Глава 5

Всякий раз, получая на рассвете сообщение с пожеланием доброго утра, чувствовала, как кружится голова от счастья. Замирала с блаженной улыбкой на лице, когда он осыпал меня комплиментами, когда говорил, что соскучился и интересовался моим здоровьем. Удивительно, но он понимал меня во всем.

Совпадали наши взгляды на кино, музыку, наши пристрастия в еде. Он всегда находил нужные слова, чтобы поднять мне настроение, терпел капризы и словно по щелчку пальцев мог успокоить, если я нервничала.

В первый раз в жизни я открылась кому-то настолько сильно. Впервые была искренней, рассказывала о себе, о жизни, о проблемах в семье. И ему, правда, было интересно. Так мне казалось. Вскоре мы начали созваниваться. Могли часами висеть на телефоне или болтать в скайпе.

Сначала во время видео-звонков я прятала лицо за распущенными волосами, стесняясь его взгляда, но вскоре доверилась, привыкла и уже принимала, как своего. Даже на экране компьютера он казался мне самым красивым, добрым и милым. После каждой такой беседы сердце колотилось, как бешеное, отдаваясь в ушах одной лишь мыслью: мое.

Вот это именно тот, кто мне нужен. Тот, от кого перехватывает дух. Тот, кого хочется пустить себе в душу, с кем хочется делить и горе, и радость. Именно он. И я была счастливее всех на свете. Светилась ярче солнца и не могла думать ни о чем другом.

Через месяц активной переписки прибежала к нему домой. А куда еще? Его и ходячим-то с трудом можно было назвать. Мы пили чай, смотрели телевизор, разговаривали, преодолевая просто бешеное смущение, и все время хохотали, как ненормальные. На следующий день я пришла снова, чтобы вывести Джоша на прогулку. Потом еще и еще. День за днем. Так наши встречи стали постоянными, а общение перерастало в нечто большее. Касания, поцелуи, признания….

Не могла дождаться того дня, когда приду в универ. Да, может, мне и хотелось, чтобы меня приняли в их компанию, как свою. А может, хотелось, чтобы просто заметили, но романтические отношения с самым популярным мальчиком группы уж точно вызвали бы эффект разорвавшейся бомбы. Наше счастье перестало бы быть тихим, но оставалось бы нашим. Моим и его.

Но реальность оказалась жестче, чем предполагалось.

То, что не было никаких нас, я поняла уже в первый день. Пришла, села, как обычно, на последний ряд и с замиранием сердца ждала. Вот Джош придет, обнимет, поведет за собой. Но он ворвался в аудиторию с привычным задором, не удостоив меня даже взглядом, и сразу направился к своим. Ни поцелуя, ни приветствия, ни даже кивка головы. Ноль. Ничего.

Целый день они громко обсуждали каникулы. Джош красовался, размахивая костылями, хвастался тем, что уже может ходить, почти не прихрамывая. Открыто клеился к Льюис. И даже не посмотрел в мою сторону. Ни разу.

Помню, как бежала, глотая слезы, к его дому. Как долго ждала возле подъезда под дождем, чтобы объясниться. Как он удивился и нахмурился, увидев меня, и как спрятал глаза.

— Да ничего ведь не случилось, — шептал он, открывая ключом дверь и толкая меня внутрь, — идем.

И я вошла. Костыль притянул меня к себе, дыша неровно, прерывисто. Гладил сильными руками. Торопливо, настойчиво. И меня била дрожь, лишая дыхания и рассудка, наваливаясь всей тяжестью мира на хрупкие плечи.

— Эй, все нормально, — сказал он, скользя руками по моей спине.

И я знала, что нормально уже не будет, но не могла пошевелиться. Словно проваливаясь в бездну, глядела куда-то мимо него сквозь пелену из слез, застилавших глаза, и молчала. Снова и снова глотая слова, которые тугим комком застревали в горле. Слова, которые я собиралась сказать, но так и не сказала. По крайней мере, вслух.

— Виви, Вивиан, — повторял он, будто заезженная пластинка.

А его руки в это время метались по моему телу, как в бреду. Меня тошнило от запаха мятной жвачки, от мокрого языка по-хозяйски орудовавшего у меня во рту, от его губ, солоноватых на привкус. Но я не сопротивлялась. Послушно легла, позволяя первому в моей жизни мужчине снять с меня свитер и отодвинуть в сторону и приспустить лямки бюстгальтера. Позволяя ему любоваться увиденным. Глазами, почти темными от вожделения. Трогать потными ладонями, мять пальцами и целовать.

