Глава 2
В которой Алла узнает, что крохотное окошко — это самая необычная дверь, которую она когда-либо видела.
Пришла ночь, но Алла никак не могла уснуть. То ли выспалась днем, то ли мешала лампа на потолке — ее оставили включенной, чтобы Борька и другие маленькие дети не испугались, если проснутся, и чтобы никто не оступился в кромешной темноте. Свет назойливо бил в глаза. Вполне достаточный, чтобы почитать книжку, не боясь испортить зрение, — подумала Алла.
Конечно, книжки у нее не было. Но она вспомнила о блокноте, подаренном папой. До сих пор так и не воспользовалась им, спрятав под матрац вместе с карандашом и телефоном.
Изображу-ка я...
Сначала она захотела нарисовать по памяти свою любимую игрушку, кошечку, но передумала — чего расстраиваться лишний раз.
Лучше изображу-ка я...
Алла задумалась.
Но никаких идей в голову не приходило.
Тогда она посмотрела на окошко и снова подумала о том загадочном и полном чудес мире, который мог бы существовать за мутным стеклом — мире, где не бывает горя и печалей. Том мире, который она пыталась вообразить, когда днем так же долго глядела на это странное маленькое окошко, перед тем как уснуть.
Нет, нарисовать целый мир мне не по силам, — подумала девочка.
Рисовать Алла любила, хоть и не совсем хорошо. Но старалась, используя для этого самые разные самоучители. Родители обязательно записали бы ее в художественную школу, но в том-то и дело, что такой школы в их городке никогда не было.
Да, настоящая художественная школа — это была мечта Аллы.
Девочка вздохнула и посмотрела на лист блокнота. Чистый, белый — он словно ждал, чтобы на нем что-нибудь...
Нет, не просто нарисовали. А изобразили!
Быть может, изобразить автопортрет? Когда-то Алла пыталась это сделать, используя собственное отражение в зеркале, и впервые тогда по-новому взглянула на свое лицо. И хотя мама всегда говорила ей, что она очень красивая, Алла не понравилась самой себе. Да и как может понравиться кому-то этот странный набор: вздернутый носик, пухлые щечки, большущие и ужасно синие глаза, толстущие как проволока черные волосы — это просто какой-то кошмар. Нет, себя она рисовать точно не будет. Тем более что и зеркала под рукой нет. А без зеркала получится только еще хуже.
Девочка снова посмотрела на окошко в стене, внимательно изучая его. То, что оно было таким же старым, как сам дом, она давно заметила. Но ведь окошко было еще и странным — действительно кажется, будто оно слабо светится. Как завхоз этого не заметил? А вот папа заметил, но тут же забыл. Никто больше не обратил на это внимание. Что тоже казалось девочке странным.
И тогда Алла решила изобразить его — окошко — на бумаге, со всеми подробностями: с кирпичной кладкой вокруг рамы, с трещинами на старой краске.
Интересно, все-таки, что могло бы находиться за этим окошком, если бы это было настоящее окно, которое открывалось бы в неизвестный мир ...
Но окошко ли это? — вслед за тем подумала Алла.
Нет! Решительно нет!
Не окошко это вовсе — а дверь!..
Да-да! — именно дверь, раз за ней должен находиться таинственный мир! — так вообразила Алла и старательно вывела на бумаге прямоугольник, после чего начала пририсовывать к нему остальное: маленький подоконник, трещины, кирпичи. Довольно хмыкнула, разглядывая получившийся рисунок. Кто посмотрит — скажет, что весьма похожим получилось окошко.
Но она-то знает, что это дверь!..
Теперь ей захотелось нарисовать человечка. Который мог бы жить в той таинственной стране, находящейся за этой дверью. Конечно, если бы такая страна существовала в действительности. Но ведь на то и воображение!
Человечек у Аллы получился нескладным. Смешным и мультяшным — толстый, кругленький, с головой, похожей на пузырь с огромными ушами и большим ртом.
