их стало еще больше, они стали гуще, объемнее, острее. Лола вопросительно смотрит то на хозяйку, то на чужака и умоляюще скулит, но тихо, потому что боится, пусть и страстно желает.

Когда чужак оказывается у них дома, Лола чувствует себя самой счастливой собакой на свете даже несмотря на то, что от чужака пахнет страхом и кем-то еще, кем-то, кто сидит у него внутри и пытается поругаться, кем-то, кому Лола кажется жутким чудовищем. Но еще от чужака пахнет любопытством, Лола знает, что любопытством пахнет и от нее (пусть этого даже никто и не чувствует), а потому не видит в чужаке угрозы. Любопытные иногда безрассудные, порой очень глупые, но никогда не злые, нет. Лола виляет хвостом.

И сейчас, когда чужак ушел, не успев поделиться всеми своими сокровищами, Лола сокрушается, а ее любопытный нос продолжает сводить ее с ума. Лола не понимает, что говорят люди, но понимает, о чем они говорят, поэтому она точно знает, что больше Тилия не поможет ей найти чужака. Горький запах их ссор и противоречий душным облаком стоит на кухне. Теперь чужака придется искать самой. Лола ждет, когда хозяйка уснет, и отправляется искать чужака. Она ловит его пестрый запах, который будто обладает сиянием в этом сером мире родных и давно привычных запахов.

Лола идет аккуратно - она умная собака - прячась в тени, под низко опущенными ветвями, в лабиринтах заборов и разных построек. Лола крадется, как вор. Ее не пугают заброшенные дома - в них пахнет пустотой, забытьем и безнадежностью. Вот оно, царство грибов, Лола ухмыляется этой мысли и продолжает идти вперед, за запахом. Лолу не заботят надписи, они пугают лишь тех, кто умеет читать. Лола не умеет читать, но язык, на котором она способна общаться гораздо правдивее и честней.

Лола догадывается, куда ушел чужак, и это действительно пугает ее, впервые за всю дорогу она замедляется и пытается решить сложную логическую задачу. Ей всегда казалось, что люди умнее собак, но почему же тогда этот человек пошел в лес? Дураку понятно - не суйся в лес. Деревья там плотоядны и злы. И в общем, они имеют на это полное право. Слишком долго их жестоко обворовывали люди. Слишком долго. После взрыва все изменилось. Деревьям была дарована возможность отомстить. Лола была слепым щенком, когда впитала с молоком матери всю правду о взрыве, которую та впитала от своей. И пусть за шторами ее щенячьих век взрыв походил на разноцветное прекрасное счастье (не все собаки видят черно-белым, нет, не все), она знала, что взрыв страшен, а лес опасен.

Лола остановилась у стены леса, вдохнула запах чужака и протяжно и жалобно завыла. Где-то вдалеке Лоле ответили ее дальние родственники, серые, дикие, злые, не знающие человеческой ласки, но отлично знающие вкус человеческой плоти и понимающие горечь утраты, ведь боль на всех диалектах и языках звучит одинаково.

***

Медленно-медленно открывая глаза, я смотрю вокруг и вижу другой лес. Нет, лес остался тем же, я стал другим. Я видел. Ты не злой, ты измученный, ты пытался забрать свое, ты хотел, чтобы тебя оставили в покое. Ты имеешь на это право. И даже когда судьба даровала тебе этот шанс, ты продолжил страдать.

- Я хочу найти ее, - шепчу я то ли лесу, то ли себе. - Мне так жаль! Мне так жаль, - срываясь с крика на хрип, произношу я и начинаю ползти. Я видел. Я знаю. Теперь я знаю. Тилия не врала. Я видел и балетную школу, видел ее на самом деле, был там на самом деле, но это сейчас не важно. Мне стыдно, но это не имеет значения. Я был деревом, я был жизнью, я знал правду. Я был тысячами глаз, копыт, миллионами шерстинок и клыков. Я хочу увидеть ее, я хочу излить там боль.

Не в силах подняться, я продолжаю ползти. Я чувствую, что лес помогает мне, трава толкает меня вперед, поддерживает мое измученное тело. Ветви расступаются, под ладонями лишь мягкий мох, нет колючих веток и опавших хвоинок.

Теперь для меня не имеет значения, выживу я или нет, доберусь до дома или нет, мое сердце горит, рвется, лопается от боли, я хочу извиниться, хочу горевать, хочу, чтобы лес знал, как мне жаль. И я хочу быть с ним, я хочу быть им. Никогда-никогда в жизни я не был так по-настоящему не одинок. Я был всем. Я был всё.