Чувствовала его дыхание на своей коже, но не могла даже двинуться. Потом он опустился ниже, одним движением сдирая с меня белье, и быстро навалился сверху. Впивая губы в мой рот, оставляя свою слюну на горящих щеках и шее. И разрывая меня изнутри тягучим горячим пламенем.

Ничего не случилось. Ничего не случилось.

Нормально. Нормально.

Все повторяла я себе, пока он вдавливал меня в матрас. Забывая, как дышать, как видеть, как жить. Глядя в потолок и просто принимая происходящее. Я могла отказаться, могла оттолкнуть, но не сделала этого. А потом все закончилось. Все.

Он откатился и плюхнулся на подушку мокрым от пота затылком.

— Хорош! Вот это да! — Похвалил сам себя.

Я встала, не глядя в его сторону, натянула дрожащими руками одежду и ушла.

Вероятно, он что-то говорил мне. Не помню. Не слышала. Плелась домой в каком-то тумане. В полной тишине. В мире, в котором была отныне только я.

В день, когда я почти умерла.

Больше не было никаких звонков, сообщений, встреч и даже взглядов. Ничего. Только перешептывания и тихое хихиканье каждый раз, когда я входила в аудиторию. Но и они быстро сошли на нет.

Все забывается. Почти все.

До сих пор не могу объяснить даже самой себе, почему так случилось. Шок? Растерянность? Неверие в то, что моя сказка могла так глупо оборваться на самом интересном месте и превратиться вдруг в пыль? Не знаю.

Сначала все ждала, когда же Джош, наконец, скажет, что был не прав. Что запутался. Ждала даже, когда уже понимала, что все зашло слишком далеко, и это не то, чего я хотела и как себе представляла. Верила и надеялась, даже теряя почву под ногами. Готова была цепляться за эту последнюю ниточку до последнего. И только встав с его кровати, поняла, что это все. Конец.

Ничего ведь и не было. Я все придумала себе сама. Так хотела верить в любовь, что увидела ее там, где на нее не было даже намека. Интерес, похоть, игра — все, что угодно, только не настоящие чувства. Глупая маленькая Виви…

Какой же жалкой я себя чувствовала, сидя под душем и пытаясь оттереть с кожи следы его прикосновений. Терла, терла мочалкой чуть не до мяса и все говорила про себя: тупая доступная шлюха, вот ты кто. Тупая и доступная. Тогда мне казалось, что если повторить это раз двести, то станет легче. Но легче, конечно, не становилось. Только росла ненависть к себе, множился стыд и желание закрыться ото всех.

Открыто меня не задирали, но вдруг появившиеся загадочные улыбки на лицах парней я заметила, конечно, сразу. Такое трудно игнорировать. Никто не тыкал пальцем, даже не называли больше сурикатом какое-то время, а через пару месяцев и вовсе забыли. А я…

Я делала лицо кирпичом. И жила. Стараясь отвлекаться, чтобы не утонуть в депрессии. Но пускать кого-то в свой мир точно больше не собиралась. Даже брата. Вряд ли бы ему понравилась новость, что его сестрой воспользовались, как дешевой потаскушкой, а потом просто вышвырнули вон. Он был бы взбешен. И разочаровался бы во мне.

Наверное. Вероятнее всего.

Нам всегда говорили, что мы похожи. Иначе и быть не могло. Но я не соглашалась. У меня светло-коричневые глаза, у него — серые. Я — щуплая, он — поджарый и сильный. Я мягче, бледнее, обычнее, проще. Брайс — всегда впереди и всегда уверен в себе.

Все, что у нас общего — копна мягких каштановых волос и прямой длинный нос. Папин.

Я не пою в душе, не бренчу на гитаре до утра, не лезу на сноуборд и не собираюсь к тридцати годам покорить Эверест. Я, вообще, всегда избегаю конфликтов, если их можно избежать. И всего нового. А Брайсу хочется попробовать весь мир на вкус. Противопоставить себя ему, бросить вызов. И иногда мне кажется, что я — единственное, что его держит на месте. Если бы он мог сбросить этот балласт или передать кому-то другому, то давно бы сделал.

А пока мне нравилось жить в его тени. Тепло и уютно. Его друзья, его компания, его интересы. И я — маленький багаж Сури старшего. Чемоданчик, который при желании можно взять с собой, ведь у него не имелось других хозяев.

