Ивановск

 <<Жизнь – это вечная борьба и соревнование.
Равная жизнь – это вечное выживание.>>

Глава1

Я - Козерогов Александр Максимович. Каждое утро я проговариваю это вслух, стоя у зеркала в ванной. Это мой ежедневный ритуал. Способ побороть безумие. Способ не забыть себя.

Я – Иван № 4.987.435.351. Таково моё Равное имя в этом мире. Я живу в Ивановске - Лучшем государстве на свете. Других у нас уже банально не существует. Ещё десять лет назад мы знали о других, но железный занавес отделил наше государство от внешнего мира. Теперь для нас существовал только Ивановск, он был нашим домом и нашим миром.

Я рассматривал фигуру в зеркале. Худой, бледный, хмурый мужчина. Одним словом, красавец. Благодаря трудовым сменам, у меня появились синяки под глазами, чёрные, как мазут. Я старался не прикасаться к ним, любое прикосновение вызывало глухую боль. Я встал пять минут назад, и меня раздирала сонливость. Благо, на моём лице никогда не росла борода, а то с такими неуклюжими руками я бы ненароком порезался. Борода и шрамы были индивидуальны, а значит, незаконны. Хоть где-то мне везло. Благодаря закону о Равенстве, все водные процедуры теперь были сведены к чистке зубов и умыванию лица. Ванну было положено принимать раз в неделю в выходной. Низшие же не мылись и вовсе.

Из соседней комнаты донеслись звуки фанфар. Это было ежедневное обращение министерства Истины. Каждый день в шесть часов утра они начинали своё обращение. Слушать его были обязаны все, в противном случае тебя объявляли Индивидуалом.

«Возрадуйтесь, жители Ивановска! - Громко и выразительно произнёс диктор. - Сегодня силами Равноборцев были выслежены и схвачены сто тридцать шесть Индивидуалов. Их казнь намечена на два часа дня.

К другим новостям: Министерство Продовольствия вновь балует народ. Норма мяса на одну семью повышена на грамм, овощей - на два грамма и масла - на целых три!

Согласно поступившим данным, уровень жизни возрос на пятнадцать с половиной процентов! Это просто невероятные новости, Иваны! С возрастанием уровня жизни возрастёт и производственная норма. Двенадцатичасовая трудовая смена продлена до тринадцати с половиной часов.

Министерство Равенства напоминает: любая индивидуальность вредна и незаконна. Она разрушает наше общее равенство, нашу жизнь и будущее. Помните это и молитесь на Первого. Будьте Равны.».

Меня всегда забавляли сводки новостей: Низшие без капли сомнения верят в любую пропаганду. Их даже не смущает тот факт, что все мы питаемся в столовой, и никакой другой еды им не выдают. Зато живут в изобилии. Идиоты!

Казнь Индивидуалов намечается на два... придётся смотреть её во время обеденного перерыва вместе со всеми. Казни уже стали рутинным делом. Каждый день находились десятки людей, что не хотели становиться частью единого общества. Таких называли Индивидуалами. Было интересно смотреть на их попытки вразумить окружающих, призвать их задуматься о своей жизни, о том, кто ими управляет. Их речи часто обрывались криками агонии, когда струя пара варила их заживо.

Закончив водные процедуры, я направился к шкафу. Надо было собираться на работу - за опоздание меня сочтут Индивидуалом. Открыв шкаф, я несколько секунд всматривался в его заднюю стенку. Какую из десяти белых рубашек мне выбрать сегодня? А какие брюки подойдут к моему пиджаку?

Рубашка и брюки были единой униформой для каждого Равного, но каждый класс носил сверх этого что-то ещё: Средние носили партийный значок и серую ленту, Высшие - пиджаки, Наивысшие - регалии и погоны. Каждый, кто не носил партийную форму, считался Индивидом.

Одевшись, я открыл дверь своей квартиры. Я жил в стандартной однокомнатной квартире. Удобства были минимальны. У всех они минимальны. Равный должен жить наравне с Равным.

Выйдя из маленького коридора в большой, я наткнулся на отряд Равноборцев, проводивших обыск квартиры соседа. Каждый месяц в наших домах проходил обязательный обыск. Их проводили с целью выявления Индивидуалов. Обыски проходили спонтанно, нельзя было предсказать, когда к тебе вломятся и устроят бардак. У меня обыск проводили три дня назад. Я был свободен.

Соседа вывели из квартиры. Видимо, обнаружили у него запрещёнку. Вместе с ним из квартиры вышел Равноборец, держа в руке тюбик ярко-красной помады. Это значило, что вскоре в его квартиру вселится новый постоялец. Я отвернулся от них - заглядываться на запрещённый предмет значило мысленно желать его, а это каралось по закону.

-Это не моё! Меня подставили! Сосед, скажи им, что это не моё! –В отчаянии выкрикивал Индивидуал, вырвавшись из рук Равноборцев и кинувшись мне в ноги.

Я пнул его в лицо. Эта сволочь спасала свою шкуру, не задумываясь, что могла потянуть меня вслед за собой. Он упал на спину, обхватив руками лицо. Кажется, я разбил ему нос. При попытке подняться его встретили удары дубинки. Били они сильно и жестоко. Били по рёбрам, лицу, голове, коленям. Я стоял на месте, не хотел подпасть под очередной размашистый удар. После избиения его подняли на ноги и повели вдоль коридора. Больше я его не увижу.

-Всё в порядке, Иван? - Раздался из-за плеча чей-то глухой голос.

Ко мне подошёл крупный мужчина в чёрном мундире, каске и противогазе. В детстве я называл такие противогазы "Слониками" из-за их трубки. Это был Равноборец - Страж порядка и равенства, надзиратель и солдат. Я всматривался в стёкла противогаза в попытке уловить хоть какие-то отголоски сострадания, человечности, жизни, но видел лишь чёрную непроглядную пустоту.

-Всё прекрасно, Иван. - Холодно ответил я, глядя в спины удаляющихся конвоиров.

После диалога мы тут же сложили руки у себя на груди в форме креста. Это было наше партийное приветствие. Так мы перечёркивали свою индивидуальность в угоду общему равенству.

Глава2

Серый дом, серые квартиры, серый коридор, облезлые стены, некогда белый ворсистый ковёр, обшарпанный и почерневший от грязи, тусклый свет ламп... и только пятна алой крови на полу были единственными красками в этом месте. Неужели серый - это цвет равенства? Неужели к Этому мы стремились когда-то?

Я сделал шаг, и под моей ногой что-то хрустнуло. Это был зуб. Выбитый зуб. Видимо, Равноборцы хорошо постарались с избиением этого Индивида. Будь я членом министерства Равенства, я бы их похвалил. Чёртова кровь! Теперь вся подошва моих туфель в ней. Надеюсь, эта дрянь сотрётся об ковёр, иначе будут проблемы.

Я шагал по коридору ещё с десятком соседей, их детьми и с парочкой Равноборцев, что приходили на обыск. Такая разная, но в то же время равная на своих уровнях толпа. Словно стаи перелётных птиц, встретившиеся друг с другом во время перелёта. Мне нравилось сравнивать наше общество с птицами. Мы были с ними схожи. Ястреб не мог стать голубем, как и голубь – ястребом. Они жили теми, кем и рождались... но что же насчёт кукушат?

Выйдя из подъезда, я направился на железнодорожную станцию. Мне стоило спешить на утренний экспресс. На улице стояла тёплая погода поздней весны, но утренний ветерок веял прохладой. Этот лёгкий морозец даровал мне возможность почувствовать себя живым. Не таким, как сейчас, а раньше, ещё до Равенства. Улицы были полны таких же, как и я, одинаковых и спешащих на поезд Высших. Возможно, с некоторыми из них мы даже работали в одном здании. Я не любил разглядывать лица своих коллег, поэтому всё могло быть.

Я работал главным заместителем главного секретаря главного редактора локального подразделения министерства Истины в Иван-городе №44. Сам же я проживал в Иван-городе№43 вместе со всеми Высшими, в то время как в сорок четвёртом жили Средние и Низшие. Низшие и Средние не могли сами себя контролировать. Для этого и существовали мы, те, кто их контролирует в их же домах, на их же работах, в их же жизнях.

Я вышел на просторную мощёную камнем площадь, столь же серую и мрачную, как и всё вокруг. Казалось, что само небо рыдало от одного только взгляда на эту безвкусицу, но Равенство плевало на это. В конце площади стояла сцена, а за ней гигантская широкая колона с масштабным свисающим плакатом. На плакате было изображено лицо Первого и мотивационная фраза:

«Будь как все, будь Равным! будь как Первый!»

Мне всегда нравился этот плакат. В нём было полно необычного: этот синий фон, лицо ещё молодого Первого, его взъерошенные русые волосы... или какой цвет волос они пытались здесь изобразить? Его ухмылка, такая загадочная и в то же время притягательная. Низшие считали, что Первый улыбается, глядя на них. Я же, напротив, видел в этой ухмылке нечто зловещее. Глаз у Первого не было, вместо них на тебя глядели объективы камер. Не нарисованных, настоящих. Так министерство Равенства следило за нами. Меня не смущали камеры в глазах, они и так были повсюду, но не здесь, не в домах. У Высших было больше свободы, чем у Низших, так что камеры были только за городом, на улицах, в коридорах, переулках и на площадях.

Помимо камер за нами также наблюдали и Равноборцы. Никто ведь не хотел терактов или иной подрывной деятельности Индивидуалов. Насколько я знал, камеры у Низших были даже в квартирах, их никто не скрывал. Но благо Высшие были свободны в своих квартирах, и это было настоящее счастье.

Проходя мимо портрета с Первым, я поприветствовал его и двинулся дальше. Вокзал был уже близко, и стоило поторопиться. Минуя ещё пару улиц, я вышел к вокзалу. Обветшалое громоздкое здание, что никогда не дождётся ремонта, усыпанный битой плиткой перрон. Но рельсы были новее новых, и это радовало, хоть не случится схождение поезда в вокзал, как в Иван-городе №88 восемь лет назад.В тот день в результате аварии пострадали больше 50 человек, находящихся на вокзале и в вагонах поезда.

На перроне теснились десятки таких же,как и я, равных Высших, что точно также торопились на работу в Иван-город№44. По периметру стояли Равноборцы, вооружённые пулемётами и экипированные тяжёлой пуленепробиваемой бронёй. Помню, как в... Поезд подъезжает. Следует скорее занять своё место!

Меня всегда удивлял вид поездов на фоне наших городов. Новые, чистые, белые, скоростные поезда, что за пару часов перевезут тебя из одного Иван-города в другой. Как только открылись двери, народ кучно протиснулся в вагоны. Мне повезло оказаться в начале толпы и занять место у окна с правой стороны вагона. Мне нравился этот вагон. Кресла из настоящей кожи, чистые окна, белоснежные занавески, подвешенные к потолку телевизоры на каждые четыре места, очередные камеры...

Поезд тронулся. На часах было 07:01. Я всегда сверял время на часах с тем, что было указано в расписании,в поисках возможных неточностей или изменений.

«Так и до беды недалеко» - подумал я.

Ведь даже небольшие сбои в столь точной системе могут привести к эффекту домино. Опоздание поезда хоть на минуту могло понести за собой крупные изменения,вплоть до развала Ивановска.

Поезд выехал из города. За окном простилались гектары выжженной до основания земли, усыпанные пеплом, грязью, колючей проволокой и испещренные рвами. Это была граница города, место, что нельзя было пересекать,иначе тебя считали Индивидуалом. Сколько себя помню, это место всегда было в пепле, и даже затяжные дожди не способны были его смыть. За пепельными полями следовал густой еловый лес. Помню, один мой знакомый как-то пытался жаловаться на вид из окна...О, так вот же он!

Свисающий в петле труп, подвешенный на балке, в ободранной одежде и с простреленным лицом. Его повесили сюда месяца два назад. На большой скорости его было трудно рассмотреть, но мне это всё же удалось. Впервые, когда его здесь заметил, я был удивлён. Но отнюдь не поступком Равноборцев, а его безмерной глупостью. Жаловались лишь Индивидуалы, а этот идиот напрочь позабыл про это. Возможно, он получил по заслугам, возможно, нет, но в любом случае он стал примером для одних и пропитанием для других.

В отличии от него, мне нравился лес.Он завораживал своей зеленью. В нём было так много того, что не встретишь в современном городе.В нём будто заключалась сама жизнь.Я всё бы отдал, чтобы снова там побывать, подышать свежим воздухом и понаблюдать за птицами. Может быть, новые реформы министерства Равенства дадут мне такую возможность, но пока мне придётся довольствоваться наблюдением из окна поезда или с балкона. После пейзажей леса пошли луга, чистые и цветущие, а за ними овраги, карьеры и река.

На горизонте возник образ уничтоженного во время Индивидуало-Равной войны города. В последний раз я был там почти пятнадцать лет назад. То, что я пережил там, до сих пор является мне в кошмарах. Точнее... во снах. Я уже не видел грани меж сном и кошмаром. Не помнил. Слишком много времени мне не являлось ничего, кроме кошмаров. Эти руины давали мне много тем для рассуждений. Но лучше я подумаю об этом во время обеда.

Задумавшись, я поначалу даже не заметил, как пальцы начали теребить партийный значок на поле моего пиджака. Я всегда его теребил, когда испытывал стресс. Это помогало мне успокоиться и сосредоточиться. В отличии от большинства, мне не нравилось изображение на значке. Три лысых Низших, без лиц, ступающих в разные стороны: один вперёд, будто выходящий со значка, один влево, другой вправо. И всё это происходит на сером фоне убогих улиц и домов.

Поезд подъезжал к Иван-городу№44. Это можно было понять по огромным непроглядным облакам производственного дыма, исходящим из труб местных заводов. Здесь ежедневно производились тонны пистолетов, пулемётов и патрон к ним. Но я никак не мог понять, почему столь важный стратегический объект охраняется слабее города, что производит детали для поездов?

Поезд остановился на станции. Она выглядела ещё хуже той, на которой я сел, но Равноборцев здесь было гораздо больше.

Глава3

Я сошёл с поезда и тут же закашлялся. Мои лёгкие заполнились едкой производственной пылью. Во рту сразу же почувствовался вкус овса, сменяющийся вкусом червей, грязи и кислых яблок. Мой кашель не привлекал внимание Равноборцев - кашлять могли все. Я вытер рот рукавом пиджака. Сквозь гул толпы и уезжающего поезда я услышал, что не меня одного выворачивало от этого запаха. Но... я увидел, как один Высший пытался догнать другого.

-Алексей, вы забыли! - Выкрикнул бегун.

Толпа встала, а один из партийцев машинально повернулся. Они только что подписали себе смертные приговоры. Называть себя не по равному имени, да и откликаться на него в рамках города Низших было нарушением правил Равенства.

К ним тут же подбежало с десяток Равноборцев и, повалив на плитку, начали избивать. Я, как и весь вокзал, стоял как вкопанный и наблюдал за этим. На протяжении трёх минут их забивали до полусмерти, как скотину, а закончив, взяли под руки их обмякшие тела и увели. Толпа вновь зашевелилась, и я, поддавшись общему потоку, пошёл на работу. Когда я вышел с вокзала, мне на встречу шли возвращающиеся Равноборцы, а пройдя пару метров, я увидел два тела с простреленными лицами.

Пробираясь через разрушенные улицы города, переполненные идущими на работу Низшими, я заметил под ногами труп ласточки. Наверное, бедняжка пролетала над городом, но задохнулась и разбилась. Я мог её понять. Деревьев в пределах города не было, а станции по очистке воздуха не справлялись с таким напором смога.

Вот спустя полчаса ходьбы я дошёл до своей работы. Предо мной возвышалась огромная многоэтажка, что своей высотой прошибала облака. Это было здание местного отдела министерства Истины. Таких зданий тут было достаточно, и все они были построены с целью контроля Низших. Высшие прозвали их Рубками, ведь из них мы вещали нашу правду. В Иван-городе№44 были размещены: Рубка Истины, Рубка Равенства, Рубка Производства, Рубка Продовольствия, Рубка Здоровья и Рубка Благородства. В каждой из них ежедневно трудились тысячи Равных.

Я вошёл в здание и оказался в просторном фойе. Серые стены и тут давили на меня. На входе располагался пропускной пункт. Каждый сотрудник должен был пройти процедуру опознания, в противном же случае - Индивидуализм. Я подошёл к Равноборцу-контролёру, назвал равное имя, подождал с минуту, пока моё лицо сверяли с данными, прошёл через металлоискатель и направился вглубь фойе к стойке регистратора.

Стойка была потрёпанной, из уже изжившего себя деревянного покрытия со стёртыми краями. Полукруглая стойка располагалась перед колонной с ещё одним мотивационным плакатом.

«Учи, оповещай, уравнивай!»

Серые буквы на красном фоне. Красота. За стойкой сидел Высший. Худой, лысый, бледный и мрачный. Его нос постоянно был влажный, хотя в помещении не было жарко. Он вглядывался в экран компьютера, постоянно что-то сверяя с лежащими рядом бумагами. Рядом сидел Средний - низенькая, аккуратненькая, улыбчивая и энергичная, с аккуратно собранными в хвост волосами. Она печатала что-то крайне быстро, так что я даже не мог уследить за её пальцами. Мельком взглянув на меня, Высший произнёс:

-Имя.

-Иван№ 4.987.435.351.

Высший вновь устремил свой взгляд в экран, вбил в базе моё имя, вновь посмотрел на меня, вновь на экран и пробормотал:

-Проходите.

Я кивнул и направился дальше, в один из двух коридоров, где располагались лифты.

Коридоры были завешаны партийными и мотивационными плакатами. У лифтов уже столпился народ, ожидая прибытия одного из лифтов. Лифты, как всегда, задерживались. Неудивительно, ведь в здании семьдесят два этажа, учитывая цоколь.

Наконец лифт опустился, впуская поток людей. Я доехал до десятого этажа, как и треть лифта. На десятом этаже работали только Высшие, как и двенадцатом, втором и так далее. Поэтому мы могли называть себя по настоящим именам, но только в рамках этажа. Этаж был аналогичен первому, столь же просторный, но делившийся на отделы и кабинеты. Мой кабинет находился в отделе "Г" в юго-восточной половине здания. В центре этажа находилось огромное устройство с множеством пневмотруб. Мы прозвали его Гнездом, а капсулы - Птенцами. Сюда поступала информация со всех этажей, отделов и Рубок, а также исходила обратно. Мой взгляд всегда заострялся на одной центральной трубе, она использовалась в экстренных ситуациях и вела в Рубку Равенства. С потолка свисал плакат, что дословно описывал нашу работу.

«Коли уши! Вырывай глаза! Отрезай языки!»

С плаката на меня смотрело лицо с пустыми глазницами, отрезанным языком и струйками стекающей из ушей крови на грязно-сером фоне.

Я проходил мимо сотен одинаковых кабинок, в которых трудились сотни Высших. Я нырнул в вакуум непрерывного стрекотания сотен клавиатур, погружённых в работу. Тусклый свет ламп и мониторов придавали этому месту особенный антураж. Именно при таких условиях мы лишаем людей слова.

Я делил свой кабинет с главой отдела, с юной двадцатилетней, но, тем не менее, опытной дамой. Пару лет назад она заместила своего отца, но я этому даже рад. По сравнению с другими девушками,она была невероятна и намного красивее моей бывшей жены. С её приходом отдел начал трудиться куда эффективнее, чем прежде, и я был этому рад, как и вся партия. Она была высока, аккуратна, покладиста, мила, разговорчива и интересна. У неё были каштановые волосы, красиво уложенные в классическом каре, миниатюрная улыбка и невероятные скулы. Её голос был нежен и приятен, словно щебетание ласточки. Сколько бы я на неё не глядел, сколько бы я с ней не общался, я никак не мог понять, как столь нежный цветок, как она, мог вырасти в наше время.

Только я ухватился за ручку двери, как тут же она открылась, и в меня чуть не влетела моя коллега с кипой бумаг наперевес.

-Ох, извините, Александр, чуть вас не сбила, - Извиняясь, проговорила она.

- Ничего страшного, Риточка. Это мне стоило быть аккуратнее.