Проползая мимо ручья, я падаю в него и жадно глотаю холодную воду, а потом продолжаю ползти. Рыба не боится меня, она ластится ко мне, как дружелюбный щенок.

Она все ближе. Она почти рядом. Я ее чувствую. Во мне навсегда осталась память о том, что было. Она тлеет углями внутри моей головы, я будто привязан к тому, что видел. Еще немного, и я увижу ее здесь. Здесь она будет другой. Не такой пугающей, не такой удушающе болезненной, но все еще переполненной страданием. Немым страданием. И пусть это самый мазохистский поступок в моей жизни, я должен быть тут. Должен.

Огромные черные ели встали плотной стеной передо мной. Я на месте. Приближаясь, я замечаю, что они расступаются, подбирая свои хмурые ветви. Меня слепит нежный свет. Я вижу ее - поляну скорби. Тысячи, нет, наверное, миллионы цветов расстелись ковром и поползи на ветви елей. Над поляной летают светлячки и белый пух. А под ними, в россыпи белоснежных цветов, лежит сама скорбь, прекрасная, нежная скорбь - рожденные мертвыми дети. Человеческие дети деревьев. Каждый ребенок покоится в цветущем распустившемся цветке. Я уже это видел. Я уже был там. Среди этих детей. Но сейчас, увидев это вновь, здесь, я ахаю, прижимая руки ко рту и начинаю сдавленно рыдать. Это слишком большая цена за дарованную месть.

- Мне так жаль, так жаль, - сквозь всхлипы повторяю я, - как же мне жаль. Я подползаю к краю поляны и зарываюсь в шелк цветков. Чувствуя, как рыдания уступают место тихим слезам, я начинаю петь. Мне кажется, это единственно верный способ выразить свою горечь, свою сопричастность, искупить вину.

- Скоро здесь все разрушится, потому внутри не безопаснее, чем снаружи. В эту ночь. И я желаю все это. Я встречаюсь со штормом лицом к лицу, с его аппетитом и яростью, стоя на маяке. И я желаю все это. Я принимаю шторм и его ночь такими, какие они есть. - Понемногу я распеваюсь, и уже не шепчу, а пою во весь голос. Горячие слезы стекают по щекам и, падая, исчезают среди белых лепестков. - Что на это скажут волны? Что им придется сказать прямо сейчас? Тише. Тише. Пусть они идут своей обычной дорогой. Сейчас. Сейчас. Тише. Я позволяю всему идти своим чередом. Только так я могу жить, освободившись от греха. Вверх и наружу. Пора, начни. Начни. Только здесь я был освобожден от греха пусть и ценой жизни. Я безоговорочно тону. Опять тону. У маяка.(2)

Мой голос изливается, уносится прочь, как дым, и стелется, как туман, над поляной. Он гладит неправильно спокойные, красивые, навсегда уснувшие детские лица. Цена невозможно велика. Она пробудила ярость. И лес имеет на это право. И если мне остается только умереть, то я хочу умереть здесь, хочу удобрить собой эти вечные цветы. Прекрасные цветы.

Теперь понятно, откуда пошли истории про детей, найденных в капусте. Серьезно? Сейчас? Кто-то же должен спасать нашу психику от полного краха. Щепотка здорового цинизма, приправленного прекрасным юмором - идеальное лекарство. Боже, ты не видишь? Я скорблю! Зачем? Что значит зачем? Мне больно, мне жаль их, я был ими в этом сне. Это был не сон. Я знаю, но не знаю, как это назвать. Ты отпущен. Что? Посмотри. Ты отпущен. Мы отпущены.

Я приподнимаюсь на локте и вижу у дальней стороны поляны коридор из выстроившихся деревьев. На ветвях ближних деревьев замечаю красные бантики. Мои бантики. Насколько же плохо надо петь, чтобы деревья-людоеды решили тебя выкинуть из леса. Хотя бы сейчас заткнись. Ты лучше иди, пока они не передумали, дают - бери, бьют - беги, как говорится.

Чего ты застрял? Я боюсь того, что будет дальше. И, мне кажется, что я не хочу покидать это место. Когда ты начинаешь так говорить, я жалею, что нас не сожрали.

На выходе из леса я обнаруживаю свой рюкзак и пару костылей, уложенных в россыпь из цветов и шишек. Оглядываюсь на лес и улыбаюсь. Лес пощадил меня, но не был ко мне добр. Он хотел, чтобы я полз, хотел, чтобы я не мог поднять головы. Что ж, справедливо.

Добра этому дому, пойду к другому.