Хорошо, что у меня была отдушина — кафе. Его не коснулось проклятие универа: сошлась со всеми на удивление быстро, общалась, смеялась каждую смену и получила репутацию человека душевного. Иначе бы точно пропала.

— Какого черта ты не на зачете? — Брайс сбросил тапки и направился к окну. — И почему за тобой таскается какой-то упырь, покрытый кучерявыми глистами с ног до головы?

— Брайс, — шаркающей походкой, делая вид, что мне совсем не интересно, подошла ближе. — Ты так говоришь, будто у тебя самого татуировок нет.

Посмотрела вниз. Незнакомца уже и след простыл.

— Одно дело надписюшка какая-нибудь, — Сури почесал себе грудь, — или череп крутой, — указал на предплечье. — А тут, хрен знает, мне показалось, что он вообще весь сине-зеленый.

— Показалось — крестись! — Я направилась на кухню. — Или найди свои очки.

— Они стремные, — все еще рассматривая двор из-за шторки, буркнул братец.

— Тогда купи не стремные, достал! Меньше надо было в компьютерные игры лупиться, не испортил бы зрение.

— Ты тему-то не переводи. — Он появился на кухне тихо, будто шел за мной на цыпочках. — Что за ходячая нательная живопись с тобой была?

— Сури, вот только не надо учить меня жить, ладно?! — Вымыла руки, поставила чайник на огонь и достала колбасу из холодильника.

— Вивиан, ты что, последние мозги растеряла?

— Нет.

— Тогда не думай, что я буду спокойно смотреть, как ты шатаешься по улице непонятно с кем. — Брайс достал хлеб, положил на стол, сел и уставился на меня. — Кто он?

Устало выдохнула, чувствуя, что эмоции, испытанные несколько минут назад и не думают отпускать меня.

— Разве это важно?

— Для меня — очень. — Сури упрямо продолжал скользить взглядом по моим пылающим щекам и губам, сохранившим вкус поцелуя незнакомца.

— Не скажу. — Взяла нож, начала нарезать колбасу.

— Тогда, пожалуй, мне самому придется в следующий раз пойти и спросить у него.

Я прекратила свое занятие и отложила разделочную доску в сторону.

— Брайс, да не веди ты себя так. Мне что, ни с кем уже и по улице нельзя пройтись?

— Просто пройтись можно. — Брат выгнул брови в точности, как я. — Я, может, и подслеповат, но видел, как он тянул к тебе свои щупальца.

— Ничего и не тянул.

— Тянул.

— Не было ничего такого. И вообще, ты его не знаешь.

— А ты знаешь?

— Хм. — Чтобы спрятать глаза, мне пришлось вернуться к нарезанию бутербродов. — Брайсик, тебе нужно быть спокойнее. Никто не собирался причинить мне вреда. И вообще, ты мне не отец.

— Согласен. — Усмехнулся брат. — А где твой отец?

Я закусила губу. Подлый Крысь, мурча самым наглым образом, терся о мои ноги. Отрезала ему самый краешек колбаски и скинула со стола.

— Чай будешь? — Обратилась к брату.

— Конечно. — Смягчился Брайс. — Я же только что продрал глаза. Жрать хочу жутко.

Молча сделала бутерброды. Брату, как обычно, с колбасой толщиной с мой кулак. Разлила чай по чашкам, кинула в них кусочки лимона. Прежде чем сесть, запустила руку в карман джинсов и выудила оттуда… Чтобы вы думали? Чертов пропуск! Тысячу татуированных чертей!

Надо же было так опростоволоситься. В голове вихрем пронеслись мысли о череде случайностей. Будильник, автобус, пропуск, скамейка. Многих звеньев этой цепи, в частности нескольких знаменательных событий, я тронула свои губы, могло и не произойти сегодня. Может, так и было задумано?

— Что ты лыбишься?

Я так погрузилась в свои мысли, что голос Брайса заставил меня подскочить на стуле.

— Так. Ничего.

— Говори уже.

— Да не попала сегодня на зачет из-за пропуска. Не могла найти. А он все это время лежал в кармане джинсов.

— Не нравится мне. — Заметил он, глядя, как я на глазах превращаюсь в помидор.

— Что?

— То, какой счастливой ты выглядишь.

— Разве? — Не получалось даже контролировать свое дыхание.