Немного отстранив блокнот, Алла снова оценила результат. Пусть другим человечек покажется смешным, но ей самой он нравился. Она даже слегка поправила рисунок, чтобы создать впечатление, будто человечек пытается открыть окошко-дверь.
Затем она решила немного заштриховать нарисованное стекло, чтобы придать ему замутненность. Снова посмотрела на стену и заметила ошибку — в действительности стекло кажется темнее. Тогда она добавила штрих и снова взглянула на стекло.
Нет, теперь перестаралась — стекло казалось светлее.
Она немного стерла штрих и тут же пожалела об этом — жирные линии грифеля только размазались по нарисованному стеклу и даже слегка заляпали человечка, как будто тот не умывался, по меньшей мере, целый год. Снова проведя ластиком по бумаге, девочка случайно бросила взгляд на стену и вдруг заметила, что в этот самый момент настоящее стекло замерцало. И перестало, как только она прекратила стирать.
Алла снова повозила ластиком по бумаге.
И настоящее стекло опять замерцало, становясь светлее.
Тогда девочка опять нанесла штрих — и теперь стекло замерцало, но стало более темным.
Алла посмотрела на лампу. Та горела совершенно ровно, без всякого намека на мерцание.
Девочка повторила свой опыт.
Настоящее стекло реагировало на прикосновения карандаша и ластика к нарисованному.
Как это может быть? — удивилась девочка.
Она задала этот вопрос не только себе. Зачем-то — и человечку на бумаге, как будто он мог быть живым.
— Ну, и почему? — спросила она, глядя в блокнот...
И вдруг бумажный листок рассыпался под ее пальцами. Через одну-две секунды от него не осталось и следа, и перед Аллой был следующий чистый лист блокнота.
Она не успела даже как следует удивиться. Потому что в следующее мгновение что-то вдруг заскреблось за окошком.
Девочка испуганно смотрела на стену. Ведь она сама видела, что оно заложено кирпичами снаружи. Значит, никто не мог подобраться к нему с улицы. Но кто же тогда царапает оттуда?
Царапанье прекратилось. Только Алла хотела спокойно вздохнуть, как раздался тонкий противный скрип.
Окошко вдруг приоткрылось, словно кто-то со всей силы надавил на непослушную старую раму с той стороны. Шепчущие звуки тут же ворвались в подвал.
Ей подумалось, что если она сейчас закричит, то проснется. Ведь она спит — а как же иначе объяснить то, что происходит?!
Но в том-то и дело, что она, во-первых, не могла крикнуть (в горле будто застрял ком), а во-вторых, точно знала, что не спит, потому что до боли ущипнула себя за руку... И ничего не изменилось. Шепчущие звуки никуда не делись. Окошко открылось еще шире. Девочка зажмурилась, боясь даже взглянуть на того, кто пытался пролезть сюда.
Вдруг в подвал проник слабый тоненький голосок:
— Я шам... Я шам...
Как показалось девочке, голосок этот по определению не мог принадлежать страшному существу, и только это заставило ее открыть глаза.
Алла увидела самого странного коротышку, какого могла себе только вообразить, и который пытался просунуть свою большую голову в щель между рамой и приоткрывшейся створкой. Он был очень похож на того человечка, которого она нарисовала. Как будто сошел с листка. Вот только нельзя было сравнить оригинал и рисунок, потому что последний странным образом растворился в воздухе вместе с листком. И будто вместо него возник «настоящий» человечек.
Девочка сразу отбросила желание вытащить телефон из-под подушки и сфотографировать невероятного коротышку. Теперь она боялась спугнуть его неосторожным движением.
А человечек, действительно, смешной и нескладный. У него была большая, круглая голова, белая и лысая, заляпанная кляксами черных пятен. Целиком пролезть в подвал мешали огромные, такие же заляпанные, в пятнах, уши. В этот момент кто-то другой, с той стороны, кого еще не было видно, решил втянуть человечка обратно, но вышло только хуже, поскольку одно ухо его все же пролезло, а теперь не давало вернуться назад. Человечек захныкал и потребовал от того, кто тянул:
— Я шам, пусти, я шам спьявьюсь. Ай, ухи, ухи мои! — смешно шепелявя, тихонько возмущался он, шмыгая носом и отирая его грязной маленькой рукой.
