Позже
Глубокая тишина была почти невыносимой, как настойчивый дождь, барабанящий по стеклу. Он не умолкал, стуча однообразно и настойчиво, как будто хотел сказать, что день ещё не завершился, и её тоже не стоит останавливать.
Пронизанная запахом леса и сырости, мокрая одежда лежала на стуле, лишенная всякой формы. В теле царила нестерпимая боль, но не от физических повреждений, а от чего-то более глубокого, проникающего в самую суть, вглубь души.
Спрятавшись в подушку, она не включала свет, предпочитая прохладу ночного ветерка, который проникал сквозь приоткрытое окно. Холод был ей приятнее, чем та тишина, которая давила бы на нее изнутри.
#### не стала задавать вопросов во время ужина, лишь молча поставила перед ней тарелку с горячим супом. В её взгляде читалась усталость, но вместе с тем и нежная сочувствующая теплота.
В её голове рождались слова: "прости" или "спасибо". Но они не могли вырваться наружу, словно заперты в клетке из острых осколков. Все остальное, казалось, теряло смысл.
Под одеялом пальцы сжались, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. Это жесткое, осознанное движение было единственным способом убедиться: она всё ещё властна над собой, что-то ещё может контролировать. Ее голос, негромкий, но пронзительный, вдруг прозвучал в его памяти, словно отголосок, который не уходил из ушей.— Я здесь. Просто... здесь. От этих трёх слов в горле вновь встал ком, а веки предательски зажглись. Потому что в них не было жалости. Не было осуждения. Только — "будь".
В комнате царило приглушённое сумрак. За окном дождь, набирая силу, стал шуршать по листьям и по земле, которая пропиталась дождём, приобретя новый, резкий, почти таинственный запах, словно вся вселенная рождалась заново из этой влаги.
Застывшая в тишине, она укуталась в одеяло, влажные волосы спадали по плечам, словно слезы. В доме царила полная безмолвие, нарушаемое лишь скрипом пола и едва различимыми шорохами из-за стены. Ей было лучше одной. И хорошо, что она осталась одна. Или… возможно, это было бы хуже?
Слова застряли в горле. Объяснять не было сил, зачем-то, даже после вспышки гнева, внутри всё оставалось таким же тяжёлым. Только теперь, вместо оглушительного шума, лишь тихий, глухой гул. В памяти всплывали образы: дремучий лес, грязь, искажённое в лужах отражение — словно чужая, не принадлежащая ей. И вдруг — зонт. Грязные, но ласковые руки, не пытавшиеся спасти, не тянувшиеся вверх — лишь принимавшие.
По её щеке тихо проскользнула слеза, одинокая, как будто молчала сама по себе. Не от боли, нет, но от чего-то, что не имело названия, не поддавалось объяснению.
Из-за двери доносились едва слышные звуки шагов. Затем раздался короткий, отчётливый стук.