-Извините, но мне надо спешить. Мне предстоит отнести все эти правки в телевизионный отдел. А вы знаете, насколько там любят придираться ко всему, что к ним поступит.

-Мда...Желаю терпения, хех... а с ними оно понадобится.

-Благодарю, Александр, мне пора. - Сказала она и тут же упорхнула вдоль кабинок, постукивая каблуками туфель о кафель.

Я вошёл в кабинет. Он походил на конторку частного нуарного детектива тридцатых годов. По обе стороны кабинета стояли столы. С восточной стороны было моё место, с западной - Риты. В моём углу располагался столик с чайником и кулером. За одной из двух дверец находился запас экстренной закуски, а за второй - бутылка водки. Это был маленький персональный уголок рая в этом мире, и то благодаря статусу и должности. Мой стол был выполнен из чёрного дуба. Таких как он уже не сделают. Парочка ящиков по бокам, небольшая полянка из зелёного полотна, компьютер, клавиатура, экран, принтер, папки бумаг, стакан с канцелярией. Рядом со столом стояло моё кресло из чёрного кожзама с подлокотниками из дуба и шестью шарнирными колёсиками, что часто застревали из-за длинного ворса ковра. У дальней стены располагались две пневмотрубы: одна для поступлений, другая для отправлений.

Я извлёк из пневмотрубы новоприбывшую партию работы, положил её на стол, налил стакан воды, уместился поудобнее в кресле, достал печать из верхнего ящика и принялся за работу. Я откупорил первую капсулу и, облизнув кончик указательного пальца, извлёк бумагу. Я сделал глоток, откашлялся и внимательно начал читать текст обращения.

«Отправитель: Министерство Истины. Третий отдел экранизаций и телевизионного эфира. Этаж№49.

Получатель: Главный заместитель главного секретаря главного редактора министерства Истин.

Донесение: Равным искренне нравится сериал "Ивановы". При его просмотре их уровень радости, а вместе с этим и патриотизма растёт и крепнет. Но двенадцатый сезон подходит к концу.

Запрос: Одобрение на запуск тринадцатого сезона"Ивановых". Одобрение на дальнейшее рассмотрение вышестоящих инстанций. Перенаправка главному секретарю и последующее перенаправление главному редактору.».

Наше телевиденье было сплошь и рядом завалено пропагандой, промывкой мозгов и патриотизмом. Неудивительно, что народ тупел и закрывал на всё глаза. Ведь когда можно жаловаться на жизнь, если половину дня ты убиваешься на работе, а вторую проводишь за телевизором с семьёй и банкой пива в руке. Эти патриотично правильные сериалы производились и просматривались Средними и Низшими и не несли в себе ничего, кроме громких слов о любви к родине, призывов работать усерднее и слабоумного юмора. Я никогда не видел этот сериал и не увижу. Высшим запрещено просматривать Низшую самодеятельность. Да никто толком и не хотел.

Я поставил две печати: одну на своё одобрение, вторую - на одобрение дальнейшего рассмотрения. Сложив обратно запрос, я отправил его в пневмотрубу и уселся за второй.

«Отправитель: Министерство Производства.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: 158/136. Норма перевыполнена.

Запрос: Требуем повысить контроль.».

Мне часто приходили странные запросы, но запросы такого формата были страннее других. Я поставил печать, запечатал и отправил капсулу. Залпом опустошил стакан, откинулся в кресле, закрыл глаза и начал размышлять.

С точки зрения Индивидуала или любого здравомыслящего человека, в этом кабинете работали две мрази. Одна мразь руководила отделом по обману, другая одобряла пропаганду, нацизм и промывку мозгов. Но что нам остаётся, это ведь не мы принудили людей голосовать за Первого? Одной половиной своего нутра я чуял, что между мной и куском дерьма нет никаких различий, а другой - что мне грех жаловаться, ведь я не Средний и, Первый упаси, не Низший. Даже думать об этом было противно.

Все Высшие стали эгоистами, ведь им есть чего терять. И это меня пугало. Хоть моя работа и заключалась всего лишь в посредничестве одобрений или отказов, но даже так моя печать решала судьбы тысяч, а то и миллионов Равных.

Нельзя сказать точно, сколько я так просидел. Но как только Рита вернулась, я открыл глаза.

- Я принесла кофе. Этим идиотам потребовались архивные записи о ветеранах войны, а когда я их принесла, оказалось, что им нужны другие. А других у нас и нет. Ненавижу телевизионщиков.

-Да...Они любят трепать нервы, особенно на фоне очередного празднования дня победы над индивидуальностью.

Она передала мне белую кружку с изображением Первого, сидящего верхом на тигре. Кружка была до краёв заполнена густым и приятно пахнущим кофе. Заварной кофе... это было настоящее блаженство! Не то, что у Средних или Низших. Они распивали растворимый, да и то назвать его кофе было бы преступлением. Это была какая-то прозрачная коричневая водичка с привкусом бензина.

Я отпил глоток терпкого напитка, наблюдая, как Рита усаживается за свой стол.

- Вот что я должна теперь с этим делать? Откуда я им возьму ветеранов?

- Выдумай их. Пошли запрос в отдел разработки партийной агитации, чтоб они придумали тебе с пару десятков человек. А дальше пускай телевизионщики сами ищут актёров, сочиняют им истории и снимают репортаж.

- Саш, а ведь это мысль! Ты мой спаситель! Я даже не знаю, как тебя отблагодарить!

С этими словами она выбежала обратно в отдел, а я, вновь отхлебнув глоток, погрузился в воспоминания. С годами моя память становилась всё слабее и слабее, и дабы совсем не забыться, мне приходилось прокручивать в голове сохранившиеся воспоминания.

Я вспоминал министерства, как они были устроены и как работали:

Министерство Производства занималось предоставлением рабочих мест, возведением домов,строительством железнодорожных путей, заводов, Рубок, поддержанием должностной монархии, контролем ресурсов и производством необходимых товаров.

Как я знал, всё так или иначе создавалось для дальнейшего уничтожения, кроме поездов, железных дорог, оружия, заводов, Рубок и фабрик. Дома отстраивались для обеспечения рабочих мест, но никак не для проживания. С приростом рождаемости, конечно, возводились дома для новых семей. Да, это так. Но из десяти отстроенных, семь сносилось спустя неделю после завершения строительства. Они возводили дома для того, чтобы их снести. Таков был цикл строительных работ.

Ресурсы добывались, а излишки почти сразу же подвергались утилизации: леса жгли, камень выбрасывали, металл закапывали, газ выветривали, нефть выливали. По большей части фабрики занимались производством оружия, патрон, амуниции и одежды. Из оружия производились только пистолеты-Усмирители и пулемёты-Уравнители, а из амуниции - каски, противогазы, фильтры и бронежилеты.

Министерство Продовольствия обеспечивало Равных пищей, водой, одеждой и товарами первой необходимости. Как таковую еду и воду нам давали в столовых и только в столовых. Нас кормили согласно классу, должности и стандарту. Нас не перекармливали, но и не давали голодать. Всё согласно строго обозначенным стандартам, но за дозволенности можно было приобрести добавку и перекус.

Одежду нам выдавали под учёт согласно сезону, и по завершению сезона нам приходилось её сдавать. Всех, кто не успел сдать одежду вовремя, приписывали к Индивидуалам.

Благодаря наступившему Равенству, изобилие фирм и товаров было сведено к минимуму. Поэтому помимо постельного белья мы могли приобрести лишь туалетную бумагу, шампунь, зубную пасту, щётку, мочалку, расчёску, бритву, ножницы, лезвия, нитки, иголки, спички, сигареты, водку и пиво. Всё это можно было приобрести в универмагах, которых было всего с десяток на город.

Министерство Здоровья занималось поддержанием здоровья Равных, а также предоставлением необходимых лекарств. Вся забота о здоровье заключалась в еженедельной выдаче блистера с лекарством от простуды. По окончанию недели у нас изымали старый блистер и выдавали новый, независимо от того, потратил ты его или нет.

Психологов, как и врачей в принципе, больше не существовало, ибо в Ивановске нет психически и физически больных людей. Лишь Индивидуалы обладали психическими расстройствами и лишь Индивидуалы обладали травмами. Калеки тоже считались Индивидуалами, а потому их и не было.

Одним из достижений министерства Здоровья был «Отупин»– препарат, что отуплял человека. Его использовали для отупления Низших. Тупыми куда легче управлять, чем умными. Его подмешивали в лошадиных дозах им в еду, а те даже и не подозревали, что их травят. Когда я узнал это, я побаивался, что и нас травят. Никто ведь не знал, что происходит на кухнях в столовых. Но благо это прошло. Партии нужны умные Высшие. Как я слышал от недавно заменённого сотрудника, министерство также занимается чем-то тайным, тем, что не ведомо даже Высшим. В доказательство его слов я одобрял десятки заявок из министерства Здоровья в министерство Равенства, где те запрашивали тонны золота, "живых единиц" и прочих реагентов. И меня это пугало.

Министерство Истины занималось контролированием всего информационного поля, окружающего Равных. Не существовало информации, что не была нам ведома: мы писали учебники, вели телепередачи, писали газеты, придумывали новости, рисовали плакаты, одобряли правки в закон, распространяли агитацию Равенства и миллиардами помойных вёдер выливали на людей ложь и пропаганду. Ежедневно мы выпускали тысячи новостей, но правдивыми из них были максимум две.

Учебники также были полны лжи и пропаганды. Мы отравляли юные умы, втирая им, что существует лишь Ивановск, что животные вымысел, что работа - их единственный досуг и что Равенство - это единая благая цель, которой они должны служить. Более не существовало искусства: не существовало картин, музыки, стихов, скульптур, книги остальных подобных вещей, если они так или иначе не были связаны с Равенством.

Министерство Благородства занималось созданием семей, подбором кандидатов на роль будущего партнёра, контролем чистоты крови и распределением детей в школы.

С рождения ты включался в реестр предполагаемого семьянина, ведь Равные имели право лишь любить, но не влюбляться. И по достижению совершеннолетия тебе выделялся специально подобранный по ряду параметров муж. Или жена.

Каждого ребёнка определяли в школу, где он обучался определённой профессии, соответствующей должности одного из родителей. И в случае замены, согласно закону о должностной монархии, ребёнок занимал место родителя. В случае, если у сотрудника на грани замены нет детей, то его заменяют иным подходящим сотрудником.

Государство очень строго относилось к поддержанию чистоты крови: все рыжие, блондины, жёлтокожие, чернокожие и даже просто загорелые были недопустимы и являлись Индивидуалами. Дабы избежать появления на свет данных лиц, министерство обеспечивало контроль родов и наблюдение за гражданами. Также немаловажна была и чистота класса.Половая связь меж Высшим и Низшим была недопустима, не говоря уже о их выводке. Пропаганда громко кричала о вреде смешения кровей. Но даже так кто-то из Высших умудрялся спать с Низшими.

Я как-то слышал, что у каждого класса есть какая-то определённая болезнь, геном или группа крови, по которой можно было определить, к какому классу принадлежит ребёнок.

Шесть лет назад Министерство определило мне жену. Она была сущая красавица, но не разделяла моих взглядов. Мы прожили с ней год и даже ждали наследницу мне на замену. Пять лет назад её обвинили в Индивидуализме... В день её казни у меня был выходной, и я присутствовал там, на главной площади вместе со всеми и смотрел в её глаза в последние секунды. Через неделю будет новое рассмотрение предполагаемых кандидатов. Надеюсь, мне подберут более-менее терпимую жену.

Министерство Равенства занималось поддержанием правопорядка, идеологии Равенства, контролем Равных и министерств и военной мощью. Раньше, когда ещё не было железного занавеса, а Индивидуало-Равная война только намечалась, мы были невероятной мощью, которой боялись все страны и государства. Мы имели огромный спектр вооружения и техники, но со спадом бунтов и недовольства разнообразие оружия было урезано. Индивидуало-Равная война поставила всех на место: как Равных, так и Индивидуалов. Все Индивидуалы получили смерть, а Равные - вечный страх перед Равноборцами и партией.

Идеология Равенства была проста и понятна. Равны все: и ты, и я, и все вокруг, но равны исключительно в рамках своего класса. Все живут в достатке, все любят партию, но никто, никто не имеет права как-либо отличаться друг от друга.Ведь равенство устремлено на всех членов общества сразу.

Правоохранительной и судебной систем в их классическом виде больше не существовало, ибо не существовало преступлений и преступников. Тюрьмы были перестроены в коммунальные квартиры, суды тоже подверглись перестройке, как и полицейские участки. Преступления, как и драки, как и мат, стали предметами Индивидуальности. Больше не было полицейских. Были лишь Равноборцы - люди, что не защищали людей от преступности, а причислили её к Индивидуализму и охраняли идею Равенства.

Мы жили в теократично-тоталитарно-коммунистическом обществе, переполненном нацизмом и фашизмом. В какую обёртку не заверни, сколь пышным бантиком не укрась, это всё равно оставался нацизм. И людям это нравилось. Люди привыкли к этому. Они не хотели ничего менять. Это был их мир, и за него они безоговорочно готовы были умереть.

От размышлений меня отвлёк звук прибывающих капсул. Была доставлена новая партия работы. Раскупорив обе капсулы, я принялся рассматривать их содержимое. На самих капсулах стоял гриф «Не важно», но я всё равно был обязан просмотреть их.

«Отправитель: Министерство Истины. Первый этаж. Отдел обращений.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Иван № 4.745.182.739 оформил письменное благодарственное обращение к партии, но в обращении из двух тысяч слов допустил одну тысячу девятьсот восемьдесят три ошибки.

Запрос: Заменить за оскорбление партии и проявление индивидуализма.».

«Отправитель: Иван № 4.697.809.102

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Я прожеваю у пепельной линии на Иван-тракте№11 дом 88 квартира 63. Вечера глядя в окно я абнаружил како вата Индивидуала. Он был бальшой и толстый пакрытый волосами и двигался на четырёх руках. Он хадил по пепельной линии и что-то вынюхивал возможно он искал предметы индивидуальности а вазможно и выходил за линию.

Запрос: Отыскать и заменить Индивидуала.»

Я терпеть не мог запросов и обращений от Низших. Их жалобы, их запросы - всё это было до невозможности глупо, до невозможности бредово. Я поставил одобрительную печать на первый запрос, сложил его в капсулу, достал из ящика степлер, взял небольшой чистый листок бумаги, скрепил его со вторым запросом, поставил одобрительную печать и написал на листке:

«Заменить отправителя.»

Отправив запросы дальше по пневмотрубе, я посмотрел на часы. До обеда оставалось целых полтора часа. Я решил дождаться обеда, заполняя таблицы поступлений. Обычно я заполняю их в конце дня, но сегодня было слишком мало работы, а время тянулось медленно.

Глава4

По прошествии четырёх часов я уже спускался с Ритой и парой других коллег на пятый этаж. На пятом этаже находилась столовая Высших, как и на пятнадцатом, как и на двадцать пятом. Мы спустились и прошли к столовой. Коридор к столовой был похож на морг: серый, холодный, отталкивающий. Каждый раз, когда я шёл по нему, я ждал, когда на встречу мне выедет каталка с трупом. Столовая встречала белыми дверями с мутными стёклами и ободранными плакатами.

«Борща достоин только Равный»- вещал простую истину плакат с изображением Низшей-поварихи, наливающей миску борща.

Я вошёл в столовую, в большое стерильно-белое помещение с металлическими столами и такими же лавочками, со свисающими с потолка плакатами и телевизорами под самым потолком. Я встал в очередь. За мной встала Рита. В воздухе витал запах свежего хлеба и борща. Просто сказочный запах. Средние, не говоря уже о Низших, и мечтать не могли о борще. Вместо нормальной еды им предоставляли питательную жижу и батончики. Как я слышал от знакомого-повара, эта жижа неотличима от бензина, а батончики пахнут насекомыми. Для перебивки вкуса и запаха к ним добавляют вкусовые добавки и опрыскивают каким-то спреем.

Подошла моя очередь. Я взял поднос и подошёл к поварихе. Она положила на поднос тарелку борща, три кусочка чёрного хлеба и поставила рюмку водки. Я был обязан съесть всё это, иначе бы меня сочли Индивидуалом. Забрав обед, я направился к свободному столику и занял место у окна. На стене у окна был очередной плакат. На нём был изображён Первый, стоявший, как некогда Наполеон и тыча с плаката пальцем, будто прям кому-то в нос, молча спрашивал:

«А ты Равный?»

Напротив меня села Рита и молча уставилась в толпу людей, что медленно стекалась к главной площади. Рядом с нами уселись ещё два Высших. Мы не знали их. Возможно, они даже не с нашего этажа. Прозвучал сигнал, такой обычно пускали перед новостями в далёких девяностых. Все в столовой встали со своих мест и кинули партийное приветствие. Так мы благодарили Первого за еду и желали всем приятного аппетита. Простояв так с минуты две, пока звучал сигнал, мы уселись на места и принялись есть.

Я особо не налегал на борщ, отдавая предпочтение разглядыванию улиц. Я смотрел на эти пыльные, грязные улицы, покрытые побитой плиткой, без единого признака на растительность. По ним единым потоком Равные стремились к площади, словно крупная муравьиная цепочка. Интересно, а что если прервать эту цепочку, что случится, они встанут на месте, разбегутся в ужасе, начнут плакать или продолжат путь?

Прозвучал очередной звук фанфар, и на телевизоре начался отсчёт в две минуты. Звук шёл отовсюду: с колонок телевизоров, уличных громкоговорителей, интеркомов. Два часа тридцать минут - время ежедневной казни Индивидуалов. На улицах началась суматоха. Люди устремлялись к площади. Всем хотелось посмотреть на казнь в первых рядах, но не каждый поспевал.

Мой взгляд зацепился за Низшую-мать с замотанным в свёрток младенцем на руках.Я наблюдал, как она пробивалась через толпу, расталкивая людей. В какой-то момент она уронила ребёнка и, словно не заметив этого, двинулась дальше. Толпа обходила его, пока он обливался слезами от боли и испуга. Я видел, как улицы в мгновение ока опустели, оставив младенца наедине с одиночеством. Я оглянулся на Риту. Она, ровно как и я, наблюдала за этой сценой. Вернувшись взглядом к малышу, я заметил, как из сточных канав начали вылезать гигантские крысы. Я отвернулся и опустил глаза. Секунда, две, три... и детский крик сменился на визг, а вскоре и затих вовсе. Подняв глаза, я увидел, как Рита бесцельно водит ложкой по водной глади. Её взгляд был пуст.

Кем мы стали? Ни одно животное не оставит своё дитя в опасности, никогда не бросит одного. А что же люди, разве люди способны на такое? Почему в погоне за чем-то иллюзорным люди готовы рисковать даже жизнями близких? Почему ради ощущения значимости в рамках чего-то псевдо-великого люди готовы слепо следовать чьей-то воле?

По телевизору началась трансляция с главной площади. Как я знал, во всех городах были свои трансляции. На сцену вышли Равноборцы, штук шесть, а за ними и один, упитанный и низенький, Наивысший из министерства Равенства. Это можно было понять по чёрному мундиру, надетому вместо пиджака.

«Товарищи Иваны! - Начал своё обращение Наивысший громко и горделиво. Он стоял, словно петух перед курятником, так же высокомерно выпятив грудь, и яростно жестикулировал, размахивая руками так, будто пытается убить с десяток навозных мух. –Сегодня силами наших великих защитников равенства, а также благодаря наблюдательности Равных, были выслежены и отловлены шестнадцать Индивидуалов! Эти твари, эта грязь, они разрушают наше общее равенство, Иваны! Мы не можем позволить этой заразе разрастаться в наших рядах и одурманивать наши умы! Жители Ивановска, будьте равны и молитесь на Первого!»

После его слов все вскинули руки на груди. Это был момент социального объединения и равенства. Объединение перед общим врагом, перед тем, кто выделяется и нарушает наши рамки.

Под конвоем по кромке площади шли Индивидуалы. В оборванной одежде, все избитые и измученные. Их можно было понять. Хочешь ты или нет, но ты будешь сопротивляться и доказывать свою невиновность, даже если ты виновен. Таков инстинкт самосохранения. Благо, Равноборцев волновали больше улики и факты, а вести беседы о невиновности - не их сильная сторона.