— Не справишься, я тебя знаю, — ответил голосок невидимого пока еще другого существа. Этот голосок звучал чуть пониже, но все равно казался таким же мультяшным.
Наконец, круглоголовому человечку удалось еще немного приоткрыть окошко-дверь, чтобы освободиться, при этом заржавевшие петли скрипнули так громко, что грозили разбудить всех, кто находился в подвале.
Но проснулся один Борька. Мальчик потер заспанные глаза и приподнялся, еще не понимая, почему Алла не спит. И почему выглядит такой встревоженной.
— Тс-с-с! — девочка приложила палец к губам и взглядом показала туда, куда, казалось бы, ему смотреть вовсе нежелательно.
Заскрипели пружины раскладушки, когда мальчик повернулся.
Увлеченный борьбой с дверцей-окошком, круглый человечек, заслышав шум, только теперь посмотрел в их сторону. Испуганные глаза его стали раза в три больше.
— Чиавек! — тихонько заверещал он, и тут же голова его, безо всяких усилий, нырнула обратно.
Взамен показалась голова другого коротышки. Если у первого она напоминала тыкву, то у этого — длинный кабачок с соседней грядки, но с такими же большими ушами и такими же черными пятнами грязи на белой голове. Этот человечек тоже был лысым, однако на голову его была нахлобучена маленькая кепка с несоразмерно длинным козырьком, непонятно каким образом державшаяся на макушке. Он долго хлопал глазками, разглядывая удивленную Аллу. Казалось, длинноголовый человечек был изумлен не в меньшей степени, чем она.
— И правда, человек! — пропищал он. — Кажется, это девочка.
— Фефочка? — послышался за дверцей голос первого человечка.
Теперь они оба мешали друг другу, когда круглоголовый попытался высунуться снова, пихая собрата. Окошко открылось еще сильнее, и оба наверняка бы выпали, но ржавая петля больше не поддавалась.
— Дейстительно, фефочка, — подтвердил круглоголовый.
Он посмотрел на Борьку, который, вытянувшись, застыл на раскладушке, открыв от удивления рот.
— И майцик. Фефочка и майцик.
— Девочка и мальчик, — согласился длинноголовый в кепке, продолжая хлопать глазками. — Это знак! Не иначе!
Они будто были поражены сим фактом.
— Вы кто? — наконец, осмелилась спросить, Алла. Она уже забыла о том, что сама нарисовала круглоголового человечка. Казалось, он существовал всегда — а она только лишь подумала о нем, когда попыталась представить, перед тем, как изобразить на бумаге.
— Я — Нуль! — гордо сказал круглоголовый.
— Я — Нуль! — не менее гордо произнес длинноголовый.
— Подождите, подождите. У вас, что — одно и то же имя?
Оба переглянулись и захихикали.
— Ну, почему же одно, — ответил длинноголовый. — Я Нуль длинноголовый четырнадцатый. А вот он — Нуль шепелявый тридцать второй.
Какие глупые имена, — хотелось сказать Алле. Но она была вежливой девочкой и вслух сказала немного иначе:
— Какие странные у вас имена.
— А что, бывают другие? — тихонько смеясь, спросил длинноголовый.
— Конечно, бывают.
Алла еще раз внимательно осмотрела его. Длинноголовый и в кепке с вытянутым козырьком, он был похож на единицу в дневнике, которую строгая учительница могла бы влепить нерадивому ученику. Но «единица» — это слово женского рода. И потом — он такой смешной... Поэтому — просто «кол»!
— Вам бы больше подошло имя Кол, — с хитринкой произнесла Алла. — Такая отметка есть. Она, конечно, не очень высокая. Даже, я бы сказала, совсем невысокая. Но все-таки больше, чем ноль!