— Ага. Давно тебя такой не видел. — Он шумно отхлебнул из своей чашки.

— Тебе показалось.

— Что, даже не расскажешь мне, кто твой провожатый? — Посмотрел в глаза и улыбнулся. Первый раз за день. И как-то по-доброму. — Раз уж ты даже не бесишься, что тебе придется пересдавать зачет.

— Нет. Не расскажу.

— Как его зовут? — Голос брата стал таким нежным, таким задушевным.

— Не знаю, — ответила я, не подумав, и тут же заметила, как гигантский астероид рождается в глазах Сури, чтобы прорваться через атмосферу и обрушиться на мою голову. Даже жевать бутерброд перестала.

Брайс молчал. Долго сверлил меня взглядом, сжимая и разжимая кулаки, наконец, выдохнул и сказал:

— Хорошо, не говори. Не маленькая девочка.

— Спасибо, — чувствуя облегчение, прошептала я.

— Но если он посмеет тебя обидеть…

— Знаю-знаю! — Отмахнулась, как от назойливой мухи.

— Вот так-то лучше. — Не сводя с меня испытующего взгляда, кивнул брат и вцепился зубами в бутерброд.

Черт с ним, с пальто. Мысли метались между преподавателем, встреча с которым так и не состоялась, и странным парнем, который так подло подшутил надо мной. Суждено ли с ним еще увидеться? И хочу ли я этого?

Кто он, вообще, такой? Откуда взялся?

— Ты точно витаешь в облаках, — заметил Брайс, кидая очередной кусок колбасы коту.

— Вот и нет, — ответила я, все еще ощущая гнев, перемешавшийся с интересом и удивлением от недавно произошедшего.

Долгое молчание, прерываемое лишь редким чавканьем брата-поросенка.

— Точно тебе говорю, — он начал трясти головой, как ненормальный.

— Отвали уже, — встала, забрала чашки обоих и принялась мыть.

Брайс встал, не удосужившись даже убрать за собой крошки со стола, и вышел. Из его комнаты тут же послышались звуки гитарного перебора.

— Заходил вчера к вам в кафе. — Окликнул он меня, когда я проходила мимо его комнаты.

— И? — Вошла и устало плюхнулась на его кровать. Прямо в одежде. — Опять хотел на Рае посмотреть?

— Ага!

— И как?

Брайс мечтательно закатил глаза.

— Нормально так…

— Ох, Сури, она тебе не по зубам. Это я тебе точно говорю.

— Чего это?

— Ну, ей мужчины нравятся, понимаешь? Такие чтоб мужчины-мужчины! — Я напрягла бицепсы, изображая кого-то вроде Халка или Шварца. — Чтоб сила, борода православная и чесночный дух на полкилометра!

— Пф! — Не злите Брайса. Брат весь надулся, вскидывая брови вверх. — Да я ее заполучу на раз-два. Спорим?

— Ой, нет. Хватит мне споров на сегодня! — Я заложила руки за голову. — Рае я сказала то же самое. Что без таких ухажеров, как мой брат, она точно обойдется.

— Почему это? — Он казался оскорбленным. — Ты сейчас разбила чужое счастье, детка.

— Да на хрена ей такой лоботряс, как ты?

— Ладно-ладно, Вивиан, — прищурился брательник, — земля — круглая!

— Тебе не светит. У Рае все равно со вчерашнего дня обет безбрачия действует.

— Чего? — Скорчил удивленную гримасу.

— Да. Сказала, что садится на кефирно-огурцовую диету и отказывается от мужчин.

— Почему?

— Потому что у нее жопа целлюлитными слезами плачет. Вот почему!

— Ох, женщины. — Продолжая перебирать струны, закатил глаза брат. — Нормальная у нее задница. А мужчинам-то за что бойкот?

— Несчастная любовь.

— Скажешь по секрету?

— Не-а. — Я встала, схватила со стола конфету и отправила в рот. Направилась к двери, напевая. — Мои стихи, твоя гитара. Мы отличная па-ра…

— Э-э-э! — Сури скривил лицо. — Не надо при мне такую попсятину гнать.

— Лучше твое старье, да ведь? Джордж Бенсон, Уисперс, Орландо Джонсон, ага? Или еще что-нибудь доисторическое?

— Есть кое-что из новенького. — Брат нажал на кнопку стерео-системы, и в комнату тут же ворвались первые звуки Bruno Mars — 24k magic.