Индивидуалов завели на сцену, поставив в ряд над решёткой, что располагалась над огромной трубой парогенератора. Это был эшафот - место, где их индивидуальная жизнь прервётся в едином порыве равенства. Даже тут партия была неимоверно добра, запретив всевозможные виды казни и оставив лишь одну, чтоб даже во время смерти те, кто отринул Равенство, были равны друг другу. Под злостные и угрожающие взгляды толпы Индивидуалов закрепляли в специальных конструкционных камерах, чем-то напоминающих железных дев, открытых и оголённых настолько, что можно наблюдать, как с жертв отделяется проваренная кожа. Я отвлёкся, посмотрел на зал. Все без исключения уставились в экраны телевизоров, будто зомби. Казалось, что само время остановилось, заставив всё вокруг замереть на месте.

Снова вернувшись к эфиру, я заметил нечто странное. Рыжий подросток. Но как? Кто и каким образом мало того, что допустил его появление на свет, но и допустил взросление? Где он рос? Кто его кормил? Я не понимаю, как такое вообще возможно. Но, видимо, меня одного волновала эта странность, остальные же не придавали этому никакого значения.

Пока я думал, Индивидуалов уже закрепили и приготовили к казни. Равноборцы сошли со сцены, оставив Индивидуалов одних. Один из Равноборцев подошёл к большущему рычагу и потянул его. Раздался гулкий рокот набирающего силу парогенератора. Индивидуалы молча ждали своей участи: кто-то гордо смотрел вдаль, кто-то тихо плакал. В столовой кто-то начал тихо перешёптываться.

Раздался оглушительный свист. Парогенератор был готов и уже вовсю спускал избытки обжигающего пара. Толпа будто взорвалась. Раздались крики, возгласы, свист и оскорбления в сторону Индивидов. Шеренга Равноборцев еле сдерживала их. Их праведному гневу не было предела. Равноборец нажал на второй рычаг, и заслонки под ногами Индивидуалов со скрипом раздвинулись. Из них наружу вырывался огромный столб пара, обдувающий туши Индивидов. Пар поглотил в себе их предсмертные крики и тела, оставив лишь дёргающиеся в приступе агонии силуэты. Толпа взорвалась второй раз и разрушительной волной чуть не перемолола себя. На этот раз в ход пошли не только оскорбления, но и всё, что было под рукой: они швыряли в Индивидов камнями, грязью. Кто-то даже умудрился принести с собой обед и тоже швырнуть его.

Глядя на это, я понимал, что все мы словно щенята, сидящие в коробке. За нами приглядывает мать, приглядывает отец. Мы боимся и уважаем их, ибо без них мы беспомощны. Но в такие моменты, в моменты, когда появляется зловещий общий враг, не важно, плюшевый ли это медведь или Индивидуал. В такие моменты мы становимся хуже стаи бешеных голодных уличных собак, увидавших кошку.

В отличии от улиц, в столовой всё было спокойно. Некоторые перешёптывались, шутили или же просто сидели молча. Кто-то даже умудрялся есть, попутно наблюдая за казнью. Равноборец вновь нажал на рычаг, закрыв люк и выключив генератор. После себя на эшафоте пар оставил лишь сваренные туши. Толпа успокоилась, выстроилась и начала скандировать:

«Будь Рабом! Будь Рабом! Будь Рабом!»

Их лозунги были словно раскаты грома, с каждым выкриком становящиеся всё громче и громче. Рокот тысяч голосов был слышен даже с улицы, создавая неприятный резонанс и эффект двоения, соревнуясь с колонками телевизоров в том, кто же из них громче.

Зал столовой был всё так же безмятежен. Мы были куда умнее и отрешённее, чем Низшие, чтоб драть глотки и размахивать руками во всеобщем ликовании. Мы умели радоваться, да, но делали это по-своему, по цивилизованному, в тихой и спокойной обстановке. Но когда поводы для радости застигали нас в рядах Низших, мы поддавались всеобщей дикости, дабы не нарушать равенства.

Я начал дохлёбывать борщ, поглядывая то на экран, то на Риту, что вяло ела, погрузившись в свои мысли. Народная эйфория постепенно спадала, уступая место спокойствию, тишине, чувству гордости и некоего комфорта. Раздался ещё один сигнал, на этот раз мелодичный, мягкий и приятный, словно колыбельная перед сном. И все покорно вновь стали скрещивать на груди руки. Я, как и вся столовая, присоединился к этому.

Трансляция закончилась, уступив эфир передаче о неимоверном вкладе в общество трудов одного несостоявшегося художника тридцатых-сороковых годов. Я доедал обед под слова о расовой чистоте и о правильности её сохранения. Наспех осушив рюмку и заев хлебом, я отнёс поднос и направился к выходу, у которого меня уже ждала Рита.

После казней поступают тонны запросов и обращений - предстояло много работы.

Я бегло осмотрел меню на сегодняшний ужин, ибо во всех столовых кормили одинаково, в рамках класса, конечно же. Рассольник и галеты со вкусовой добавкой ветчины - достаточно недурно. У Низших была пищевая добавка №13 с дополнительной порцией мяса №5. Мне всегда было интересно, что это за вид мяса, ведь его подавали даже чаще, чем свинину. Но ответ мне не суждено было знать, ведь это секретная информация, ведомая лишь министерству Продовольствия. Рита уже прогрызала во мне дырку взглядом, и я поспешил к ней.

Наступил вечер, конец рабочего дня и я, стоя спиной ко входу в Рубку, рассматривал затянутое облаками небо перед тем, как направиться домой. Я работал всего девять часов в день, чему я должен быть благодарен своей должности, ведь я, в отличии от других, уходил пораньше. Я шёл по улочкам, полным битой плиткой, что застревала в моей подошве и скреблась о землю, издавая неприятный звук. Я направлялся к Иван-тракту №26. Там находился район Высших и моя рабочая квартира, где я жил пять дней в неделю, пока работал.

Пока я пробирался через узкие переулки, пошёл дождь, омывающий улицы и крыши, превращая пыль в лужи слякоти и грязи. Я прикрылся воротником пиджака в надежде, что так смогу укрыться от дождя. Из переулка я вышел на просторную улицу и чуть не столкнулся лбом с пробегающим мимо Средним. Он не бежал искать укрытие от непогоды, нет, он бежал ко второй Средней, что стояла на коленях у небольшого алтаря партии. Такие алтари стояли на каждой улице и служили местом поклонения Первому и партии. Они были выполнены из дерева, покрыты снаружи синей краской, а внутри обиты синим бархатом, обвешаны плакатами и иконами с изображением министров из Большой Семёрки. В центре стояла миниатюрная статуэтка Первого, выполненная из железа и бетона, что протягивает к молящимся ладони, словно святой... или попрошайка?

Я шагал по асфальту, шлёпая по тонкой кромке воды, стараясь не проваливаться в ямки и трещины. Улицы были достаточно широкими, имели две дорожные полосы, тротуары с обеих сторон, но по дороге больше никогда не проедут машины, уступив своё место трамвайным рельсам.

Согласно принципам Равенства и закону об Уравнении, все транспортные средства должны быть утилизированы и переработаны в более полезные, нужные и перспективные вещи. Например, в поезда или трамваи. Не каждый мог позволить себе машину или водительские права, но каждый мог проезжать в трамвае или поезде. Мне нужно было перейти на другую сторону дороги. В обычный день я бы просто перебежал, ведь трамваи ходят редко и шанс того, что меня собьют, крайне мал. Но в дождливую погоду трамвайные пути могли и ударить током, да так, что сожгут заживо, оставив лишь дымящуюся тушку.

Я перебрался на другую сторону через надземный переход, заваленный коробками и мусором. Я испачкал подошву в вязкой смердящей луже, что вытекла из мусорного пакета - в невероятной какофонии запахов, вызывающих у меня острый рвотный рефлекс при каждом улавливании их ноздрями. Теперь моя обувь пахла сотней мокрых, дохлых, гниющих собак, тухлыми яйцами, капустой и машинным маслом.

Миновав метров сорок, я услышал взрыв и глухой грохот. Дойдя до переулка, что выходит на набережную, я увидел, как на другом берегу сносили многоэтажки, что ещё даже не успели сдать. Огромные клубы пыли погребли под собой не только место стройки, но и ближайшие районы. Даже я, стоя на другом берегу, почувствовал стойкий запах бетонной пыли, серы и гари.

Никогда бы не подумал, что буду скучать по запаху пыли. Но как только я ступил на мостовую, мне в нос ударил острый запах говна. Я зажал нос и выглянул за перила. Под мостом разорвало канализационную трубу, и теперь все нечистоты с противным бульканьем выливались наружу, прямиком в пересохшую речку.

Мне никогда не нравился этот мост. Местами перила были наклонены так сильно, что при любом неловком прикосновении они упадут вниз, вырвавшись из асфальта с корнем. Балки арки проржавели до такой степени, что стали рыжими, а местами болты повыпадали из опор. Под аркой один за другим висели семь больших партийных плакатов, выполненных на плотной синей ткани.

«Пролетарии - Объединяйтесь!

Неравные - Уравниваетесь!

Равные - Молитесь!»

С плаката на фоне пшеничного поля за общий стол, украшенный разнообразными блюдами, что больше не увидит человек, зазывали Равные со счастливыми лицами, полными краски, радости и надежды. Под плакатами параллельно друг другу, медленно покачиваясь, проезжали трамваи, донельзя забитые людьми. Их было так много, что двоим-троим приходилось тесниться на ступеньках. Когда-то, когда ещё не воцарилось Равенство, я ел шпроты. Шикарные, жирные, вкусные. Такие только с жаренной картошечкой и салатиком кушать. Красота... Но даже там, в банке шпрот, намного больше свободного пространства, чем в трамваях. И ведь это была постоянная картина. На прошлой неделе я перечитывал сводки о смертности, и согласно им, в среднем от поездок на трамвае умирало три человека за рейс, что на единицу меньше, чем в прошлом месяце.

Я уже почти перешёл на другую сторону, как увидел под мостом ещё два трупа. Сложно сказать, когда их убили, но их одежда успела превратиться в гору мерзкой слякоти, кожа посереть, а в дыре, где некогда было лицо, копошились черви, танцуя свой мерзкий хаотичный танец, ползая по друг-другу и вгрызаясь в мёртвую плоть. Картина была не из самых приятных, но что сейчас было приятным?

На этой половине моста дорога расходилась в правую и левую стороны, облегая широкую площадь, в центре которой возвышался постамент с гигантской статуей Первого, поднимающего с колен Низшего. Площадь окружали многоэтажки, стройплощадки, пустыри и свалка. Всё, кроме многоэтажек, было отгорожено высокими ветхими заборами, сколоченными из трухлявых досок и листов железа.

Я перешёл через дорогу и побрёл к домам через площадь. Несмотря на плохую погоду, было достаточно людно. Многие торопились домой или на трамвай. Кто-то сидел на лавочках, молился у алтарей или глазел на статую. Погода-погодой, но любовь к партии должна оставаться неизменной, несмотря ни на что.

Проходя мимо статуи,я поздоровался с ней и побрёл дальше, мимо толп людей, мимо Равноборцев и мимо стел, украшенных изображениями партийных деятелей. Моё внимание привлекла семейная пара Средних, что стояла возле остановки. Их маленький сын пялился на плакат с задней стороны остановки.

«Ты - Раб! Не забывай это, Иван!»

"Раб" было сокращением от слова "Равный", По крайней мере, мы так объясняли Низшим. Истинное значение этого слова было давно утрачено, а на его место пришло новое, партийно-правильное значение. Ребёнок смотрел заворожённо, всматриваясь в каждую букву. Казалось, что для него больше не существует других интересов, кроме рассматривания серых букв на синем фоне.

Я проходил мимо ряда лавочек, на которых сидели парочки Равных. Из всех отдыхающих выделялись двое Высших, что шептались, оглядываясь по сторонам.

-...Действуем сегодня. Возьми пакет у...

Дальше услышать мне не удалось. Высшие обернулись на меня и, спохватившись,замолчали. Мне стоило доложить на них Равноборцам или в Рубку Равенства, но мне было настолько всё равно, что единственное, что меня волновало, был ужин. Скорее всего, на них доложит кто-то другой, благо тут полно людей, да и конспирации у горе-шептунов никакой нет.

Я брёл меж многоэтажным домом и заброшенной стройкой. Лист металла,кое-как закреплённый на заборе,со скрежетанием хлопал при каждом дуновении ветра. Моё лицо настолько намокло, что стало напоминать собой губку. Так и хотелось взять и выжать всю влагу в тазик.

На широких ступенях у подъезда ближайшего дома сидели дети и играли с гильзами, камнями и глиняными фигурками. Они что-то радостно выкрикивали про расстрелы, исправительные рудники и Индивидуалов. Но я не придавал этому значения.

В переулке меж стройкой и многоэтажкой на заборе мелом была нарисована ласточка, обведённая в распадающийся круг, под которым красовалась надпись: «Надежда есть всегда, в любой тьме, в любом сердце.».

"Надежда" было так называемым сопротивлением, о котором никто ничего толком и не знал. Некоторые слышали, что существует некая вторая сила, что противостоит партии, но никто не знал, как с ней связаться. Обычно само сопротивление выходило на тебя, если ты каким-то образом сумел привлечь его внимание. В новостях, конечно, объявляют о зверствах и терактах, устроенных на территории Ивановска, но никогда не упоминают сопротивление, обвиняя во всём Индивидуалов, которыми они по сути и являются.

Глава5

Я проходил мимо зданий, как вдруг из всех громкоговорителей, что находились на улице, раздался сигнал, призывающий к ужину. Я зашёл в здание столовой. Внутри было не лучше, чем в рабочем цеху: было душно, пахло не самой вкусной едой, сырой рыбой, потом и потрохами. Народ судачил о своём, создавая гул, поглощающий всю столовую. Я протиснулся через толпу к лестнице, что была на другом конце зала и вела на второй этаж. Когда я поднялся наверх, меня встретила большая металлическая дверь, покрытая облезлой белой краской, и стоящий перед ней Равноборец. Я назвался, и меня пропустили в зал.

Здесь было намного приятнее, чем внизу. В помещении было прохладно из-за треснувших окон. Пахло хлоркой и суставными мазями. Равных было в два раза меньше, чем внизу. Я взял поднос и встал в очередь. Меня окружали Высшие, работающие на Рубках, фабриках, заводах, школах и стройках. Мне выдали мой ужин. Хоть он и был лучше, чем у Низших, но выглядел не очень аппетитно. Радовала лишь упаковка галет. Тонкая, серая, невзрачная, с одной лишь надписью «Галеты» и мелким изображением животного, чьё мясо имитирует ароматизатор. У маленького оконца, схожего с окном камеры тюремного карцера, я решил взять выпить и закусить.

- Графин компота и дополнительную пачку галет, пожалуйста. - Произнёс я холодным и усталым голосом, желая поскорее удалиться как можно дальше от этого окна.

- Три дозволенности. - Так же холодно ответил мне женский низкий голос.

Достав из внутреннего кармана пиджака маленькую скудную книжечку, я оторвал из неё три недавно вклеенных листочка. Это были дозволенности. Дозволенность - это оплата нашего труда, средство, за которое мы могли позволить себе те или иные мелочи. С приходом Равенства деньги утратили свою ценность, были изъяты, а в последствии и сожжены. Раньше зарплата была разная для каждой профессии, уровня труда и региона. И это было недопустимо для Равенства. Равенство обесценило любой труд, поставив определённый твёрдый график выплат в пять дозволенностей в неделю.

Копить дозволенности не было толку: изобилие доступных товаров было сведено к минимуму, книжка для хранения дозволенностей вмещала не больше сотни, а каждые полгода счёт обнуляли под предлогом о недостаточном объёме вложенных усилий и о нуждах государства. Я протянул дозволенности в окно, взамен получив мутный графин, покрытый пятнами, внутри которого в красной жидкости плавала одна ягодка, а вместе с этим и пачку галет, что я съем дома. А как только я собирался уходить, мне чуть-ли не швырнули две грязных и покрытых трещинами рюмки.

Единственный свободный стол находился в самом дальнем от входа углу, под светом одинокой лампочки, свисающей со шнура, словно одинокий висельник, что повесился на дереве посреди вспаханного поля. Стол и лавки были мокрыми. Видать, недавно их протирали антибактериальным раствором.

Я протёр лавку рукавом и уместился на неё, пытаясь не задохнуться от сдавливающего запаха хлорки, витавшего в воздухе. Неспешно вскрыв пачку галет, аккуратно, стараясь не разломить, тихонечко, я вытащил тонкую галету и лёгким движением ладони превратил её в труху, рассыпав над супом. Большая часть пачки состояла из пыли, что раньше была полноценными галетами. Её я тоже высыпал. Так будет вкуснее. Я всматривался в суп, неспешно ковыряя его ложкой, черпая что повкусней.

- Что ты там высматриваешь, а, Санёк? - Тяжёлым басом, словно раскатом грома, произнёс мужчина, что с лёгким грохотом приземлился напротив меня, и протянул через весь стол свою крупную, как у кузнеца, руку.

Предо мной сидел Высший. Высокий. Выше меня на два сантиметра. Пузатый. С широкими, но поникшими плечами. С короткими сальными чёрными волосами. Широкой челюстью. Горбатым, слегка покрасневшим носом. Большими сухими потрескавшимися губами. И под конец большими ушами. Некоторых его внешний вид мог отталкивать, но мне он нравился. Пускай внешне он и не был красавцем, но внутри он был отличным человеком.

- И тебе привет, Гоша. - Сказал я, с хлопком пожав его руку.

Это был Георгий, мой сосед, живший в соседней квартире здесь, а в Иван-городе №43 в соседнем дворе. Мы познакомились во время прогулки по площади в выходные и ещё долгое время спустя мы общались и дружили семьями, пока таковая у меня была...

- Ты не поверишь, что сегодня на работе произошло!

- И что же?

Он работал надсмотрщиком и осуществлял контроль качества производства, а также наблюдение и контроль за персоналом на шестнадцатом оружейном заводе, в третьем блоке.

- Кто-то умудрился украсть патрон. Прямиком с конвейерной ленты!

- Хех... Что?

- Короче. - Сказал он, наклонившись ко мне чуть ближе. - В четыре часа я сверял партию на пятой ленте, когда услышал возмущения надсмотрщика с третьей ленты. Представляешь, из целого ряда патрон к усмирителю взял и пропал целый один патрон! Самый крайний! Будто кто-то случайно прикарманил. Но нет, это не была случайность! Это Индивидуализм! Это было спланировано!

- А может, он просто выпал с ленты? Ты не думал об этом? У вас же там такая тряска, что через день-два непрерывной работы завод полностью рухнет.

- Не-а, это точно была кража. Равноборцы провели обыск у сорока Низших и застрелили троих. И знаешь что? Патрон оказался у одного из них в ботинке. Я тебе говорю, Индивидуал явно не просто так его спёр. Это всё проделки сопротивленцев.

- И что же, по-твоему, эти "Сопротивленцы" собираются делать с целым ОДНИМ патроном? Рубки взрывать или заводы разорять?

- Саня, сам подумай. Сначала один патрон, а потом что, два патрона? А затем что, целый усмиритель? Да эти ж сволочи планируют восстание! Планируют устроить бойню! Планируют разрушить наше священное Равенство!

Гоша взял паузу, чтобы отдышаться и, наконец, приступить к еде. Я же ел и размышлял. От мыслей о неудачной диверсии, на удивление, ужин стал куда вкусней.

- Я не думаю, что Низший, хоть с сотней патронов и пулемётом, способен хоть что-то изменить. Ему ума не хватит, чтобы банально его зарядить.

- Хах! Это верно! – Поперхнувшись, рассмеялся Гоша.

- Низшие - грязь. - Точно и коротко констатировал я, закусив галетой.