— То, что невысокая — это мне подходит. А то, что больше, чем ноль...
Он довольно хмыкнул.
— Я Кол. —И посмотрел на своего круглоголового собрата. — Я Кол? Как тебе это нравится?
— Я тозе хоцу быть Колом! — сказал тот. — Не хочу быть Нулем.
Они начали бороться, когда Кол попытался отстоять свое право называться этим именем.
— Никто не должен быть нулем, — вмешалась Алла. На этот раз она решила быть честной: — И не обязательно иметь такие глупые имена, как ваши. Я могу назвать тебя Круг. Ты очень похож на него. Упитанный и толстенький. Прямо как настоящий круг.
— Круг? — шепелявый произнес это слово, и «эр» в нем, на удивление отчетливо. Странным образом, его шепелявость как будто не распространялась на это новое имя: — Свыхал? Я тепель Круг!
Кол многозначительно поджал губы и покачал головой в знак уважения:
— Круг — это круто!
— Да, говаздо квуче, чем Нуль сепелявый... Круг квутой! — согласился Круг.
— А почему вы то картавите, то нет? — спросила Алла у него.
Круг не торопился с ответом, смущенно болтая ногой, свисающей с рамы.
— Просто мы, Нули, должны чем-то отличаться, — ответил за приятеля Кол. — Допустим Ца... — Он внезапно замолчал, заглянул за дверцу, а когда высунулся обратно, стал говорить совсем тихо: — Допустим, Царица захочет позвать кого-нибудь и, к примеру, станет кричать: эй, Нуль длинноголовый! А у нас, если тебе неизвестно, почти все круглоголовые, но, если она будет звать так, приду не только я, но и остальные шестнадцать нулей длинноголовых. Поэтому, если ей нужно позвать именно меня, она и кричит: эй, Нуль длинноголовый четырнадцатый! И тогда прихожу только я. Ну, а если она хочет позвать моего друга, то как ей кричать, когда у нас почти все круглоголовые? Вот она и приказала, чтобы он шепелявил, и тоже дала ему персональный номер. И теперь ей остается только крикнуть: эй, Нуль шепелявый тридцать второй, подь сюды! И придет именно он, а не сотня других Нулей шепелявых и не тысячи нулей круглоголовых. Вот как-то так.
— Велно! — подтвердил Круг.
— То есть у вас все Нули? — спросила Алла.
Оба снова захихикали.
— Все Нули. Нули полнейшие. А у вас разве нет?
— Нет. И никто не должен быть нулем, — заметила девочка.
Обескураженный Кол поинтересовался:
— А как тебя зовут?
— Алла.
— О-о-о! — восхищенно протянули в голос оба. — А-л-л-а! — повторили они по буквам, стараясь растянуть каждый звук. — Надо же. Так коротко и красиво!
Кол посмотрел на Борьку.
— А тебя как зовут? — спросил он.
— Это Боря. Он мой брат.
— Б-о-р-я! — с не меньшим восхищением повторили Кол и Круг, как будто смакуя это имя, причем Круг снова не картавил.
— А почему он сам не скажет, а молчит? — спросил Кол.
— Он немой, — призналась Алла.
— Как не твой? Ты же сама сказала, что он твой брат.
— Немой — потому что говорить не может. Уже больше года. После того, как...
Она хотела сказать про маму, но постеснялась.
— Вот как?! Не говорит? Он, наверное, как старик Нуль Молчащий! — зашептались Кол и Круг.
— А кто такой, этот старик Нуль Молчащий? — спросила Алла. — И почему вы сказали, что девочка и мальчик — это знак? И кто такая — эта ваша царица?
Но человечки вдруг зашикали:
— Тише, тише... Если Царица услышит, нам конец.
Они снова произнесли это слово — «царица» — невероятно тихо, со смесью почитания и страха, почти на грани ужаса.
— А почему вы ее так боитесь?
— Увидишь хоть раз, быстро поймешь.