Глава двенадцатая.
После этого Андрей Ефимыч стал замечать кругом какую-то таинственность.
Мужики, сиделки и больные при встрече с ним вопросительно взглядывали на
него и потом шептались. Девочка Маша, дочь смотрителя, которую он любил
встречать в больничном саду, теперь, когда он с улыбкой подходил к ней,
чтобы погладить ее по головке, почему-то убегала от него. Почтмейстер Михаил
Аверьяныч, слушая его, уже не говорил: "Совершенно верно", а в непонятном
смущении бормотал: "Да, да, да..." - и глядел на него задумчиво и печально;
почему-то он стал советовать своему другу оставить водку и пиво, но при
этом, как человек деликатный, говорил не прямо, а намеками, рассказывая то
про одного батальонного командира, отличного человека, то про полкового
священника, славного малого, которые пили и заболели, но, бросив пить,
совершенно выздоровели. Два-три раза приходил к Андрею Ефимычу коллега
Хоботов; он тоже советовал оставить спиртные напитки и без всякого видимого
повода рекомендовал принимать бромистый калий.
В августе Андрей Ефимыч получил от городского головы письмо с просьбой
пожаловать по очень важному делу. Придя в назначенное время в управу, Андрей
Ефимыч застал там воинского начальника, штатного смотрителя уездного
училища, члена оправы. Хоботова и еще какого-то полного белокурого
господина, которого представили ему как доктора. Этот доктор, с польскою,
трудно выговариваемою фамилией, жил в тридцати верстах от города, на конском
заводе, и был теперь в городе проездом.
- Тут заявленьице по вашей части-с, - обратился член управы к Андрею
Ефимычу после того, как все поздоровались и сели за стол. - Вот Евгений
Федорыч говорят, что аптеке тесновато в главном корпусе и что ее надо бы
перевести в один из флигелей. Оно, конечно; это ничего, перевести можно, но
главная причина - флигель ремонта захочет.
- Да, без ремонта не обойтись, - сказал Андрей Ефимыч, подумав. - Если,
например, угловой флигель приспособить для аптеки, то на это, полагаю,
понадобится minimum рублей пятьсот. Расход непроизводительный.
Немного помолчали.
- Я уже имел честь докладывать десять лет назад, - продолжал Андрей
Ефимыч тихим голосом, - что эта больница в настоящем ее виде является для
города роскошью не по средствам. Строилась она в сороковых годах, но ведь
тогда были не те средства. Город слишком много затрачивает на ненужные
постройки и липшие должности. Я думаю, на эти деньги можно было бы, при
других порядках, содержать две образцовых больницы.
- Так вот и давайте заводить другие порядки! - живо сказал член управы.
- Я уже имел честь докладывать: передайте медицинскую часть в ведение
земства.
- Да, передайте земству деньги, а оно украдет, - засмеялся белокурый
доктор.
- Это как водится, - согласился член управы и тоже засмеялся.
Андрей Ефимыч вяло и тускло посмотрел на белокурого доктора и сказал:
- Надо быть справедливым.
Опять помолчали. Подали чай. Воинский начальник, почему-то очень
смущенный, через стол дотронулся до руки Андрея Ефимыча и сказал:
- Совсем вы нас забыли, доктор. Впрочем, вы монах: в карты не играете,
женщин не любите. Скучно вам с нашим братом.
Все заговорили о том, как скучно порядочному человеку жить в этом
городе. Ни театра, ни музыки, а на последнем танцевальном вечере в клубе
было около двадцати дам и только два кавалера. Молодежь не танцует, а вое
время толпится около буфета или играет в карты. Андрей Ефимыч медленно и
тихо, ни на кого не глядя, стал говорить о том, как жаль, как глубоко жаль,
что горожане тратят свою жизненную энергию, свое сердце и ум на карты и
сплетни, а не умеют и не хотят проводить время в интересной беседе и в
чтении, не хотят пользоваться наслаждениями, какие дает ум. Только один ум
интересен и замечателен, все же остальное мелко и низменно. Хоботов
внимательно слушал своего коллегу и вдруг спросил:
- Андрей Ефимыч, какое сегодня число?
Получив ответ, он и белокурый доктор тоном экзаменаторов, чувствующих
свою неумелость, стали спрашивать у Андрея Ефимыча, какой сегодня день,
сколько дней в году и правда ли, что в палате N 6 живет замечательный
пророк.
В ответ на последний вопрос Андрей Ефимыч покраснел и сказал:
- Да, это больной, но интересный молодой человек.
Больше ему не задавали никаких вопросов. Когда он в передней надевал
пальто, воинский начальник положил руку ему на плечо и сказал со вздохом:
- Нам, старикам, на отдых пора!
Выйдя из управы, Андрей Ефимыч понял, что это была комиссия,
назначенная для освидетельствования его умственных способностей. Он вспомнил
вопросы, которые задавали ему, покраснел, и почему-то теперь первый раз в
жизни ему стало горько жаль медицину.
"Боже мой, - думал он, вспоминая, как врачи только что исследовали его,
- ведь они так недавно слушали психиатрию, держали экзамен, - откуда же это
круглое невежество? Они понятия не имеют о психиатрии!"
И первый раз в жизни он почувствовал себя оскорбленным и рассерженным.
В тот же день вечером у него был Михаил Аверьяныч. Не здороваясь,
почтмейстер подошел к нему, взял его за обе руки и сказал взволнованным
голосом:
- Дорогой мой, друг мой, докажите мне, что вы верите в мое искреннее
расположение и считаете меня своим другом... Друг мой! - и, мешая говорить
Андрею Ефимычу, он продолжал, волнуясь: - Я люблю вас за образованность и
благородство души. Слушайте меня, мой дорогой. Правила науки обязывают
докторов скрывать от вас правду, но я по-военному режу правду-матку: вы
нездоровы! Извините меня, мой дорогой, по это правда, это давно уже заметили
все окружающие. Сейчас мне доктор Евгений Федорыч говорил, что для пользы
вашего здоровья вам необходимо отдохнуть и развлечься. Совершенно верно!
Превосходно! На сих днях я беру отпуск и уезжаю понюхать другого воздуха.
Докажите же, что вы мне друг, поедем вместе! Поедем, тряхнем стариной.
- Я чувствую себя совершенно здоровым, - оказал Андрей Ефимыч, подумав.
- Ехать же не могу. Позвольте мне как-нибудь иначе доказать вам свою дружбу.
Ехать куда-то, неизвестно зачем, без книг, без Дарьюшки, без пива,
резко нарушить порядок жизни, установившийся за двадцать лет, - такая идея в
первую минуту показалась ему дикою и фантастическою. Но он вспомнил
разговор, бывший в управе, и тяжелое настроение, какое он испытал,
возвращаясь из управы домой, и мысль уехать ненадолго из города, где глупые
люди считают его сумасшедшим, улыбнулась ему.
- А вы, собственно, куда намерены ехать? - спросил он.
- В Москву, в Петербург, в Варшаву... В Варшаве я провел пять
счастливейших лет моей жизни. Что за город изумительный! Едемте, дорогой
мой!