По телевизору, что находился за спиной Георгия, началась партийно-патриотичная передача. Средние-дети возрастом не больше двенадцати, одетые в маски, скрывающие их лица, встали на подиум в виде трёхступенчатой лестницы и под дирижёрством Высшей-воспитательницы хором начали петь. Детское пение приковало внимание половины зала, включая моё и Гошино.

«За Первого, за Равного

за человека славного,

готовы ты и я, сегодня умереть!

На химических заводах,на рудниках стальных,

на оружейных фабриках, на станциях буровых,

готовы нести Равенство, готовы нести счастье.

Долою разногласия, безликости - ура!

Мечтою жизнь вдруг стала, с богом нашим - Первым.

И нету разногласий, и нету больше войн,

и нету безобразий, различия долой!

Мы солнце сможем свергнуть,горы раздробить,

любого неприятеля в утробе придушить!

Если ты не с нами, если не за Равенство,

то гнить тебе, мразь, заживо,

в канаве под сосной!

И ни один гад западный,

и ни один восточный,

и ни одна мразь грязная,

не сможет нас сломить!

Все те, кто не за Равенство, те сразу против всех!

И нету больше радости, и нету больше счастья,

чем в равности,

безликости,

безвольности своей!»

Дети поклонились и поприветствовали пустоту. Весь зал столовой поприветствовал их в ответ. Спустя мгновения эфир сменился на круглосуточную передачу новостей, прерванную ранее концертным выступлением.

«... Тридцать шесть погибших в ходе теракта Индивидуалов на семьдесят седьмой железной дороге, ведущей к...»

Дальше вслушиваться я не стал, отдав предпочтение ужину, нежели унылой сводке новостей. Очередная выходка Индивидуалов не была мне так интересна, как очередная рюмка компота.

- Талантливые детишки, а? - С набитым ртом прочавкал Гоша.

- Согласен, талант у них явно есть. Жаль, что в производстве оружия он им не поможет.

- А может и поможет. Не думал об этом, Александр? - Раздался скрипящий голос за спиной Гоши.

Это был Анатолий - сжигатель древесины и утилизатор избытков ресурсов. У него были мелкие пропорции лица: нос картошкой, уши и губы мелкие. Тёмно-русые волосы всегда были зализаны назад. Ростом он был с меня, но самомнение было куда выше моего. Он сел рядом с Гошей. Мне был неприятен сам тот факт, что он жив, а когда он находился рядом, мне хотелось прибить то ли его, то ли себя, освободив тем самым и себя, и других от нескончаемых мук.

- Толя, тебе ли не всё равно? - Сказал я, не скрывая раздражения.

- Как истинно верному члену партии и труженику утилизаторного труда может быть наплевать на будущее поколение юных тружеников средне-специальных профессий? - С усмешкой проговорил Анатолий. - А тебе, Сашка, случаем не стыдно за то, что у тебя нет замены?

- С чего бы вдруг?

- Бездетность - это отречение от идеи о замене, а это, в свою очередь, Индивидуализм. Ты же сам должен это прекрасно понимать, Сашка.

- У меня то они ещё будут, не переживай. А у тебя, у тебя они будут?

- Хах, мне то куда? У меня и так уже растёт юная замена. И мне, и Катьке.

- Двое маленьких замен, да?

- Конечно, а что, завидно или просто считать любишь?

- А по счёту? Сколько всего у тебя их должно было быть?

- К чему ты это?.. - Переменившись в лице, напряжённо простонал Анатолий.

- Шесть, так ведь? И из шести маленьких юных возможных замен выжило лишь двое...

- Саня, - Вмешался Гоша. - прекрати.

- ... А из-за чего? Из-за плохого здоровья матери? Твоя Катька лишила партию четырёх возможных будущих утилизаторов. Что мне мешает обвинить её в убийстве и заодно тебя, в сокрытии правды?

- Саш, тебе же не поверят.

- Я - третье лицо в местном отделении министерства Истины. Мне поверят в любом случае. Если ты не уберёшься отсюда, то я донесу на тебя ближайшему Равноборцу.

Анатолий поспешно ретировался и пересел за другой столик. Я никогда бы не подумал, что увижу его испуганным. Но вот оно - он испуган. Пусть его лицо и было полно серьёзности и раздражения, но его глаза. В них я видел страх. Как давно я стал тем, кто без зазрения совести станет угрожать кому-то смертью из-за раздражения и лёгкой неприязни?

- Сашка-Сашка... зря ты так с ним. Даже он такого не заслуживает. - Точно подметил Гоша.Я и сам это понимал.

Остаток ужина прошёл в тишине.

Попрощавшись с Георгием, я направился домой. На первом этаже Низшие заполонили зал. Поток входящих и выходящих встал мёртвым ходом, а я, втиснувшись в толпу, застрял в ней, как пробка в бутылке. Толпа двигалась так медленно, что я готов был снова подняться на второй этаж и выпрыгнуть в окно. Так было бы куда быстрее. По телевизорам крутили два канала Низших, на одном из которых была историческая передача о войне, а на другом какой-то мерзкий сериал.

« -...Ха-ха-ха, жалкие Равные! Вам ни за что не воцарить своё Равенство на нашей земле! Мы все будем разноцветными невежами, гомосеками, детолюбами, извращенцами и насильниками! Мы запустим свои ядерные бомбы, отравим реки ядом, дадим людям свободу, право голоса, право выбора! - Кричал с экрана телевизора Средний-актёр с измазанным мазутом лицом, изображая чернокожего.

- Извините, а вы не могли бы повторить, а то я не успеваю записывать? - Сказал мужской голос из настенного телевизора.»

Зал залился смехом. Вот же глупцы. Их веселит подобный юмор, но ведь они даже и не догадываются, что их самих прослушивают.

Раздался звук выстрела. Я машинально дёрнулся. Случилось нечто невероятно ужасное, отчего меня пробрала дрожь, а колени налились слабостью. Когда я дёрнулся, я зацепился о пиджак другого Высшего, и значок оторвался. Я потерял свой значок... я покойник! Если кто-нибудь увидит это, если кто-то доложит, я точно труп.

За пару мгновений я успел схватить поло пиджака именно за то место, где некогда был значок, и прикрыть рукой его отсутствие. С трудом вытиснившись из столовой, я быстрым шагом поспешил домой. Моё сердце билось так быстро, что казалось, в какой-то момент оно не выдержит таких нагрузок и лопнет, словно воздушный шарик, забрызгав мои внутренности терпкой горячей кровью, наполненной страхом и волнением.

Глава6

До дома я добрался чуть ли не бегом. Перспектива быть замеченным и приписанным к числу Индивидуалов мне не особо нравилась.

На улицах начался стихийный митинг о введении двадцатичетырёхчасовой рабочей смены. Народ яро скандировал о желании отдаваться партии целиком и полностью.

Я, чуть ли не летя, прибежал к своему району. Район Высших находился на холме, почти на границе города. Мой дом был у края холма. С моего балкона входил вид на весь город. Я мельком поздоровался с Константином, управляющим этого дома, когда входил в подъезд, и что есть мочи, пока никто не видит, побежал на седьмой этаж к моей квартире.

В ушах стоял жуткий гул, а руки леденели. В глазах уже начало темнеть от одной только мысли о потере значка. Я до смерти переволновался и чуть не умер от стресса. Открыв дверь дрожащими руками, я ввалился домой и тут же заперся за собой. В этот миг я почуял некое облегчение и успокоение, будто я снова оказался в нежных материнских объятиях.

Отдышавшись, правой рукой я провёл по стене и, нащупав выключатель, нажал на него. Тускло помелькав, лампочка озарила комнату тускло-жёлтым светом. Вместе с освещением включился и телевизор.

Лампочка легонько потрескивала, создавая атмосферу уюта, какой только может быть в морге. По телевизору на седьмом канале шёл фильм о вреде разнообразных и спонтанных половых связей. Диктор проговаривал текст так томно и нудно, что, если бы не потеря значка, я бы уснул спустя пару минут его унылой лекции.

Пройдя через маленький коридорчик, я вошёл в основную комнату. У стенки, меж коридором и дверью ванной расположился книжный шкаф, в котором находились лишь одобренные партией книги. В углу, на небольшом потёртом столике стоял телевизор. Над ним висела муляжная камера, выполняющая функцию болванки. Низшие и Средние могут ненароком заглянуть в гости, и дабы не смутить их отсутствием наблюдения, камеры были необходимы. Забавно, что никого не смущал тот факт, что камеры даже никуда не подключены.

У противоположной стены находилась двуспальная кровать, застеленная тёмно-серой простынёй. Я часто пил кофе, лёжа на кровати и так же часто его проливал, из-за чего всё было покрыто мелкими въевшимися пятнами. У изголовья находились две большие и одна маленькая подушки. Когда-то нам с Женей хватало и одной, но как её не стало, я начал спать на двух. Мелкую я иногда подкладывал под голову, когда читал или смотрел телевизор. Рядом с кроватью находился угловой стол с двумя ящичками. На столе стоял мой компьютер: монитор, клавиатура, мышь, чайник и пара кружек. Я как можно быстрее разулся и подбежал к компьютеру, включая его. Усевшись на ветхий стул, я пододвинулся поближе и спешно начал строчить сообщение.

«25.04.2038. 21:03

Отправитель: Иван № 4.987.435.351. Козерогов Александр Максимович. Главный заместитель главного секретаря главного редактора местного отделения министерства Истины, Иван-города №44.

Получатель: Министерство Продовольствия. Отдел партийной символики. Подотдел неотложного обеспечения.

Донесение: Партийный значок был украден Индивидуалами.

Запрос: Выдать новый значок на замену утраченному. Срочно.».

Отправив сообщение, я вздохнул с облегчением. Мне больше не о чем было волноваться. Всё самое ужасное прошло, оставив после себя облегчающую пустоту. Откинувшись на спинку стула, я положил ладонь себе на затылок, медленно почёсывая его ногтями. Лет с двадцати шести я хожу с сединой в затылке, словно с напоминанием моего чудесного выживания в Индивидуало-Равной бойне.

Скинув на спинку стула свой пиджак, я побрёл в ванную комнату, дабы умыться и пройтись струёй воды по грязным штанинам. Щёлкнув выключателем, я надавил на дверь, которая с протяжным скрипом открылась, предоставляя вид на узкое помещение, с пола до потолка покрытое белой глазурованной плиткой.

У противоположной входу стены находилась ванна. Рядом с ванной, у правой стенки стоял уже пожелтевший унитаз с отколотым краем сливного бочка. Чуть ближе ко входу стояла раковина с проржавевшим краном. На краю раковины располагалась мыльница с деревянным куском хозяйственного мыла. В стену над раковиной было вмонтировано зеркало, покрытое царапинами, разводами и непонятно откуда взявшимися мелкими чёрными пятнами. Лампочка была довольно блеклой и,изредка мерцая своим холодным светом, она давала мгновения надежды на свободу всем тараканам, обитавшим под ванной. Войдя в ванную, я краем глаза заметил, как очередной таракашка заползает в щель под потолком, прячась от света в глубокой непроглядной тьме.

Подойдя к раковине и повернув кран, я уставился в глубину проржавевшего сифона, размышляя, когда же лопнут трубы. Сколько они ещё продержатся: день, два, неделю, месяц? По трубам раздался глухой вой, сменяющийся гулом и иногда рокотом. Около тридцати секунд я стоял, дожидаясь воды и, уже в очередной раз разочаровавшись, я ударил по крану, после чего с бульканьем чудом пошла мутная коричневато-жёлтая вода. Будь она чуть светлее, то те, кто ещё помнят, сочли бы её газировкой.

Стянув с себя брюки, я остался в одних лишь дырявых носках, рубашке да семейниках с изображением Первого внутри розовых сердечек. Я мылом пытался отмыть грязь со штанин, когда во входную дверь раздались три громких стука. По тяжести звука можно было понять, что стучал кто-то сильный. Выбора у меня нет, придётся открывать в чём есть. Если дверь не открывают в течении семи минут, то владельца приписывают к Индивидуалам.

Я открыл дверь. На пороге,ширясь во весь проём, стоял Равноборец. Это была просто ужасная картина. Тощий Высший, выглядящий как пойманный с поличным любовник, и стоящий перед ним двухметровый шкаф-Равноборец. Равноборец молча протянул мне правую руку, зажатой в кулаке, а затем медленно его раскрыл, предоставляя мне мой новый лакированный значок. В его лапище он казался таким маленьким, не больше монетки. Забрав значок и поблагодарив, я захлопнул дверь, за которой уже раздался удаляющийся топот.

Глава7

Отмыв штанины и подошву, я зацепил новый значок на место старого, натянул брюки, поставил чайник и достал пачку галет из внутреннего кармана пиджака. Я с трудом сел перед телевизором на корточки, дабы переключить канал. Всего существовало семь каналов в честь Великой Семёрки: Первый, Второй, Иван-канал, Равный-тв, Отуп-тв, Седьмой, и БЗВ.

Первый был религиозно-исторически-познавательным каналом. По нему показывали передачи об идеологии Равенства, о переписанной и партийно-одобренной истории, о великой партии и её успехах. Второй канал был сугубо историческим. Иван-канал был развлекательный. По нему ежедневно крутили повторы старых научно-популярных сериалов, одобренных партией. Равный-тв показывал лишь партийные передачи и новостные сводки. На Седьмом вечно показывали учебные и документальные фильмы по учениям Равенства. Отуп-тв и БЗВ, были каналами, предназначенными для Низших. По Отуп-тв нескончаемо крутили сериалы с убогим чувством юмора, что нравился только Низшим из-за их недалёкого склада ума. БЗВ был развлекательно-познавательный канал. Помимо сериалов, Низшие должны видеть как новости, так и патриотические передачи, дабы в их умах закладывалась мысль о том, что всё хорошо, что каждый день появляются всё новые и новые причины для гордости за государство, партию, и Равных.

Переключив на Второй канал, на котором транслировали фильм о войне между Равными и Индивидуалами в сороковые годы прошлого столетия, я поставил разогреваться чайник, предварительно достав из внутреннего кармана пиджака пачку галет и, положив её на стол, стал искать кружку и пакет кофе.

Кружка стояла на второй полке. Пакет кофе стоял рядом с ней, затесавшись меж тёмно-серых облезлых обложек книг. Маленький тощий бледно-белый пакетик с надписью «Кофе», отпечатанной чёрными буквами посередине упаковки. Его хватало на двадцать четыре порции. Отсыпав кофе в кружку и залив его кипятком, я достал из кармана брюк измятую пачку сигарет. Грязного цвета серость разбавляло улыбчивое и зазывающее изображение покуривающей Средней, сидящей на коленях Высшего, держащего в одной руке тлеющую сигарету, а в другой ягодицу Средней. Как по мне, представленная картина была слишком натянута и сказочна. Такого явно не произойдёт в реальной жизни. Никогда. Над сладкой парочкой, расположившейся в синем круге, было напечатано: «Сигареты», а ниже «Иван Иваныч». Я вынул одну сигарету из пачки и зажал губами.

Кофе был омерзителен на вид, но на вкус он был ещё омерзительней. Помимо ясного отражения себя, через водную гладь просматривалось и дно кружки. Даже через оттенки жидкого поноса, что заполоняли кружку, я видел лишь себя, хотя, по утверждению великого Равенства, я должен был увидеть там любого Равного, но не себя единого. Может, я слишком зациклен на себе? Может быть, я Индивидуал? Может, мне стоит доложить на себя?

Я разместился в кресле на балконе. Согласно ГОСТу, в каждой квартире должен присутствовать один стул и одно кресло для большего удобства семьи и беременной жены в частности. Старое деревянное кресло, обитое чёрной тканью. Местами подлокотники были покрыты прожжёнными просветами, оголявшими древесину. Раньше я часто ронял сигареты, отвлекаясь на беседы с Женей.

Достав из-под подушки пачку спичек, я чиркнул одной об стенку балкона, поднёс к сигарете и подкурил. Затянувшись крепким ароматом табака, я открыл форточку и выбросил туда спичку. Я выдохнул, глядя на вечерний город. Столбы производственного смога и пара с фабрик и заводов. Отделения министерств, что обелисками прокалывали небеса. И нескончаемые ряды лабиринта из однотипных многоэтажных домов. Сигаретный дым выходил из меня, словно наждачка, продирая горло и нёба. Было такое ощущение, будто я выдыхаю битым стеклом. Дым был настолько густой, что его можно было резать ножом. Он оседал на стекле, на оконной раме, на рукаве моей рубашки, никак не желая выветриваться вон.

Ай! Проклятая блоха укусила меня за шею. Только этого мне не хватало. Я ведь только потравил вшей. Первый, упаси меня от этой напасти. Пусть они перейдут к соседям или к бродячим псам. Или лучше просто исчезнут. Я так не хочу все выходные вымывать из себя этих тварей. В прошлый раз я весь провонял от этого смердящего мыла, а потом ещё неделю чесался из-за него. Хлопок по плечу явно не дал никакого результата. Тварь была жива. Мельком мне удалось увидеть силуэт этой маленькой мерзости, что спрыгивала с моей руки в неизвестность.

Отхлебнув глоток крепкого, как устои Равенства, кофе, я закусил галетой и закрыл глаза. Я видел то, чего больше уже никогда не увижу. Ромашковое поле, столь девственно чистое и невинное. Десятилетний я держусь рукой за корягу поваленного дерева и чешу одну ногу другой. Я стою спиной к речке. Передо мной в метрах десяти на простынке в развалочку сидят мать и отец. Я стоял в одних трусах. Белых мокрых мальчишечьих трусишках, что впивались мне в задницу и липли к моим ягодицам, как ластятся к матери перепуганные дети. Было немного некомфортно, но меня это не волновало.

Пятью минутами ранее я чуть не обоссался от радости. Мало того, что отцу впервые за год одобрили недельный отпуск, так ещё я впервые в своей жизни увидел живых уток. Так близко, что можно было прикоснуться рукой. Мать наигранно удивлялась вместе со мной, обнимая меня за плечи, а отец в свойственной ему манере обнимал мать за плечо одной рукой и держал меня за плечо другой, радостно посмеиваясь. Думаю, если бы тогда мне удалось погладить одну из этих уток, ничто бы не смогло сдержать поток моей радости и мочи.

Отец ел оладьи со сметанной и что-то обсуждал с матерью. Большая часть сметаны осталась на его чернющих усах-щётке. Мама рассмеялась. Папа всегда смешил её. Даже в самые тяжёлые моменты он находил способ заставить её улыбнуться. Это был чудесный день. По моей щеке побежала одинокая крошечная слеза. Я вновь вдохнул и выдохнул сигаретный дым. Сделав новый глоток, я погрузился в воспоминания с головой. Я хотел вспомнить всё, что только мог. Всё, что пока был в состоянии вспомнить.

Я родился двенадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто седьмого года. До пятнадцати лет я рос спокойным и послушным ребёнком. На девятый день рождения отец подарил мне книгу, полную картинок с птицами. В этот день я понял, что хочу стать орнитологом. Для меня не было большего счастья, чем изучение птиц.

В две тысячи восьмом на фоне финансового кризиса развалилась страна. Меня забавляла моя жизнь. Я родился во времена развала и вот спустя пару лет вживую вижу новый развал. Миллионы обедневших до нитки простых рабочих. Народное недовольство невозможно было пресечь. Свержение стоящей власти было вопросом времени.

И вот обедневшая и безвластная страна лежала в непомерном упадке. В гонке за власть выступало множество политических партий. Кто-то пророчил невероятные богатства и глобальную важность страны, кто-то гнал пургу про новый правящий строй, про капитализм и демократию. Наш народ был простым, недалёким и не желал принимать что-то новое, оглядываясь на прежние неудачи. И вот среди однотипных партий появились они. Коммунистическая партия «Равенство». Великая Семёрка.

Они не бросались пустыми обещаниями и не несли нелепый бред. Они не стремились к глобализации, не стремились привнести чего-то нового, не стремились к импорту всего, чего только можно. Они коротко и ясно выразили свои дальнейшие цели, если придут к власти. Люди хотели равенства и счастья, что пророчил коммунизм. А они, они могли его привнести. Возрождение валютного фонда, укрепление дружбы народов, пресечение коррупции, полная технологическая независимость, поднятие с колен аграрного общества, повышение заработных плат, доступное образование, более высокий и доступный уровень жизни для всех.

