3
Сдружились мы со многими, пока не ведавшими, как их смерть близка; средь них была корсетница - пухла и, ремеслу подобно, весела, - но ночи мы делили лишь вдвоём. Все длился звездный ливень за окном, огромных роз тек медленный поток, а как-то раз с заката на восток, благоухая, роща проплыла деревьев апельсиновых; была я в трепете и страхе, он притих,мы молча проводили взглядом их, они, шипя, растаяли в воде как тысячи светильников во тьме. Не думайте, что не было у нас возможности прислушаться подчас, как безгранична в спящем мире тишь, друг друга не касаясь, - разве лишь он холмик мой ерошил иногда: ему напоминал он те года, когда, забравшись в папоротник, там возился он, играя. По ночам немало он рассказывал о Вас - и Вы, и мать стояли возле нас. Из облаков закат лепил цветы невыносимой, странной красоты, казалось, будто кружится отель, грудь ввинчивалась в сумрак, что густел, я вся была в огне, его язык ко мне в ложбинку каждую проник, а семя оросило мне гортань - обильная, изысканная дань, что тотчас превратилась в молоко, а впрочем, и без этого легко оно рождалось где-то в глубине, до боли распирая груди мне; внизу он осушил бокал вина - ведь после страсти жажда так сильна - и через стол ко мне нагнулся, я лиф платья расстегнула, и струя забрызгивала все вокруг, пока губами он не обхватил соска, другую грудь, что тоже потекла, я старичку-священнику дала, все постояльцы удивлялись, но они нам улыбались все равно, как будто ободряя - ведь любовь в отеле белом всем доступна вновь; в дверь заглянув, шеф-повар просиял, поток молочный все не иссякал, тогда он подошел, бокал налил, под грудью подержав, - и похвалил, его в ответ хвалили - мол, еда состряпана на славу, как всегда, бокалы прибывали, каждый пил, шутник какой-то сливок попросил, потом и музыканты подошли, за окнами, в клубящейся дали, гас свет - как будто маслом обнесло и рощи, и озерное стекло, священник продолжал меня сосать - он вспоминал свою больную мать, в трущобах умиравшую, - Ваш сын другою грудью занят был, с вершин сползал туман, под скатертью ладонь в дрожащем лоне вновь зажгла огонь.
Наверх пришлось нам броситься. Он член ввел на бегу, и бедра до колен мне вмиг горячей влагой залило, священник же, ступая тяжело, процессию повел на склон холма, мы слышали, как пение псалма стихало, удаляясь, он мои засунул пальцы возле члена, и корсетница-пампушечка, наш друг, туда же влезла, захватило дух - я так была забита, но должна признаться, что еще не дополна,