Я не удержалась и пустилась в пляс рядом с хохочущим Брайсом. Он чертил носом вертикаль и отбивал ритм ладошками. Нам с детства нравилось так дуреть вместе. Единственное, что изменилось, мы теперь не скакали на кровати на пару, доводя маму до бешенства.

— Пришел вчера с занятий… — начал он, когда песня закончилась.

— Оу, ты опять ходишь на занятия! — Рассмеялась я, поправляя прическу. — Молодец, хвалю!

— Представь себе, да. — Сури выключил музыку и принялся заправлять постель. Ну, как заправлять. Просто расстелил поверх скомканного одеяла покрывало из гобелена и сел. — Захожу домой, а на кухне мама со Стасиком мило воркуют, чай пьют. Видимо, он пришел пораньше, а тебя еще не было дома.

— Вот как… — Теперь мне захотелось остаться и узнать подробнее. В груди неприятно заскребло.

— Я сначала напрягся, приревновал вроде как, а потом пораскинул мозгами и даже порадовался. Хороший он мужик, серьезный, этот Ник. Как-его-там-по-батьке. Сошлись бы они с ней, так маман перестала бы таскаться к этому алкоголику, подачки носить и благотворительностью заниматься. Так ведь?

— Э…

Неловкая пауза.

Я даже забыла, как ворочать языком, чтобы получалось хотя бы что-нибудь членораздельное. В таком контексте я о своем Нике даже и не думала. До сих пор. И эта мысль, озвученная вдруг братом, и эти сведения о милых чайных посиделках с мамой не вызывали во мне почему-то ничего, кроме резкого неприятия. Надеюсь, ему всего лишь показалось. А если нет?

Закрыв рот, я уставилась себе под ноги. Странное чувство. Будто тебя обманули, но ты не имеешь даже права так думать, кого-то обвинять и предъявлять претензии. Потому что ты, в общем-то, и никто. Просто девчонка, которая опять заигралась со своими мечтами.

— Ты чего? — Брательник толкнул меня в плечо.

— Ничего, — словно во сне, отозвалась я.

* * *

Нарисовала птицу. Огромную такую, на целый лист с обратной стороны тетрадки. Почему-то захотелось раскрасить каждое перышко цветными чернилами. Чтобы она вдруг ожила, взмахнув крыльями, и освободилась от бумажных оков.

Улыбнулась сама себе, доставая набор ручек. Затемнила каждое перышко на конце, выделила мощные когти глянцевым черным с помощью гелиевых чернил и принялась старательно заштриховывать клюв.

Аудитория постепенно просыпалась. Тут и там пробегали взволнованные шепотки тех, кто уже закончил работу над переводом. Я справилась еще минут двадцать назад, поэтому спокойно могла развлекаться рисованием, ожидая окончания отведенного на самостоятельную работу времени.

— Ви, — обернулась ко мне Эмили.

Я подняла глаза на преподавателя. Миссис Джонсон изучала что-то особенно интересное в своем смартфоне, не забывая при этом широко улыбаться экрану. До нас ей не было совершенно никакого дела.

— А? — ответила я шепотом, переводя взгляд на одногруппницу.

Эмили не была ботаником в привычном понимании этого слова. Из обязательного набора только очки с толстыми стеклами, толстая коса и некоторое стремление к знаниям. В остальном: думаю, дай ей волю, она бы плюнула на учебу и хорошенько зажгла. Только не с кем было. Единственной ее подружкой была Амели — зубрила от бога.

Та и косой была богаче, и гранит науки грызла особливо старательно. И не было Амели дела ни до мальчиков, ни до развлечений. Она упорно шла к своей цели — не разочаровать родителей. Ни в коем случае. Никогда. И увидев однажды ее матушку, которая являлась полной копией дочки, только постаревшей и смотавшей длинную косу в плотный тугой калачик на затылке, я могла с уверенностью сказать: да, я бы тоже не осмелилась перечить такой родительнице. Ни за что.

Так вот, Амели почти никогда не разговаривала ни о чем, кроме учебы. И Эмили не смела даже пытаться завести разговор с подругой о посторонних вещах, чтобы не схлопотать ненароком осуждающей отповеди. Ведь она прилипла к ней, как гриб-паразит. Гриб, который, сам того не подозревая, должен был дотянуть на своих плечах Эмили до самого выпуска. Такое взаимовыгодное сотрудничество. Слегка похожее на дружбу.