Я был на одном из выступлений Первого. Был жаркий июньский день. Я сидел на отцовских плечах. Со сцены вещал Первый. Ему было тридцать, но выглядел он на двадцать четыре. Перед ним столпились сотни пролетариев и единомышленников.Шестеро из Великой Семёрки сидели на раскладных стульях позади него.

«Товарищи! - Начал было он свою речь ласково и тепло, словно обращается к ребёнку, но в то же время гордо и торжественно. - Мы изменим вашу жизнь. Мы сделаем всех вас равными!».

Людей будоражили эти слова. Они наполняли их радостными эмоциями, что нельзя было сдержать. Свист. Крики радости. Подбрасывание шляп. Звук выстрела. Визг. Ужас. Паника. Давка. Первый хватается за грудь. На его тёмно-зелёном пиджаке проявляется тёмное пятно крови. Его тело подхватывают двое министров. Стрелка связывают в первые же секунды.

Мой отец как можно быстрее снимает меня с плеч, борясь с давящим людским потоком, и кричит мне закрыть глаза.

Это событие стало ключевым в карьере Первого и истории Ивановска в целом. Покушение было неудачным. Уже через две недели Первый вновь выступал на публике. Только спустя года мне удалось узнать, что покушение было подставным и устроено партией и Первым лично. Покушение было отличным способом привлечь всеобщее внимание, а также заработать положительных очков в глазах простых обывателей.

Партию Равенства избрали правящей, а Первый стал президентом и по совместительству символом борьбы с произволом и неравенством. В глазах общественности Равные стали призраками пионеров-Ленинцев, что готовы отдать последнее, дабы прокормить голодавших и обеспечить нуждавшихся.

Мой отец работал журналистом в газете «Новое время». Ещё на этапе политической гонки он поддерживал Равных. То там, то сям на страницах газет были колонки, рассказывающие о Равных.

Эпоха Равенства началась с весьма "странных" и "необъяснимых" событий. То там один из бывших кондидатов в президенты свёл счёты с жизнью, оказавшись в петле, то тут одна из партий взяла и растворилась. Хлопки газа, эпидемия суицида, сломавшиеся тормоза, взрывы автомобилей, ограбления в подворотне, приводящие к летальному исходу, срывающиеся кабины лифтов, передозы, инфекции, отравления, уголовные дела. Массу людей, что так или иначе были связанны с политикой, преследовали несчастья.

В новостях это не афишировалось, а если и афишировалось, то искажалось до неузнаваемости. Людей мало волновали новости о смертях каких-то там партийцев, ведь «Равенство» уже в первые годы правления начало исполнять обещанное. Отстраивались новые производства, импортные товары постепенно получали свои местные аналоги, что местами даже превосходили их. Самый быстрый в мире интернет, понижение цен, повышение зарплат, налаживание торговли ресурсами и технологиями, наращивание военной мощи. Потрясающе. Жаль, что так продлилось не долго.

Не помню, с какого именно момента, но жизнь начала меняться. Лететь в бездну. Отношения в моей семье начали меняться. Отец стал работать в агитационном отделе. Каждые пять рабочих дней в неделе он придумывал и выпускал в печать всё новые и новые бредни по партии. Матери не нравилось его рвение к распространению политических небылиц. Она всегда скептически относилась к партии.

Впервые в жизни я начал заставать сцены ссор меж родителями. Пару раз доходило до того, что мать уезжала жить к бабушке или переставала общаться с отцом неделями. Я чувствовал себя камнем преткновения. Весь мой мир, моя семья, распадались у меня на глазах, а я ничего не мог с этим сделать.

В попытке отвлечься, забыться, я зачитывался книгами, прогуливался допоздна. Доходило до того, что, сделав уроки, я часами пялился в окно, наблюдая за соседями и не обременёнными тяготами людской жизни птицами. Я молча пялился в окно и протоколировал как жизнь соседей, так и поведение птиц. Я надеялся и верил, что когда-нибудь - когда я смогу стать известным орнитологом, всё изменится, всё наладится, ссоры прекратятся навсегда и мама с папой помирятся. Я старался учиться как можно прилежнее и вести себя как можно лучше, дабы не отягощать родителей ещё и своей неуспеваемостью.

Я чётко помню один день. Был конец лета. Мы с отцом сидели на лавочке в парке, лениво поедая пломбир. Уже как неделю они с матерью не общались. На день рождения я попросил у него помириться с матерью и хотя бы до конца года больше не ссориться. Отец молча отвернулся и опустил глаза. Я понимал, что просил невозможного.

В одиннадцатом году, на третьем году правления Равенства, когда официально отменили выборы, а партия провозгласилась вечной, умерла мама. Она не страдала от болезни, не умирала от рук бандитов, не попадала в катастрофы.

Однажды ночью, когда мы гостили на даче бабушки и дедушки, я вышел ночью попить водички. Войдя на кухню, я увидел, как мать сидела на табуретке в полной темноте, приставив к своему подбородку дедушкино ружьё. На одно мгновение мы встретились взглядами в последний раз. Прозвучал громкий оглушительный хлопок.

В доме началась суматоха. Я сидел в зале на полу возле дверного проёма, ведущего на кухню. Я был опустошён. Я не плакал, не паниковал, я не делал ничего. Я просто смотрел в одну точку на полу, ни о чём не думая. Мне было тяжело о чём-то думать. Плачущая бабушка обнимала меня, пытаясь успокоить, но на деле же успокаивала лишь себя, ибо я был спокоен. Смертельно спокоен. В тот момент в доме было лишь два спокойных человека: я да мама.

Как говорил врач, у меня было состояние шока. Отец спешно вызывал скорую, параллельно выслушивая гневную ругань и обвинения деда. Дедушка винил во всём отца, и даже спустя года он так и не заговорил с ним. Мы ещё виделись с дедушкой, ведь для него я ещё оставался роднёй, пока отец - нет.

В предсмертной записке мама писала, что сожалеет обо всём, что, будь всё иначе, она бы это не сделала, что ей очень жаль оставлять меня и папу, и что во всём виновата партия, папина работа и то неутешительное будущее, что она предвидит. По итогу она оказалась права. Я не виню её в трусости. Никто не выдержал дальнейшего. Никто.

Целую неделю после этого и порой по сей день мне снились глаза матери в тот последний миг. Её глаза были полны спокойного, отрешённого обречения, хоть и были полны слёз. Но в ту секунду, когда её палец давил на спусковой крючок, когда она повернула взгляд в мою сторону, её глаза вспыхнули острой, пронизывающей, отчаянной болью. Я запомнил этот взгляд навсегда.

С отцом мы стали разговаривать всё реже. Теперь после уроков я стал проводить всё время в компаниях друзей и знакомых, лишь под вечер возвращаясь домой.Мне хотелось забыться, отгородиться от неприятных воспоминаний.

По новостям в то время начали крутить всё больше тупых сериалов, развлекательных передач и патриотичных сводок с тех или иных рабочих полей. Перевыполнили десятилетку за два года - ура! Изобрели и пустили в производство новые виды автоматов, винтовок и бомб - ура! Отстроена новая атомная электростанция - ура! Возвращена смертная казнь - ура! Усилены меры наказания для педофилов, насильников и распространителей порнографии - ура!

Равенство уже переросло простое название политической партии, став идеологией, похоронившей под собой простую идею коммунизма, а через пару лет... стала и верой. Некоторым странам материка идея Равенства пришлась по душе, из-за чего многие страны стали союзниками и партнёрами, пока меньшинство поглотилось, расширив границы будущего Ивановска.

К моему двадцатилетию партия запретила различные общественные и молодёжные движения, что зародились как до, так и во время правления партии. Недовольство было естественной реакцией. Партия оставила лишь свои партийно-правильныедвижения в лице «Союза Равной молодёжи», «Заводской гвардии» и в «Отрядах Равенства».

«Заводская гвардия» занималась охраной правопорядка и отстаиванием интересов партии. В свободное от работы время. По факту это были простые люди рабочего класса с куда большим спектром возможностей и дозволенностей. «Отряды Равенства» же занимались культурным просвещением населения и облагораживанием парков, исторических и патриотично-важных мест. Набирали в "Отряды" обычно молодёжь в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. «Союз Равной молодёжи» состоял из детей до восемнадцати лет. Они были аналогом пионеров или отрядом Тимура. Помогали пенсионерам, читали стишки, пели песенки, ходили в походы, поднимали знамёна. Я не помню точно, в какой форме они ходили, но от современной классовой униформы они далеко не ушли.

Некоторые перешли из запрещённых движений в аналоги, кто-то нет. Некоторые нелегально продолжали свои движения, а кто-то ушёл в никуда. Я же был сам по себе. Ни одно движение мне не нравилось. Благо, принудительно меня никто никуда не гнал. Простая дворовая шпана, любящая посидеть вечерком с товарищами на лавочках, потягивая сигаретный дым и попивая пиво - мой удел. Пил я редко, даже за компанию или по поводу. Я пил мало, но вот курил как паровоз. Возможно, как раз из-за курения я начал постоянно кашлять...

Помню один день. Мы с друзьями ходили в поход. Полуголым, я сидел в обнимку с Лариской, своей старой подругой, у озерца. Она спала на моём плече, пока я пересматривал снимки птиц, сделанных на фотоаппарате. Водная прохлада витала в воздухе, освежая мою кожу. Пара друзей купалась в озере, пока остальные отдыхали в нескольких метрах от нас, жаря шашлыки и распивая портвейн. По радио передавали о присоединении ещё пары стран, а также об обострении конфликта с Чечнёй. Многие помнили ту жестокую, не имевшую смысла войну и не хотели разрушения того шаткого мира, за который заплатили тысячами жизней.

Я боялся новой войны, как и все остальные. Меня и моих друзей забрали бы срочниками, тем самым отправив на бойню. Но благо этого не случилось.

Я уже не помню, как давно и по какой причине завязался конфликт, но закончился он быстро. На следующий день по новостям передали о начале военного урегулирования конфликта. Ситуация казалась выдумкой или бредовым сном, но урегулирование не продлилось больше двух недель. Как странно... Столь неприступная и несгибаемая страна, что пережила две военные компании, что воевала столько лет, пала за две недели. Ответом на столь сложную загадку была тысяча сто семьдесят одна боеголовка, пара десятков диверсий и две атомные бомбы, сброшенные на Грозный и Урус-Мартан. Разгром принудил Чечню к капитуляции, переформированию и поглощению. По новостям передавали, что за все эти обстрелы и бомбёжку мирных жителей ответственны местные власти, ведь обстрел происходил с внутренней территории, а не с границ. А люди верили. Какой им смысл сомневаться в честности и правоте слов партии, ведь тут такое событие - победа над противниками Равенства, освобождение новой территории и людей от гнёта узурпаторов и ещё один день победы? А те, кто не верил, естественно, были недовольны, но противоестественно молчали. Наш народ был то ли ленивым, то ли трусливым, то ли любил терпеть. Не важно. Он молчал до последнего. До того момента, когда назад было уже не повернуть.

Я учился на журналистском факультете. Почему-то никакая другая профессия меня не привлекала, поэтому я решил пойти по стопам отца. Перспектива орнитолога отошла на второй план, став постоянным увлечением и в какой-то степени недостижимой мечтой.

Будущий Ивановск тем временем разросся на всю Евразию, вызвав недовольство и напряжение у стран востока, юга и запада. Угроза убер-государства, что не боится пускать в ход ядерное вооружение, если ей что-то не нравится, была неописуемо велика. Слава Первому, что напряжение не переросло в очередную войну, а так и оставалось ярым осуждением действий партии с внутренним насмехательством над их трудами и нашим уровнем жизни. Благо у нас уже давно процветала традиция высмеивать как здравомыслящих, так и заграничных политиков. Телевизор пестрил бреднями, благо хоть количество каналов поуменьшилось, оставив лишь купленные партией единицы. По ним начали нести откровенное враньё. Многие понимали, что нам лгут, но все молчали. Отец говорил не верить новостям, а только ему. Только в министерстве знают правду.

Я старался избегать телевизоров, отдавая предпочтение изучению тела Ларисы. Дошло до того, что наши родители нас помолвили. Это произошло так же внезапно, как и вскрытие факта наших отношений. Одним осенним вечером нас обнаружил её отец, не вовремя зайдя в её комнату. Никогда бы не подумал, что смогу выпрыгнуть из окна третьего этажа и выжить при этом. Трюк был явно хорошим. Мастерским, я бы сказал. Но уйти от ответственности мне это не помогло. Дядя Миша мало того, что был одноклассником отца, так и его лучшим другом. Вернувшись домой на следующий вечер, я обнаружил всю Ларискину семью с ней в придачу у меня дома. Тогда я трижды получил по шее: в первый раз - за покушение на дочь дяди Миши, во второй - за спаривание в тихушку, в третий - за утайку наших отношений. С навтыканием и наставлением наши отношения одобрили наши отцы, а её мать уже настаивала на свадьбе, готовясь к скорым внукам. Ничему из этого не суждено было произойти.

Новости пестрили заголовками об актах вандализма, совершённых некой группой неопознанных лиц. Это было первое упоминание сопротивления. Они ломали статуи Первого, срывали плакаты, рисовали граффити с карикатурами на министров и Первого с лицами свиней, сидящих за столом и поедающих младенцев. Призывали людей одуматься и свергнуть партию, устраивали митинги и шествия, писали на стенах: «Люди, одумайтесь! Партия использует вас как рабов, устраивает геноцид, ложно обвиняет людей, устраняет всех, кто ей не выгоден! Восстаньте, люди! Мы сильнее партии!». Протестующие были везде: в каждом городе, в каждом селе.

Партия же призывала людей не слушать протестующих, обвиняя их в попытках разрушения Равенства, что вот-вот должно было наступить. Призывала проигнорировать их бредни, а все невзгоды просто перетерпеть.

По их словам, через пару лет наступит будущее куда прекраснее, чем пророчил коммунизм. И на фоне своих слов,партия принялась к глобальным правкам. Свобода слова была запрещена. За митинги наказывали заключением от пяти лет до пожизненного. Осуждение решений партии, как и её членов, карается смертной казнью. Осквернение партийной атрибутики карается смертной казнью. Весь мелкий бизнес, что кое-как, но свободно существовал, был запрещён. Большинство брендов, продуктов и товаров исчезало с рынка, вызывая дефицит. Проживание за пределами городов было запрещено. Людей сгоняли из сёл и деревень, предоставляя жильё и работу. В случае отказа, людей расстреливали на месте, либо отправляли на исправительные рудники. Отменили пенсии, материнские выплаты и пособия по инвалидности. Дефицит породил высокие цены, а зарплаты снижались. Мелкие министерства поглощались и соединялись, образуя семь министерств. Повышали рабочий день, норму труда, отменяли выходные.

Пару лет назад все грезили о будущем, предвкушая технологический прогресс, летающие машины, счастливую жизнь без забот. Но, оглядываясь на реальность, я осознавал, что общество регрессирует, а обстановка вокруг становится похожа на девяностые.

Меня поражал факт безмерного терпения нашего народа: их загоняли, как скот, отнимали последнее, запрещали всё и вся, а они только просили добавки. Но даже у такого терпения есть свой конец. Им стал указ о перекрашивании флага государства в серые тона. Недовольных было много: каждый день происходили погромы, расстрелы и аресты происходили каждый час. Близилась революция, что так и не наступила. Закон о легализации продажи спиртных напитков детям от четырнадцати лет поубавил пыл народного негодования, но не остудил его. Недовольные всё ещё были, но теперь их число сократилось до сорока-сорока семи процентов.

Я отчётливо помню тот день, когда критическая масса недовольства перевалила через точку невозврата. Тем вечером я сидел у Ларисы в комнате на подоконнике. Выкуренная мной сигарета полетела вниз из окна, прямо под ноги протестующим. Лариса вечно была на нервах в дни протестов. Она боялась, что в квартиру может кто-то вломиться, что в окно могут кинуть камень или даже что похуже. Она сидела на кровати, обняв колени. Я гладил большими пальцами партийный значок, подаренный отцом. Я никогда раньше не задумывался над этим фактом, но партийный символ с изображением трёх Равных всегда был таким. Может, они всё знали заранее? Может, они всё спланировали?

В комнате царил полумрак. Лишь тускло-белый свет экрана компьютера освещал комнату. Её родители сидели на кухне, пили чай, разговаривали о своём. На улице толпились протестующие. Раздавались крики, вопли, свист, протестные лозунги, призывы. Казалось, что от рокота какофонии сотен голосов вот-вот повылетают стёкла. Я наблюдал за людьми, что как собаки, угрожающе гавкали и кидались на живое заграждение из солдат. Солдаты молча стояли, укрывшись стеной из щитов, и терпеливо выносили нападки протестующих и летящие в них камни. Из громкоговорителей раздался голос диктора.

«Товарищи! - Громко и точно раздался низкий мужской голос. -По указанию нашей великой партии, с этого дня комендантский час наступает на час раньше. Просьба всем законопослушным гражданам разойтись по домам или найти укрытие в зданиях. На исполнение даётся тридцать минут. В противном же случае, к вам будут приняты профилактические меры.

Повторяю: Всем законопослушным гражданам просьба в ближайшие тридцать минут укрыться дома или в любом возможном здании.»

Мы непонимающе переглянулись с Ларой. Она на носочках подлетела к окну. Выглянув в него вместе со мной, она увидела взъерошенных и взбешённых людей, собравшихся в кучу посреди улицы. Это была ужасающая картина: на фоне заваленных мусором пустых дорог, в свете тусклых фонарных ламп, горящих бочек, факелов и прожекторов, меж домами, полными зевак, меж рядами побитых фонарных столбов стояла толпа озверевших от эксплуататорства, вооружённых камнями и палками людей. Метрах в пятнадцати-двадцати плечом к плечу, стеной стояли солдаты, вооружённые дубинками и щитами. Тёмно-зелёные каски с такого же цвета забралами скрывали их лица, а бронежилеты - тела.

Медленно, не спеша, одна за одной, резиновые дубинки начали ударяться о металлические листы щитов, становясь всё быстрее и тяжелее. Раскатистые, подобные грому, звуки ударов вскоре захлестнули улицу. Была в этом громе какая-то ритмичность. Все били в один ритм, угрожая всему живому, что способно их услышать. Некоторые из протестующих поспешили убраться, остальные же продолжали стоять.

Не помню, сколько прошло минут, но вот солдаты медленно пошагали в сторону протестующих. В них сразу же полетели камни. Солдаты ускорили шаг, и тогда началась неразбериха. Солдаты начали избивать протестующих дубинками, кулаками и щитами. Кто-то кинул молотов в солдат. Послышался звук выстрела. Среагировав, солдаты открыли огонь по толпе. Началась настоящая бойня. Я прикрыл Ларе глаза ладонью и постарался увести в комнату к родителям. Она стала взвизгивать на каждый крик и выстрел.Стоило нам перешагнуть за порог комнаты, как нас встретил Дядя Миша и торопливо повёл на кухню. На кухне, судорожно и взволнованно вжимаясь в стенку, сидела мать Лары. Я не помню, что они тогда говорили. Было непонятно из-за общего гама. Помню только, что позвонил отец. Я достал из кармана белеющий телефон-кирпич.

- Саш, где ты сейчас? Ты не на улице? - Раздался из трубки взволнованный голос отца.

- Я у Ларки. Пап, со мной всё нормально.

- Саш, тебе придётся переночевать у них. Ни в коем случае не выходи из дома! Ни в коем случае. И им всем запрещай. Сидите до утра. Утром я позвоню и скажу, когда всё закончится, а пока сидите на месте. Твой партийный значок с тобой?

- Со мной, пап, но чт...

- Нацепи его. Кто будет спрашивать, показывай значок, говори, что ты мой сын, показывай паспорт.

- Пап, что происходит?

- Началась чистка, сынок. Выживут лишь лояльные.

- Что за чистка? Я не понимаю.

- Всё завтра, сын, всё завтра. Сейчас главное для всех нас - это оставаться дома, а остальное подождёт. Саша, сынок, присмотри за всеми. И я хочу, чтоб ты знал, я люблю тебя, сын.