Я не знаю, куда меня вывел лес, место не кажется мне знакомым. Хмурое небо спрятало солнце в плотной пелене туч. Смотрю по сторонам и вижу однотипные постройки невысоких многоэтажных домов, утопающих в начинающей желтеть гуще деревьев. В домах не горит свет. Тебе это только кажется. За тобой наблюдают. Где? Вон там, из кустов. Неприятный холод, царапая кожу, проносится вниз по позвоночнику. Медленно, не поворачивая головы, устремляю свой взгляд на кусты. Там действительно кто-то есть. Ладони крепко сжимают ручки костылей. Без боя не сдамся. Не сегодня.

(2) The Lighthouse - Interpol

***

Весть о том, что в городе появился чужак, разнеслась, как черная оспа - не только Лола почувствовала манящий незнакомый запах. Однако Лола была одной из немногих, кто дружелюбно замахал хвостом. Большинство же других плотоядно ухмылялись, строя свои планы на новенького.

В большом доме на холме за острозубым забором ярко горел свет. Из окон верхнего этажа доносились звуки музыки и горячие споры. За столом из красного дерева сидел молодой мужчина, нервно барабаня пальцами по каким-то бумагам. Лицо его едва покрыли морщины в уголках глаз - жизнь часто подбрасывала ему поводы для смеха. Черные кудри обрамляли бледное лицо. Большие темно-карие глаза пристально смотрели на другого мужчину. На мужчину, как две капли воды, похожего на него самого. За тем лишь исключением, что морщины на его лице пролегли между бровями, а уголки губ слегка опустились. Жизнь разделила поровну между ними один день рождения, но радость и печаль отдала каждому из них целиком. Родившись в этом месте с одной судьбой на двоих, они стали неуязвимыми, потому что никто никогда не знал, кто из братьев прячется в доме на холме, а следовательно, с кем из них приходится иметь дело.

- Ампутант? Серьезно? Это бессмысленно! Люди смотрят на шоу, им нужны зрелища, острые эмоции, интрига!

- Они получат все это сполна, - голоса одинаковые, как и лица, носились от одной стены к другой, будто непослушное эхо, забывшее слова и говорящее что-то от себя.

- Назови мне хотя бы один, прошу, один, - указательный палец, задушенный золотым кольцом с огромным изумрудом, взмыл вверх (он не просил, он требовал), - один аргумент. Один.

- Балет.

- Ты хочешь сказать, что он?

- Да.

Один из мужчин шумно вдохнул, запустив пальцы в волосы. Огромный изумруд спрятался в ворохе черных кудрей.

- Ты уверен?

- Да.

- Откуда?

Другой мужчина, сдержанно улыбнулся, поправил свое кольцо с огромным сапфиром и, выдержав небольшую паузу, продолжил.

- Ты же знаешь, часто я вижу чужие сны.

- Но одна нога.

- Зато какая выносливость.

- Нам это будет стоить, - левая рука с изумрудом хищно метнулась к лежащей на столе ручке, а потом небрежно вывела на бумаге шестизначное число. Мужчина показал лист бумаги своему непокорному отражению и вопросительно посмотрел на него.

- А вот столько мы получим, - другой мужчина подошел к зеркалу, выдохнул теплый воздух на поверхность и написал на нем десятизначное число правой рукой. - Погляди, нас снова трое.

- Не так уж и много.

Мужчина с сапфировым кольцом, минуя собственное отражение, посмотрел на другое свое отражение, сидящее за столом из красного дерева, выражая крайнюю степень непонимания (не так уж много денег? Не так уж много их самих?). Десятизначное число полностью исчезло с зеркальной поверхности.

- Если выгорит.

- Выгорит.

- Нам некого отправить за ним в лес, с девчонкой мы больше не работаем.

- Скоро он выйдет сам.

- Почему ты так уверен, что лес его отпустит?

- Хотя бы раз ты слышал, чтобы со стороны леса слышалось пение птиц? - мужчина за столом в ответ лишь покачал головой, - Тогда, может, удосужишься выключить свою какофонию и послушаешь настоящую музыку?

Нажав кнопку «стоп» на проигрывателе, мужчина встал из-за стола и подошел к открытому окну. Он взглянул сначала на россыпь звезд, а после - на черный силуэт леса. Где-то вдалеке он услышал мелодию.

- Кто это?

- Кажется, соловьи.

- Осенью?

- Похоже, им наплевать.

- А если она перехватит его раньше? У ее собаки не нос, а высокоточный радар.

- Не волнуйся об этом. Он сбежал от них.

- Что? Почему я не в курсе?

- Ты живешь для радости, я живу для печали. Каждому свое, не забывай, братишка.

- Ты расскажешь мне, что он видел? Я хочу это знать.