- И я тебя люблю, пап.

Всю последующую ночь мы провели в темноте, пытаясь уснуть и отвлечься от происходящего на улицах. Я не мог уснуть до трёх часов. Выстрелы и крики отдалились от дома на сотни метров, но это не облегчало самочувствие. Все спали в одной комнате. Такое решение было принято из-за страха и выбитого стекла в Ларкиной комнате. Шальная пуля прилетела прямо в окно. Я сидел на кухне с Дядей Мишей, напряжённо покуривая, рассуждая о происходящем и дальнейшем. Утром в дверь постучали. В тот момент я выходил из сральника и по нелепой случайности оказался ближе всех к двери. Открыв дверь, я увидел на пороге двух угрюмых людей в форме.

- Добрый день, товарищ. Внеплановая проверка документов. Докуменьтики предъявите, пожалуйста. - Грубым низким голосом проговорил один из них. - И партийный значок, если имеется.

- Здрасьте... К чему это всё? - Неуверенно и с подозрением проговорил я.

- Повторяю - С капельной раздражения проворчал человек в униформе. - Внеплановая проверка документов и партийной атрибутики. В случае отказа предоставлять документы мы будем вынуждены предпринять меры.

- Ладно уж, держите. - С нескрываемой тревожностью и непониманием сказал я, протягивая паспорт и оголяя значок, закреплённый на внутренней стороне куртки.

- Козерогов Александр Максимович значит... угу... а тут у нас...

На этих словах условный уполномоченный умолк, впав в лёгкое недоумение. Повернувшись к напарнику, они начали что-то тихо обсуждать, посматривая то на меня, то на мой паспорт.

- Приносим извинения, товарищ. Мы не знали, что вы из наших. В квартире ещё кто-то есть?

- Они со мной. - Медленно и неуверенно проговорил я.

Уже даже не помню, зачем тогда я так сказал. Может, из-за странного чувства важности и неизвестности, что охватили меня. Не каждому же паспорту им удивляться. Да и из каких-таких "Наших" я был? Только позже я выяснил, что "Наши" - это верные члены партии, а меня к ним причислили из-за отца, что к тому времени поднялся до главного редактора отдела пропаганды. Проверяющие переглянулись меж собой.

- Ладно, товарищ. Всего доброго. - Сказал один из них, передавая мой паспорт.

- Хорошего дня. - Сказал второй.

Я проводил взглядом спины поднимающихся на следующий этаж сотрудников и закрыл дверь. Я предупредил семью Лары о людях, проверяющих паспорта, и рассказал о том, что сейчас произошло. Я попросил их позвонить мне или отцу, в случае, если они опять появятся. Напоследок, поцеловав Лару в щёку, я отправился на улицу.

Во дворе предо мной предстала отвратительная, ужасная картина: девять мёртвых тел, развалившихся тут и там. Один труп лежал на ступенях подъезда, два - на детской площадке, три - на дороге, один переваливался через лавочку, один - в цветочной клумбе и один опёрся спиной на торцевую стену дома на выезде со двора.

От одного только вида мёртвых тел меня охватил озноб, покалывание в пальцах и сильнейшая тошнота. Я сложился вдвое, схватив одной рукой за живот, а второй прикрыв рот. Едва я успел добежать до мусорной урны, как меня вырвало. Рвало меня долго, умеренно. С каждой секундой всё сильнее и сильнее рвало меня остатками пищи. Казалось, что я блюю за всех, кто выйдет сегодня на улицы. Мой желудок уже опустел, но рвотные спазмы всё продолжались, силясь выплюнуть мои органы.

Я кое-как оклемался, хоть меня и продолжали донимать слабость и давление в голове. На губах остался кислый привкус желудочного сока. Дыхание спёрло. Вонь изо рта была невыносимая. Сглотнув слюну с кусочками колбасы и макарониной, я приподнялся, придерживая себя за живот. Окружение лучше не стало, но мой организм уже попривык. Лужи бордовой крови, присыпанной пылью, разливались под телами ушедших. Окроплённые пятнами запёкшейся крови цветы, посаженные в автомобильных шинах. Остекленелые глаза мертвецов, устремившие взгляд куда-то в пустоту. Насекомые, ползающие по остывшим тушам. Я смотрел на всё отчуждённым, измученным взглядом. Пошатываясь, я поплёлся домой, пытаясь не смотреть по сторонам. Тогда ещё никто не знал, но это был первый день того самого Равенства, что царит сейчас.

На фоне событий того вечера расплодились полчища диких собак, сбежавшихся на запах мертвечины. Начались бойни и восстания, переросшие в полноценную гражданскую войну. Именно тогда впервые и зазвучали такие слова, как "Равный" и "Индивидуал". Мы поделились на Индивидуалов-ополченцев, ведомых «Надеждой», олигархией и буржуазийскими идеями западных стран, и на Равных - солдат, добровольцев и тружеников тыла, отстаивающих идеи Равенства и интересы партии. За эти полтора года войны силами партии была расстреляна, взорвана, закопана, сожжена, распылена, измучена и перевоспитана добрая половина Ивановска.

В те годы я работал протоколистом в шестьсот восемьдесят первом воспитательно-регуляторном концентрационном лагере. Мне приходилось присутствовать на допросах и казнях, вносить в протокол каждый затраченный патрон, каждый миллилитр бензина, каждое выбитое в разгаре пыток слово.

Гуманизм – слово, стёртое из лексикона ещё до войны. Оно бесполезное, не имеющее смысла, неэффективное. Гуманистов и философов больше нет. Рассуждать о жизни мог не каждый. Не то, что садисты и садизм. Садизм был намного эффективнее, полезнее, поощряемей, выгодней и распространённей. Ни на одной войне не выбивали информацию из пленных, путём спаивания чаем и раскуриванием сигарами. Ещё одним плюсом садизма была маниакальность, глупость, слепость. Садист, словно тринадцатилетний подросток-наркоман, страдающий аутизмом, готовый слепо следовать за указаниями дилера и быть послушной собачкой, лишь бы давали очередную дозу. Именно из-за доступности и численности "болевых наркоманов" в рядах армии, пытки и стали основным вектором добычи информации.

Мне запомнились лишь три дня из пятисот сорока восьми дней войны. Мой организм постарался уберечь меня от стресса пережитого, стерев многие детали тех времён из моей памяти, но некоторые из них отпечатались во мне навсегда. Я начал бояться пролетающих над головой самолётов и вертолётов. Каждый раз меня охватывала раздирающая паника. Хотелось зарыться как можно глубже под землю. От громких хлопков меня всего передёргивало, а нутро выворачивалось наизнанку.

Я помню тот день, когда я заработал свою седину. В то время шёл третий месяц войны. Это было холодное зимнее утро. До моего прикрепления к концлагерю я служил в тысяча девятьсот седьмом выездном расстрельном отряде. Я записывал имена и фамилии государственных изменников, приговорённых к немедленному расстрелу на месте.

В то утро наш отряд попал под обстрел мятежников. Один боец, совсем ещё молодой, ни разу не стрелявший, а лишь наблюдавший за расстрелами, с нескрываемым отвращением вышел на заваленный обломками домов и сгоревшими автомобилями перекрёсток, переговариваясь с командиром отряда на тему фактора виновности, как в одну секунду его череп лопнул, словно капитошка, забрызгав всё вокруг своей кровью и ошмётками мозгов. От неожиданности весь отряд упал ничком. Обстрел шёл со здания бывшего универмага: снайпер на четвёртом этаже, три бойца на втором и ещё четверо на первом.

Перебежками мы укрывались то за одними обломками, то за другими, занимая наиболее выгодное положение. Я не был солдатом, да и оружия у меня не было. Лишь справочник с инструкциями, планшет, пара карандашей и рулон бумаги. Поэтому я старался держаться вдали от бойни, но и поближе к остальным.

В очередной перебежке пули свистели в метре от меня, оставляя за мной шлейф из пулевых отверстий в асфальте. Забежав за укрытие, я прижался спиной к обломку внешней стены. Мгновение передышки и... свист. Близкий, колкий, давящий на нервы. Моя ушанка упала в двух метрах от меня. Я согнулся, прикрыл уши руками, поджал к себе ноги. Звуки ответной пальбы затмевало тяжёлое нервное биение сердца в аккомпанемент тяжёлому, сбившемуся дыханию.

В пылу боя я даже и не заметил, как погибло ещё двое солдат из нашего отряда, как две осколочные гранаты и девять автоматных магазинов спасли нам жизни, оставив нас посреди перекрёстка подсчитывать потери и оправляться от неожиданности. Обратно мы добирались изрядно потрёпанными и поникшими. Три трупа и шесть раненных - такова цена одного выездного расстрела. Всех, кого не задело физически, задело морально: кто-то из отряда начал ссаться по ночам, кто-то по несколько часов смотреть в стену, а кто-то панически боялся притрагиваться к оружию. Один лишь я скрывал свои травмы. И, как вскоре оказалось, не зря. При осмотре в лазарете молодая пухлая медсестра подметила моё везенье. А через две с половиной недели сослуживец заметил появление седины на моём затылке.

По телевизорам в то время круглосуточно показывали признания кающихся военнопленных. Капитаны дивизий, генералы, агитаторы, олигархи - любые хоть сколь либо важные верхушки сопротивления.

«Я - Померчук Анатолий Викторович. Я каюсь перед партией и народом нашего прекрасного государства, признавая себя виновным во множестве преступлений. Я неоднократно совершал половые акты с представителями моего пола, ел собачьи фекалии, насиловал малолетних девочек и кошек, нападал на соседей, подсматривал в туалетах, лентяйничал, убивал десятки солдат и мирных жителей, ежедневно пил урину, презирал гигиену, оскорблял партию, красил волосы, восхищался западным образом жизни и никогда не любил водку, выливая каждый раз, когда мне её наливали. От всей своей прогнившей души, я умоляю партию осудить меня и приговорить к самой жестокой мере наказания.»

Кающийся выглядел, как пациент психиатрической клиники: избитый, измученный, с фингалами под глазами, недостатком зубов, плешью, сломанным носом. Большинство верило откровенному вранью партии и не замечало подвоха. Мало ли где он мог получить все эти травмы. И только имевшее ум меньшинство знало, что это обман. Новый день, новый кающийся. Один текст.

«Я - Матронова Анастасия Олеговна...»

«...Виктор Сергеевич...»

« ... Я каюсь...»

«... Признаю себя виновным во множестве преступлений...»

«...Половые акты...»

«...Красил волосы...»

«...От всей своей прогнившей души...»

«...Приговорить к самой жестокой мере наказания...»

После публичного признания обычно шли казни. Много казней. Все без исключения кающиеся подлежали расстрелу на камеру. На смену признаниям показывали мотивационно-призывные ролики. Под звуки фанфар и хвалебные речи, облизывающие воинское ремесло, защиту родины, семьи и партии, маршировали ряды солдат, одетых в зелёные каски с забралами, камуфляжной форме, бежевых бронежилетах, об которые то и дело ударяются свисающие на лямках автоматы, которым не нашлось места в занятых щитами и дубинками руках. На фоне марша красовался новый серый флаг с сияющим на нём символом партии. Даже в отсутствии красочности он казался красивым, строгим, эстетичным. Гражданских в те времена зомбировали различными развлекательными передачами, отвлекая от происходящего за окном.

Второй тяжёлый день войны, изъятый из чертогов моей затуманенной памяти, всплыл наружу. Был летний день. Я подсчитывал и подвергал учёту партию поступившего груза. Две тонны ящиков с патронами калибра 7,62 мм. Двадцать два ящика с автоматами. Триста килограммов сухпая. Три больших ящика с медикаментами. Я стоял на третьей ступеньке вокзального крыльца. За моей спиной стояло разбомбленное, но ещё рабочее небольшое здание вокзала. Мы разгружали недельную поставку снабжения, прибывшего на поезде.

Я стоял в тёмно-зелёных мешковатых штанах и белой, промокшей от пота майке, прилипшей к моему телу. Запах пота разбавлял пахучий дым сигарет. Вакуум из рычания грузовых машин, пыхтения и матов солдат, грузящих ящики, прерывал тихий, слышимый только мне, поспешный треск тлеющей сигареты. Вспомнив классическую песню о группе крови, я стоял, слегка пританцовывая, погружённый в подсчёт и нашёптывание строчек из песни. Из-за какофонии звуков и увлечённости работой, я кое-как уловил нарастающий жужжащий звук приближающегося самолёта. Один боец окликнул остальных об приближении самолёта, но было уже поздно. Проклятые Индивидуалы скинули на нас бомбу, но неудачно.

Бомба упала далеко от машин и поезда, задев лишь четверть груза и несколько бойцов, включая меня. Ударной волной меня снесло со ступеней, откинув на метра полтора-два. Меня кувыркнуло три раза, ударив в конце лбом о землю. Кое-как поднявшись на колени, я жадно вонзал пальцы в рыхлую землю, набирая мелкие горсти и осыпая голову. Голова кружилась, земля уходила из-под ног, в ушах стоял оглушительный звон. Каким-то чудом меня не задело осколками, оставив лишь лёгкую шишку. Мне вновь повезло, и я вновь ни о чём не сообщил медсестре. Сослуживцы говорили, что я в рубашке родился. Возможно, отчасти они и были правы. Остальным повезло куда меньше: одного разорвало на месте, троим изрешетило спину осколками, двоих ранило, а сержанту оторвало ноги. Спустя неделю сержант повесился на портянках, не желая мириться с судьбой калеки. Как выяснилось, самолёт подбили спустя минут двадцать в сорока двух километрах от нас.

На последующем осмотре у всё той же пухлой медсестры, она, как и я, как и сослуживцы, вновь подметила факт моего везения. И на правах главного везунчика я пригласил её вечерком на маленькое свидание. Конечно, если бы не долгое отсутствие женщин в моей жизни, я, скорее всего, никуда бы её не приглашал, но в тот момент она показалась мне по-ангельски привлекательной. Итог мне не особо понравился. Бывало и лучше.

Воспоминания о третьем дне перекрыли остатки от прошлого. Два месяца до конца войны. Меня уже четыре месяца как перевели работать в концлагерь. Первые месяцы работы выворачивали меня наизнанку. Мне было невероятно трудно держать себя в руках от всех тех ужасов, что происходили на моих глазах. Ночи бессонницы, холодный пот по утру, отсутствие аппетита. Палачей так сильно не мучает совесть, как наблюдателей. Сам факт бессилия терзал душу сильнее, чем стая голодных волков тушу раненного оленя.

Я помню тёплое утро весны. Я сидел на лавочке у КПП и пил крепкий чай из жестяной кружки. Наш концлагерь располагался на территории бывшего лицея и граничащего с ним спорткомплекса "Белый Мишка". Мне уже и не вспомнить, по каким причинам концлагерь располагался в рамках города. Возможно, из-за удобного позиционирования или из-за близкого расположения к потенциальным Индивидуалам. Не помню. Лагерь располагался на северо-востоке. На юге и юго-востоке всё ещё шли бои.

Я сидел и ожидал, пока мой сменщик сдаст ночную смену. Вместе со мной в дневной смене работало ещё пятеро человек. Они, как и я, ожидали сменщиков, прогуливаясь по двору. Помимо сторожей и протоколистов во дворе стояли и призывники, прибывшие для оказания содействия по утилизации мёртвых тел. Пока одни слушали вводныйинструктаж, другие разгружали ящики с объедками для заключённых.

На мёртвой голой берёзе сидели сороки, заливаясь своим кривым искажённым смехом. Они насмехались над нами, сидя на самой верхушке, чувствуя себя на высоте в безопасности, и ждали, пока повар выльет остатки вчерашнего супа в канаву.

Один призывник начал спорить с сержантом, вызвав ожидаемую реакцию.

- И-ДИ-ООТ!! НЕ СМЕТЬ ОБСУЖДАТЬ ПРИКАЗЫ НАЧАЛЬСТВА!Скажу прыгать - будешь прыгать, скажу драться - будешь драться, скажу умереть во славу партии – умрёшь! Воскреснешь и умрёшь снова! Я ясно излагаю, щенок?

Сержант у нас был человек суровый. Старой закалки. Поговаривали, что он брата родного в местных подвалах стравил, из-за различия политических взглядов.

Бедный юнец за свою дерзость был приговорён к тридцати кругам вокруг лагеря и ночному дежурству. Бедолага.

К моей руке ластилась немецкая овчарка, проживающая в будке на КПП. Поразительно, что такая суровая и жестокая собака, прогрызающая конечности беглецов до костей, сидела и облизывала мои пальцы, изредка поскуливая в ожидании завтрака.

Пыльный школьный коридор, раскрашенный в бледно-зелёный и белый цвета, с облезлой от упадка краской, оголяющей цементные стены. Бледно-бордовые лавочки, расположенные под окнами, выходящими во двор. Сидящие на лавочках люди. Худые, бледные, покрытые синяками и ссадинами, одетые в рваные тряпки, что раньше были одеждой. Кто-то сидит в одних лишь трусах. У шести-восьми человек перемотаны бинтами головы. Глаза у всех мутные, отречённые, засевшие глубоко в фиолетовых пухлых мешках от синяков. Бедняги сидели тихо, прижавшись друг к другу. Кто-то тихо посвистывал сломанным носом, кто-то бормотал себе под нос, а кто-то нервно телеграфировал скрюченным пальцем по бедру. К несчастью, они не были пациентами психиатрической клиники, хоть и выглядели словно лоботомиты. Они - агитационные пропагандисты, приговорённые к электро-перевоспитанию на электрическом стуле.

В реестр электро-перевоспитания входят: водные процедуры в виде обливания ведром холодной воды каждые четыре часа, минимум калорий, физические нагрузки, промежуточный сон в три, а если повезёт, то и четыре часа, избиение кулаками раз в полтора-два часа и электротерапия в 450-660 вольт раз в сутки от пяти секунд до одной минуты. В качестве исправительной профилактики также использовались беседы с психологом-агитатором и демонстрация патриотически-призывных видеороликов. Все пять кабинетов на первом этаже левого крыла были отданы под кабинеты электро-перевоспитания и перевоспитания лгунов-агитационщиков в частности.

«Пусти ток - очисти разум - спаси Родину».

Я проходил через весь этот тихий ужас к лестнице в конце коридора. Ближайшая ко мне дверь отворилась, с хлопком ударившись о стену. Крепкий широкоплечий воспитатель выставил за дверь пациента, держа за загривок, и лёгким жестом швырнул его в стенку меж окон. Пациент с хлопком и хрустом ударился головой о стену, упал и больше не двигался. Никто не среагировал. Вокруг стояла напряжённая безмятежность. Один только я шарахнулся и сделал шаг назад. Воспитатель прошёлся до следующего пациента, взял его под руку, кивнул мне в качестве приветствия и повёл на перевоспитание нового пациента. Я надеялся, что он перевоспитается быстрее, чем умрёт. Если бы я своими глазами не видел сломленных, но перевоспитавшихся агитационщиков, то я бы подумал, что из этого кабинета только два выхода: в дурдом и на кладбище.

Третий этаж. Крыло интенсивных допросов. Рядом находилось крыло радикального перевоспитания и крыло принудительного покаяния. С отдышкой, но я поднялся по лестнице, остановившись перевести дыхание. Из окна открывался вид на гимназийский двор, спортивный корт, бассейн, пять заваленных братских могил и пятиметровую траншею, глубиной в метр девяносто два - девяносто три сантиметра. Фонарные столбы, украшенные флагами государства, самовольные флаги, нарисованные на простыне и изображающие то палочных человечков, то матерные слова. Воспитательные плакаты, развешанные повсюду, навес со скрывшимися под ним мусорными баками. Во дворе четверо Равных вели подсчёт разложенных в чёрных мусорных мешках тел. Шесть десятков мешков. Судя по размерам, можно предположить, что в них лежали очень худые тела, приблизительно в сорок шесть килограммов весом. Итого транспортировке подлежало приблизительно две тысячи семьсот шестьдесят килограммов мяса и костей. Обычно тела перевозят с перераспределёнными заключёнными, для экономии времени и средств. Но эту партию, похоже, будут вывозить на отдельной машине.

Дверь в кабинет №319 была приоткрыта. Из-за неё доносились приглушённые звуки шлепков, всхлипываний и чьё-то невнятное бормотание.

С лёгкой отдышкой я зашёл в кабинет. Бывший учебный класс был невероятно пуст и сер. Массивное деревянное кресло, прибитое к полу посреди комнаты. На нём проводились интенсивные меры допроса. Крайне неудобная вещь. Оно чем-то напоминало гинекологическое кресло: такие же ложе для ног, ремни на подлокотниках и спинке, короткая вырезанная полоса под областью паха. В этот паз входило лезвие бензопилы во время процесса радикального допроса. Гениталии для людей дороже сокровищ, так что не удивительно, что за их целостность они готовы продать и родину, и мать.

Дырявый, грязный и пыльный линолеум украшали пятна тёмно-бордовой запёкшейся крови, частично стёртые и размазанные следами множества подошв. Дряхлый табурет с мирно ждущей своего часа бензопилой на ней. Две школьные парты, стоящие у доски. Три школьных стула, стоявшие у парт. Два больших металлических шкафа у дальней стены, две медицинских тележки с допросными и покорно-мотивирующими инструментами: иглами, пинцетами, скальпелями, крючками, зажимами для век, проводами, молотком, плоскогубцами, парой деревяшек, двумя обычными и одним шипованным кастетами, мотком верёвки, леской, парой перчаток, бутылкой водки, флакон глазных капель с составом из серной кислоты, пачкой перца и пачкой соли. Под окном стоял деревянный военный ящик, ведро для умывания и ведро с холодной водой.

У кресла, стоя на посиневших коленях и тихо всхлипывая, принимал удары пленный со связанными руками, в одних трусах и с мешком на голове. В жалкой попытке избежать очередного удара по голове, он выставил свои хлипкие крючковатые ручки над собой. Мнимая защита пала. Очередной удар прилетел ему в район лица.

Профилакторно-предварительные физические воздействия по отношению к пленному-будущему перевоспитаннику проводил воспитатель Андрей Махро. Бывший Поляк, гора мышц. Суровый, но справедливый отец, весельчак, преданный патриот, отличный служащий и просто хороший человек. Если, конечно, не брать в расчёт то, что он делал на работе.

На стульях у парт сидели два патологоанатома и играли в карты, попутно обсуждая быт вне работы. Двоих худых, дотошно пунктуальных, вечно шмыгающих носом врачей-недоучек, от зеркальной схожести различали лишь лица и цвет волос. Святослав, сидевший слева, был блондином с короткими кудрями, детским лицом и мелким носом. Антон - брюнет, с вечно надменным выражением лица и деформированным правым ухом.

Рядом со входом стоял Борис Владимирович, прикреплённый к этому кабинету психолог-воспитатель. Добрейшей души, без пяти минут старичок со слегка поседевшими гусарскими усами, мелкой бородкой, лужайкой на голове, морщинистым лицом и вечно добрыми усталыми глазами. Тихо и неспешно он записывал что-то, то и дело прерываясь на подсчёт чего-то в мыслях. У его ног лежало переносное устройство для пуска тока, размерами не превышающее ящик с инструментами.

Я поздоровался со всеми и сглотнул комок плотных пресных слюней. Они поздоровались в ответ, и мы неспешно приступили к началу допроса. Поставив на парту диктофон, я достал планшет и сел рядом со Святославом. Согласно закону о допросах, я должен записывать всё как письменно, так и на диктофон, попутно записывая собственные размышления и поведение остальных участников допроса для выявления скрытого Индивидуализма.Сострадание к пленным – всё равно что Индивидуализм.

Святослав достал нам с ним по сигаретке, поджёг и с еле слышным матом отдал ставку Антону. Андрей усадил пленного в кресло, и вместе с Борисом Владимировичем они покрепче закрепили его в нём. Индивидуал сопротивлялся, брыкался, пытался высвободиться и заслуженно отхватил ещё три крепких удара в область почки. Бедному Борису Владимировичу даже досталось по щеке от вырвавшейся руки Индивидуала.

Закрепив его окончательно, Андрей стянул с его головы мешок, оголив всему миру ту мерзость, что когда-то была головой. Первой ассоциацией с увиденным была мёртвая, неделю как сгнившая, облезлая кошка, валяющаяся в какой-нибудь канаве под плёнкой из тины и рваных мусорных пакетов. Опухшее от побоев лицо, потерявшее свою изначальную форму, опухшая челюсть и щёки, отёкшие глаза, морщины, рваные опухшие уши, редкие клочки тонких, еле заметных бесцветных волос.

Я нажал красную кнопку диктофона и начал запись, дав отмашку остальным. Откашлявшись, Андрей поправил форму и выровнялся.

- Говорит и проводит допрос Андрей Махро, Воспитатель шестьсот восемьдесят первого воспитательно-регуляторного концентрационного центра. - Проговорил он со всей серьёзностью уже давно заученный текст. - Также со мной при процедуре допроса присутствуют: Святослав Бряцев и Фанаренко Антон - травматологи-патологоанатомы, прикреплённые для оказания первой помощи и фиксации времени смерти. Таринцев Борис Владимирович - психолог-воспитатель. И Козерогов Александр - протоколист. Контрольное время: 9:14.

Допрашивается: Некий Ян Дмитриевич. Некий - это фамилия... так, для ясности протокола. Ян подозревается в оказании содействия силам Индивидуализма, предательстве партии и родины, краже трёх сотен матрёшек с продовольственного склада тысяча сто двадцать первого центра передержки и распределения беженцев и перевоспитанных, а также в раскрытии местоположения секретных баз.

Итак, приступим к допросу. - Безэмоционально сказал он и нанёс очередной удар в грудь пленника. - Ян Дмитриевич, давайте по-хорошему. Мы ведь не хотим вам зла. Просто скажите нам, куда вы дели матрёшек?

- К-к-каких ещё ма-ма-матрёшек? Я н-н-не п-понимаю в-в-вас.

- Прошу, постарайтесь вспомнить. Вам же не нужны проблемы?

- П-п-пожалуйста, отпустите ме-ме-меня...я ничего не делал, эт-эт-это ошибка. - Через слёзы и рыдания промямлил пленный. Его слёзы и сопли стекали по искажённому страхом и отчаянием лицу, перемешиваясь в мерзкую кашицу.

- Ошибка? Вы считаете, что партия может ошибаться? Или считаете, что партия - ошибка? Вы же понимаете, что это бред, клевета и предательство? Партия не может ошибаться. Её слова - чистая правда.

- Я ни-ни-ничего не к-к-крал. Эт-эт-это всё ложь. Я ни-ни-никогда н-н-не брал ма-ма-трёшек. Я во-о-обще из другого центра.

- Значит не хотите по-хорошему, да? Хорошо. Мы найдём способ сделать вас чуть сговорчивее.

Допрос длился три часа сорок минут. За это время нам удалось выяснить, что он повинен во всех обвинениях и действительно кается в них. Правда ли это на самом деле, нам уже не суждено было узнать - его уволокли на перевоспитание.

Процесс допроса шёл туго, и для стимуляции большей покорности было принято решение на эксплуатацию допросных инструментов и техник: избиение палкой, засовывание под ногти игл, пуск лёгкого, безболезненного для нас тока по иглам, вырывание ногтей стопы, дробление мизинцев, ампутация фаланг безымянных пальцев, нанесение поверхностных неглубоких режущих ранений с последующей обработкой крупицами соли. В перерывах прибегали к водным процедурам в виде задерживания дыхания под водой с последующим обливанием. В попытке выяснения местоположения украденных матрёшек в ход пошла даже мирно отдыхающая бензопила.

В результате в резервные донорские хранилища мы получили: три почти целых зуба, парочку граммов кожи, мышц и кальциевой крошки, полученных с мизинцев и фаланг, восемь ногтей со стоп и одного почти целого, признавшего свою неправоту покорного будущего перевоспитанника. Бойцам на фронте явно куда больше нужны мышцы и кожа, чем перевоспитанному патриоту.

Как сказал мне однажды наш главный воспитатель: «Мучения открывают замки человеческой покорности и воли, развязывают язык и делают человека более склонным к диалогу. Страдания перевоспитывают людей, закаляют их, переформировывают их на эмоциональном и интеллектуальном уровнях, перестраивают модель поведения и сдвигают некогда непокорные ледники характера. Лечат от всех болезней души и психики. Молодят. Убивают в восприятии малейшие сигналы телесных болезней. Их комбинация - это нечто идеальное, уникальное, совершенное. Процесс перевоспитания - это очищение от грязных, беззаконных, еретических мыслей, лечение от непристойного, недопустимого поведения, обнуление до заводских настроек и создание новых на основе старых, умерших, стёртых, еретически грязных, но слегка подправленных основах жизни, мировоззрения и любви. Мы создаём из них идеальное общество. Покорное, чистое, правильное. В них нет изъянов, нет жалких, чуждых нам сожалений, чувств и эмоций. Предательство, саботажи, осквернение идеалов Равенства и партийных личностей, содействие и покрывательство Индивидуалов, все грехи прошлого просто невозможны. Они более не смогут пойти против нас. Перевоспитанные должны сказать нам "Спасибо", "Большое спасибо". Это меньшее, что они могут сделать в знак признательности нам, партии и процедуре перевоспитания.»

Он говорил это так спокойно и непринуждённо, будто так и должно быть. Будто это естественно. Хоть товарищ Павлов и был неоспоримым гением перевоспитания, но его слова, его интонация, его трактовка... Гениальность и безумность всегда ходили рука об руку, но в нём... в нём не было границ. Гениальность перемешалась с безумством, слившись в новую, необузданную, неизученную, устрашающую субстанцию, что бурлила в его партийно-правильном уме.

Полевая оперативная группа экстренного реагирования, расстрелов и бессмысленных физических насилий, кратко П.О.Г.Э.Р.Р.Б.Н. или " Погребальники" выехали на другой конец города, в раскрытое в процессе допроса место в поисках подлых Индивидуалов, укравших матрёшек и готовящих нападение на секретные базы, которые, как позже оказалось, находились вообще в других местах.

Я стоял на рыхлой земле, усыпанной опавшей листвой и перерубленными кореньями. Червь прогрызал комья земли, выползая на лучи жаркого солнца рядом с подошвой моего кирзового сапога. Два часа дня. Время устранения неисправимых.

Я подсчитывал и сверял людей из расстрельного списка, чиркая галочками в оконца рядом с именами. Четыре женщины и шесть мужчин разных размеров, наций и возрастов. Один четырнадцатилетний мальчик-подросток, одна шестилетняя девочка и один младенец неизвестного пола, рыдающий на руках у матери. Они боялись. Все боялись. Пинками их заталкивали в траншею.

Рядом со мной стоял младший сержант, командующий расстрельной командой, и покуривал сигару. Широкая струя дыма разбивалась надвое о моё предплечье. Он пялился в мой планшет, отвлекая и раздражая меня. Шесть солдат стояли шеренгой, перешёптываясь о своём. Я заполнил и сверил список - тринадцать имён вычеркнуты из истории. Младший сержант докурил, рявкнул на солдат, выровняв их по струнке, и приказал прицелиться.

Паника и последние попытки спастись от расстрела были пресечены подошвами ботинок и парой грамм свинца в голени и бёдра. Младший сержант высокомерно обвёл взглядом сжавшуюся от страха толпу, резким движением выровнялся и рявкнул команду своим низким басистым голосом:

«Залп! - Две с половиной секунд передышки - Залп! Залп! Залп! Залп!» Семь залпов. Сорок девять выстрелов. Тринадцать разорванных до состояния кровавой каши тел. Триста девятнадцать граммов свинца в телах и четыреста семьдесят два, и четыре грамма на земле. Сорок восемь гильз от "калаша" и одна от нагана младшего сержанта. Подросток оказался на удивление живучим, и младший сержант сам вызвался его добить. Мой желудок опустел после первых отстреленных пуль, вгрызшихся в тела казнённых. Крики были не долгими. Они заглохли на фоне рокота выстрелов.

Эту кучу тел засыплют позже, как только скопится достаточно казнённых. Раньше тела расстрелянных относили в импровизированный крематорий и сжигали или же замачивали в бочках с кислотой, но в целях экономии силы времени и средств, было принято решение сгонять неисправимых в ямы с трупами, а потом просто засыпать землёй.

Помимо перевоспитания и проведения допросов, в лагере проводилось и перераспределение новоприбывших пленных. Мужчин и женщин, стариков и старух - всех совершеннолетних подвергали процедуре перевоспитания. Беременные подлежали определению в отдел министерства Здоровья. Дети и подростки отправлялись в детские радикально-воспитательные учреждения закрытого типа и подвергались суровой воспитательной методике, местами даже более жёсткой, чем наше нынешнее воспитание.

Неисправимые же - это люди, невосприимчивые к методам воспитания, со стойкими Индивидуалистическими идеалами в голове и таким же стойким телом. Те, на кого зря тратится сила, время и ресурсы, или же те, кто так или иначе не уместился в список на перераспределение. К неисправимым приписывались и дети, и беременные. Для нас это было не важно.

Мы издевались над ними, травили и загоняли, убивали и зверствовали. «Это не военное преступление, если партия поощряет это!» - как-то раз так выразился наш громогласный сержант. И ведь с ним нельзя поспорить. Мы вешали Индивидуалов и неисправимых, сжигали их заживо, травили газом, расстреливали, закапывали живьём, топили, окунали в кислотные ванны, скармливали псам, резали, давили, морили голодом, варили, казнили на электрическом стуле, сверлили, приколачивали к столбам. Было шесть-семь случаев, когда квартет из Индивидуалов прибивали ступнями к двум балкам и заставляли пробежать так вокруг здания. Таких издевательски называли "Лыжниками". Если бы мы проиграли в войне, то нас бы провели через девять кругов ада, лишь бы мы хоть на крупицу испытали на себе все те муки, что сами и причиняли другим.

Вечером я сидел в столовой и ожидал сменщика. По телевизору показывали отрывки работ военных репортёров. Короткие, заснятые на полях сражений ролики, мотивирующие и демонстрирующие силу и могущество нашей Равной армии. По сигналу свистка рота солдат выбегала из окопа под плотный подавляющий огонь. Благодаря великому монтажу министерства Истины, ни один из солдат не погиб от встречных выстрелов, местами даже проходящих сквозь них. Никто не замечал подвоха. Все думали, что так и должно быть, что мы непобедимы, что если пуля проходит сквозь человека, не навредив ему, то так и должно быть. Замечал только я. Только я подозревал, что что-то не так. Я чувствовал себя избранным. Пророком. Человеком, что видит куда больше остальных. И это меня пугало.

Война закончилась так же внезапно, как и началась. Я завтракал в столовой, когда по новостям передавали о победе. Пара сотен ракет разбомбила остатки сил Индивидуалов, положив конец войне.

Радость - явно не то слово, каким можно описать нашу реакцию. Счастье, эйфория, облегчение - это мы и испытывали. Но мы не радовались миллионам смертей или полному уничтожению врага. Нет, конечно нет. Мы радовались самому факту окончания войны, радовались концу кровопролития, радовались концу бессмысленной жестокости, пыток и зверств.

Но чувство радости быстро сменилось чувством обречённости. Из-под обломков руин бывших домов, из-под гор радиоактивной пыли, из подвалов и бомбоубежищ, воспитательных и передерживающих лагерей, измученные, обездоленные, отчаявшиеся, но с лёгким чувством надежды, люди выползли на поверхность. На поверхность, полную солнечного света, без падающих с неба бомб и пролетающих самолётов. На партийно-правильную поверхность...

Я помню обращение Первого к народу спустя всего месяц после войны. Был очередной трудный вечер восстановления государства. Обращение Первого началось внезапно. После очередного выпуска новостей.

«Товарищи, я считаю, настало время нам поговорить. - Слегка удручённо и устало проговорил Первый. Он склонился над полукруглым столом, сложив руки в замок. Его лицо источало серьёзность, напряжение и устрашение. - Я хочу поговорить с вами обо всём случившимся.

Мы дали вам образование. Лучшее образование в мире! Лучшее и доступное, для всех и сразу. Вы помните, что было раньше? Помните? Помните, насколько трудно было раньше получить высшее образование? Сколько бюрократов приходилось обходить? Сколько взяток приходилось давать, лишь бы только поступить? Помните, сколько было неучей? Мы убрали вступительные баллы, подняли заработные платы учителям, дали людям не шанс, не возможность, а право спокойно выучиться на желаемую профессию!

Мы дали вам жильё, работу, средства к существованию! А что же вы? Как вы отплатили нам? Как вы отплатили своей семье, друзьям, знакомым? Вы были недовольны. Вы кричали, просили больше! Ещё и ещё! Больше денег, меньше работы, больше анархии, больше "свободы", больше привилегий! А что потом? Вы начали убивать всех воспитанных и благодарных! Вы начали убивать невиновных: братьев, соседей, стариков и детей! Но даже так мы нашли в себе силы простить и перевоспитать вас! Мы показали вам, как счастливо мы жили бы при Равенстве!

Товарищи, родные мои! Я призываю вас сплотиться! Сейчас нам как никогда необходимо сплотиться воедино. Впереди нас ждёт восстановление нашего великого и прекрасного государства!

Глядя на вас, на свой любимый народ, я понимаю, что у нас есть не просто надежда, а уверенность в завтрашнем дне! Я знаю, мы сплотимся, и Равенство воцарит в каждом сердце! И в доказательство того, что вы трудитесь на благо общества, на благо своей семьи и на благо своего будущего, а не на кошелёк буржуазии, с этого дня и навсегда Я, Шадилин Иван Борисович, отказываюсь от отчества, отказываюсь от фамилии и отрекаюсь от имени, передавая его вам.

Теперь Вы - Иваны! А я, как ваш скромный слуга, отныне и навсегда беру номер, но не имя - Первый! Да сплотит нас Равенство и имя наше, равное! Впереди нас ждёт множество свершений, но я знаю, Равенство не за горами!»

Многим такой поступок показался благородным. Отречение от собственного имени во благо граждан. Что может быть более благородным? Ближайшие две недели паспортные столы были завалены работой. Поначалу люди добровольно переименовывались, но на фоне реформ восстающего Равенства паспорт с Иван-именем был у всех. Даже у меня с отцом такие были. Благо, вскоре нас освободили от этой ноши.

С передачи имени гражданам государства началось великое Уравнение. Принудительное переименовывание населения. Кто не шёл сам, того гнали кирзовым сапогом. Государство переименовали в Ивановск, а города - в Иван-города. Столицей же стал Иванград - место столь закрытое, мифическое и легендарное, что каждый приказ, исходящий оттуда, был сродни божьему слову.

Бог у нас тоже появился. Хоть при коммунизме бога и не было, но спустя месяц-два после принятия закона о переименовании населения, партия объявила Равенство не просто идеологией, а самой настоящей полноценной верой, где Ивановск был раем, Первый - богом, министры - святыми, а Равные - небожителями. Жизнь после смерти тоже была: после смерти Равный,точно как и при жизни, трудится на партию, только уже в другом, загробном мире, борясь с бесами-Индивидуалами, что лезут из врат ада, дабы совратить умы юных заменителей и порушить Равенство. Для поклонения Первому даже сколачивались алтари, а вскоре были созданы специальные отделы министерства Равенства, пародирующие церкви. Верить обязывались все, но экзальтировали лишь Низшие, да Средние.

Началась крупнейшая чистка в истории планеты. Даже третий рейх позавидовал бы ей. На измученный и податливый народ давила пропаганда партии, призывающая отречься от всех, кто не похож на большинство: от рыжих, загорелых, желтокожих, чернокожих, блондинов. Многие от страха скупали дефицитную краску для волос и перекрашивались, пока было время. Первые же обыски раскрыли девяносто процентов лже-Равных, перекрашивающих волосы в партийно-приемлемые цвета.

Полицию оперативно заменили на Равноборцев. Я никак не могу припомнить, откуда они вообще взялись. Просто как из воздуха. Отряды полицейских буквально за месяц заменили Равноборцами. Помню, как отменяли призыв, войска распускали, оружие изымали. Профессия "Полицейский" перестала существовать, как и специальные учебные учреждения. Начались обыски. Изымали всё безвозвратно, оставляя лишь привычные нынешнему времени предметы интерьера. Недовольных такому безобразию и воровству, естественно, переубеждали в своих мыслях хорошим ударом приклада. Иногда даже и двумя. Создали исправительные рудники, куда ссылали семьи олигархов, Индивидуалов и заговорщиков.

До меня как-то дошёл слух, что сейчас на исправительных рудниках живут и трудятся мутанты-уродцы, что некогда были людьми. Верить в правдивость этих слухов крайне неразумно, но самые большие поставки патрон идут именно туда, а это уже что-то да значит.

Началось негласное классовое деление. Все спонсоры войны, важные работники министерств, губернаторы и их семьи, генералы, учёные - вся элита того времени стала Наивысшими. Те, кто был важен партии, но был менее почётен, стали Высшими. Бюджетники, такие как учителя, офисные работники, журналисты, научные сотрудники – все, кто так или иначе был завязан на умственной работе, стали Средними. Пролетарии же стали Низшими.

Труд не обесценили, а уровняли, избавив нас от изобилия зарплат и денег в частности. Больше не было неравенства в плане рабочего труда и его оплаты. Пахали все. Зарабатывал... никто. Да и какой был смысл в деньгах, когда партия предлагала товары почти бесплатно?

Кто-то был недоволен не просто возвращению талонов, но и их распространению на все товары. Одежду тоже отобрали, выдав одежду, определённую по классу.

Моего отца должны были определить, как Наивысшего вместе со мной, но, в период бюрократической возни длинною в месяц, мой отец покинул этот мир. У него остановилось сердце. Прямо во сне. Я остался один против всей жестокости и несправедливости этого мира, против бюрократической системы, против соседей и против самого себя.

Война изменила меня. Ослабила. Потеря отца убила меня окончательно. Я ничего не хотел. Не понимал. Не хотел понимать. Но принимал. Я поддался системе. Я стал Рабом. Я стал Равным. Стал Высшим.

Из-за внезапной смерти отца сломалась вся бюрократическая рабочая цепочка. Меня могли бы скинуть к Средним, но значимость моего отца и риск утраты ценного кадра поменяли их решение в пользу золотой середины. Я занял последнее рабочее место моего отца. Так появилась должностная монархия, а вскоре и остальные законы моего настоящего.

Всех бородатых настойчиво«попросили» побриться. Всех травмированных, косых, больных, всех выделявшихся физическими отклонениями или особенностями увозили на казнь, приписывая им Индивидуализм.

В один день на улицах, во дворах и на площадях вывалили кучи неугодных и «лживых» книг, а потом подожгли под общую радость и народное ликование.

Переписали историю. Теперь, согласно партийно-правильной истории, в тысяче девятьсот тридцать девятом году от сотворения партии Господом-Первым была война не нацистов с коммунистами, а война нацкома с Союзниками, при которой нацком победил, освободив две страны от гнёта Индивидуалов. Нацком (или национал-коммунизм) впитал в себя всё лучшее от обеих сторон: прославление Иван-расы как избранной, чистой и совершенной нации и объединение Иванов от гнёта Индивидуалов для последующего Уравнивания.

Низших и Средних начали травить «Отупином». Началось глобальное расселение. Каждый нечётный Иван-город отдали Высшим, каждый чётный - Низшим и Средним, а каждый пятый - Наивысшим.

Законы сменились простыми и логичными истинами.

«Не каждый может предать партию.»

«Не каждый может быть безработным.»

«Не каждый может жаловаться на работу партии.»

«Не каждый может спать с детьми.»

«Не каждый может красть.»

«Не каждый может убивать.»

«Не каждый может лгать.»

Запретили домашних животных и их содержание. Теперь уличные дворняги и коты выживали сами по себе. Отлавливать их никто не собирался. Улицы теперь тоже никто не подметал. «Равный никогда не будет прислуживать перед другим Равным!» Весьма логичная и правильная мысль, переросшая в упадок уличной чистоты. Зимой это особенно заметно, когда сквозь метровые сугробы приходится протаптывать дорогу до работы. За шесть лет Ивановск стал таким, каким является сейчас.

Помнится, однажды, на третий год после войны, мне приснился кошмар. Мерзкая, зловонная братская могила, сквозь которую я, словно червь-трупоед пробирался, прогрызался наружу - к свободе, к свету, к свежему воздуху. Знакомые лица, застывшие в ужасающих гримасах, проплывали мимо меня, пока я протискивался мимо, пытаясь ухватиться за жизнь. Мерзкие хлюпающие звуки от прикосновений к гнойным трупам, гул жужжащих мух, отдалённый глухой топот тысяч сапог. Всё моё тело было покрыто сырой землёй, бледно-жёлтой липкой плёнкой гноя и влагой пота.

Я вылез из-под груды тел, словно новорождённый младенец, вылезший из утробы умирающей матери. Вокруг меня были руины прошлого мира, завешанные сотнями, нет, тысячами мониторов. Белые с серыми горизонтальные линии, разбавляющиеся медленной спокойной волной помех, искажающих картинку изображения. Крупный, растянутый на весь экран глаз, судорожно оглядывающийся по сторонам, изредка закрепляющий своё внимание на одной неведомой точке. По улицам маршировали солдаты. Из одной пустоты они маршировали в другую, непрерывно напевая одну странную походную песенку.

«На смерть! На смерть! Мы все идём на смерть! Мы все безлики. Мы – никто. Гореть в огне, гнить заживо готов никто и сразу все. На смерть, на смерть идёт безвольный раб и скот, бездельник, пьяница, урод. Мы все безлики и равны, но все страшнее Сатаны. На смерть идём во славу Нас, во славу серых мрачных масс.».

Кошмар прервался, как только я встал на ноги, оставив меня наутро, обливаясь холодным потом, размышлять о гиперболизированных и искажённых ужасах минувших дней.

Тусклый, медленно потухающий огонёк выкуренной сигареты мерк на фоне непроглядной тьмы уличных сумерек. Лёгкий щелчок пальцев - и окурок уже отправлен вниз, в пустоту свободного падения на подушку из тротуарной плитки.

Я в последний на сегодня раз решил взглянуть на ночной город. Тысячи огоньков света, бьющих из окон, миллиард красненьких огонёчков камер наблюдения, колоссально огромный плакат с изображением Первого на Рубке Равенства, подсвеченный столбами яркого света прожекторов. В дали, в промышленном районе на мгновение мелькнул яркий оранжево-жёлтый свет. Ещё через мгновение оттуда взметнулся столб огня и дыма. Это явно не к добру.

Глава8

Одна телевизионная передача сменилась другой. Теперь представитель министерства Благородства вещал о скорой знаменательной дате - о годовщине победы над детоубийством - Индивидуалистической контрацепцией путём тотального запрета любых средств контрацепции. Именно благодаря этому закону, казённым благам и закону о должностной монархии Ивановск сумел оправиться после войны и восстановить популяцию.

В очередной раз с экрана послышались горделивые броски статистикой о том, что венерические заболевания были полностью искоренены в первые же годы действия закона о запрете контрацепции. Также он предупредил зрителей о законе министерства Равенства, при котором грусть и плачь в дни праздников запрещены и являются Индивидуализмом. В очередной раз придётся притворяться счастливым и переполненным гордостью к партии и родине, дабы не выделяться среди Низших. Очередной праздник, встреченный в командировке.

Мягкая серая простыня и плотный колющийся плед встретили в объятьях моё потрёпанное временем тело. Я скинул с себя всё лишнее, оставшись лишь в трусах и носках. Было достаточно тепло. Прохладный ветерок, дующий с балкона, нежно гладил мою кожу. Уронив голову на подушки, я почувствовал удар о что-то инородное. Сунув руку под подушку, я вытащил книгу, о которой я уже и забыл. «Философия или орудие извращения Рабских мыслей». Я откинул её на стол. Она упала прямо на другую, часто перечитываемую мною книгу - «Сказки про гуманизм».

Написанное огрызком грифеля карандаша предложение, мелко нацарапанное на куске отваливающейся штукатурки у спинки кровати, вновь притянуло мой взгляд. «Потерявший мнение человек - Равный человек.». Это последняя оставшаяся весточка из прошлого, напоминающая мне о Жене.Она написала это за полгода до казни.

Я помню тот холодный день ранней зимы, окутанный вьюгой, слякотью и мокрым снегом. Шлёпая мокрой подошвой валенок и изредка неуклюже скользя на лужах талого снега, прея в толстой шубе и меховой ушанке, я брёл по коридору министерства Благородства к специальному отделу.

Меня встретил крупный чёрный текст на широкой белой табличке, возвышающейся над приоткрытой металлической дверью «Институт семьи и отдел бракозаключений».Весь отдел состоял из большой проходной-комнаты ожидания, пяти коридоров, сотен допросных кабинок для совместных проходов, одобренных и подконтрольных партией тестов на совместимость и двадцать полноценных этажей учёта и подбора потенциальных партнёров.

По плохо освещённому болотно-зелёному коридору, больше похожему на подвальный коридор металлургического завода, техникума или какой-нибудь тюрьмы, я плёлся вдоль стенки к кабинке №365 для очной ставки с потенциальной будущей женой.

Перспектива счастливой семейной жизни вместе с Ларой умерла с началом войны. Её мать умерла от лихорадки. Грузовики с партиями груза лекарств были подорваны по дороге из центра снабжения в сторону лагеря беженцев. Как позже мне удалось узнать, подорвали грузовики Равные, случайно перепутав их с грузовиками Индивидуалов. Лару и её отца, к счастью или несчастью, не убила ни война, ни голод, ни лихорадка - их сварили заживо при гонениях рыжих. Очередной подлый, мерзкий, отвратительный удар судьбы. Если бы не закон об обязательном создании семьи и не принудительные сваты с потенциальной женой, я бы никогда не явился в этот отдел. Да и не женился бы вообще.

Проржавевшая решётчатая дверь, вставшая перед толстой, примерно в сантиметр толщиной, металлической дверью, встретила меня в этом угнетающем месте своей шершавой, неприятной на ощупь ручкой.

Помню то мгновение, когда я впервые увидел её. Она ёрзала на стуле от волнения. Нас разделяло прозрачное звуконепроницаемое стекло. С ноткой настороженности она внимательно заглядывала меня, а я со скептицизмом разглядывал её. Невысокая, ростом мне по подбородок, с вечно поникшими плечами, тонкой талией, уставшим, но милым умытым лицом. Хоть она и была моей одногодкой, но выглядела куда лучше, чем я. Гладкая нежная кожа, впалые щёки, собранные в хвост угольно-чёрные волосы, потрескавшиеся губы, аккуратный нос, широкий лоб. Она была просто неотразима. Я видел в ней самую настоящую галку и когда никто не слышал, называл её так.

К несчастью, и минусами она не была обделена. Чёрные точки на носу, мелкие покраснения по телу и лицу, высохшие ладони. Она работала прачкой на четвёртом этаже химобработки шестнадцатого отдела обеспечения партийной формой Средних и Высших министерства Продовольствия. Рукава её пиджака были припудрены стиральным порошком с примесью хлора для более эффективного устранения пятен Индивидуальной ереси и неуважения к партии.

Что-то в её невзрачности привлекало меня, манило мой взгляд. Скорее всего, это был чисто научный и эстетический интерес, нежели влюблённость. Влюблённость скоротечна, хрупка и ненадёжна. Лишь Индивидуалам нравится беспечность, боль неудач и жалких попыток. Лишь они восхваляли ничтожность ярких, но быстро затухающих чувств. Честный и благоверный Равный не потерпит такого. Партия не потерпит такого. Любовь стала воплощением партии. Крепка, вечна, чиста, непоколебима. В любви была только верность, только счастье, только обязанность перед партнёром и перед партией.

Мы оба впервые проходили тест на совместимость. Это было видно по нам обоим. Волнение, скрытое под прозрачной простынёй наигранного хладнокровия. Мы оба переживали о дальнейшем. Положительно проходите тест - вас объявляют бракозаключёнными, новой полноценной ячейкой общества и новыми поставщиками юных заменителей. Если же не проходите - министерство начинает подбор нового кандидата, а партия начинает пристально наблюдать за вами в течении месяца.

После окончания тестирования нас объявили бракозаключёнными. Только спустя двадцать минут бюрократической возни с бумагами нас выпустили из кабинок. Тогда мы впервые смогли поговорить: познакомиться друг с другом, завязать разговор, найти общие интересы. Без камер наблюдения, без комиссии наблюдателей, без ответов на партийные вопросы, без диктовки правил социальных норм. В те минуты мы были робкими, а само наше общение - неуверенным. Мы общались на разные темы: кому какая передача нравится, любимое животное, цвет, растение, кто как работает, знакомые и связи, жизнь до войны, во время войны, как живётся сейчас...

«Леди и столярный станок». Кошка. Лазурный. Лаванда. Пять дней по восемь часов. Тридцать два друга и сто сорок ценных знакомых. Не поступила на юридический, пошла работать в продуктовый. Войну переждала в лагере беженцев, благодаря матери стала прачкой. Живёт также счастливо, как и все Высшие. Её биографию я выучил наизусть. Она стала последним и единственным родным мне человеком. Я не любил её, но также и не считал просто другом. Она была для меня чем-то средним. В этом наши чувства были взаимны.

Спустя неделю она переехала ко мне. При процессе бракозаключения один партнёр, занимающий маловажную должность, переезжает к другому, занимающему более важную должность партнёру.

Я помню нашу первую ночь. По закону о рождаемости от министерства Благородства, в первую ночь после переезда бракозаключённые обязаны заняться половым актом с целью зачатия юного заменителя, нового члена партии. Партия умудрилась очернить и опорочить даже это.

Никакого желания, никакого влечения, полное отсутствие страсти, возбуждения. Это был праздник позора и стыда. Нам обоим была неприятна эта неловкая голая возня. Неловко-неприятные ощущения сказывались на чувствительности, а уже она - на времени. Замкнутая петля позора. Благодаря партии, секс больше не имел былой славы, удовольствия и смысла, став насильной случкой во имя и во славу партии.

После третьей попытки зачатия я курил на балконе, размышляя, когда же партия дойдёт до того, что даже процесс мочеиспускания будет переполнен патриотизмом.

Наши первые ссоры начались спустя три-четыре недели совместной жизни. В первый раз мы не смогли определиться, какую телепередачу будем смотреть, во второй стычка произошла из-за политических взглядов. Работа министерств, книги, привычки, трата свободного времени... дошло до того, что меня начала раздражать её привычка облизывать пальцы перед перелистыванием страниц. У меня сводило челюсть, скрючивало пальцы. Мысленно я желал ей смерти, но вечно корил себя за эти мысли. Я сожалею, что не нашёл время попросить прощения за всё сказанное.

Она изменила меня. Открыла мне глаза. Вывела из этого грязного патриотичного транса, наложенного партией, а я отплатил ей предательством.

Я до мельчайшей подробности помню тот день, когда её не стало. Было холодное, дождливое осеннее утро. В этот день мы собирались прогуляться по площади, сходить в универмаг, взять пару рулонов туалетной бумаги, шампунь и мыло. После прогулки я собирался зайти в местное министерство Истины для получения запрошенных ранее воспитательных книг. Я переживал по поводу отцовства и по глупости искал подсказки в партийно-правильной литературе.

Проходил ежемесячный обыск. Нам не о чем было беспокоиться, ведь мы законопослушные Равные. Но, к моему удивлению, при обыске в пиджаке Жени обнаружилось кольцо. Кольца не являются частью партийной формы, а значит, индивидуальны. Её скрутили и попытались увести. Мои возмущения не принесли никакого результата. Спорить с уликами было бесполезно. Вина на лицо. Во мне пылали паника и шок, раздиравшие меня на части. Я не понимал, что происходит. Не понимал, откуда у неё появилось это кольцо. Не понимал, что делать сейчас, и не понимал, что будет дальше.

В два часа дня толпа Высших столпилась у эшафота. Скрывшись в серой массе зевак, со страхом в сердце я наблюдал за поднимающейся колонной Индивидуалов. Ноги едва держали моё обмякшее тело. Сердце бешено билось в груди, едва поспевая за тяжёлым спёртым дыханием. Под крики ликующей толпы, их закрепили в клетках, и в них сразу же полетели камни. Наши взгляды пересеклись на пару мгновений. Мокрые, переполненные болью и горечью глаза. На секунды я увидел в ней мать.

Горечь сдавливала моё горло.Казалось, земля вот-вот уйдёт из-под ног.В попытке справиться со скорой утратой, зубы стучали друг об друга, пытаясь выбить из меня печаль. Стена молочно-белого пара в одночасье забрала моих девочек: мою Женечку, мою доченьку, мою последнюю частичку жизни. В тот день я умер вместе с ними.

Я хотел, но не мог плакать. Испытывать сожаление к Индивидуалам, как и оплакивать родственников-предателей было то же самое, что проявлять Индивидуализм. На последние дозволенности я приобрёл бутылку водки. В поисках утешения, забвения я погрузился в работу с головой, разбавляя рабочие часы водкой. Две недели за мной пристально следило министерство Равенства, дабы понять, не разделяю ли я часом Индивидуалистические взгляды своей бывшей бракозаключённой. Мне было больно вспоминать её, и я в очередной раз предал её.

Не помню, кто и когда мне это сказал, но эту мысль я запомнил: боль от воспоминаний можно заглушить, если считать их предательством. Лёгкая и ясная истина. В какой-то момент я стал считать Женю предательницей, Индивидуалистической паскудой, что собиралась отравить нас с дочкой своими извращёнными идеалами о свободе и выборе.

Но как же я ошибался. Когда мой организм более не смог переносить алкоголь, боль, подкреплённая совестью, пришла к моему протрезвевшему разуму. Надеюсь, после смерти я смогу попросить у неё прощения за всё, что я сделал и сказал.

Вдыхая аромат стирильно-чистой подушки, обработанной неделю назад с помощью химии и веры в Первого, я вспоминал запах Жениных волос, сухих ломких прядей, стараясь уснуть. Программа министерства Благородства закончилась, уступив эфир программе «Спокойной ночи, Равные». Закрыв глаза, я размышлял о завтрашнем дне, о работе, о предстоящем посещении министерства Благородства. С экрана телевизора полился хор тоненьких детских голосков, напевавших коротенькую патриотически-поучительную песенку. «На соседа доложу и спокойно спать пойду». Песенку пропагандировала патриотичное партийно-правильное учение, разработанное сотрудником министерства Равенства и одобренное министерством Истины, Иваном№ 2.149.382, Наивысшим Павлом Морозняком, о невероятной пользе доносов на родителей, детей, друзей, соседей и коллег для сохранения всеобщего блага.

Под звуки убаюкивающей музыки я окунулся в сон. Мне снился очередной кошмар. Конвой из сотен Равных медленно шагал по площади, изрезанной десятками траншей, столь глубоких, что дно утопало в необъятной густой тьме. Я брёл, поддаваясь ленивому течению шеренги Равных, наблюдая, как Равные становились на колени спиной к траншеям. Каждого ждал стирающий выстрел в лицо от рук десятков Равноборцев. Звучали выстрелы, и тела синхронно улетали в пучину мрака и пустоты. За площадью, словно зловещий обелиск, отбрасывая свою мрачную километровую тень, водружалось здание министерства. Кроваво-красный свет обтекал, обволакивал своими мерзкими щупальцами стены министерства. Изображённый на гигантском плакате, Первый, ухмыляясь и посмеиваясь, наблюдал за нами.

Подходила моя очередь, как вдруг всё вокруг остановилось. Синхронно каждый Равноборец медленно повернулся в мою сторону. Отбросив Усмирители, все как один приступили стягивать с себя каски и противогазы. На утро, осознав всё приснившееся, я был счастлив, что такого никогда не будет в реальности. Под противогазами у каждого Равноборца таилось вечно молодое лицо Первого, смотрящее прямо мне в душу. Кошмар прервался, как только конвой двинулся вновь, приближая меня к лику палача. Утро я провёл в полном недоумении и смятении.