Глава четырнадцатая.
Доктор ходил, смотрел, ел, пил, но чувство у него было одно: досада на
Михаила Аверьяныча. Ему хотелось отдохнуть от друга, уйти от него,
спрятаться, а друг считал своим долгом не отпускать его ни на шаг от себя к
доставлять ему возможно больше развлечений. Когда HJ на что было смотреть,
он развлекал его разговорами. Два дня терпел Андрей Ефимыч, но на третий
объявил своему другу, что он болен и хочет остаться на весь день дома. Друг
сказал, что в таком случае и он остается. В самом дело, надо отдохнуть, а то
этак ног не хватит. Андрей Ефимыч лег на диван, лицом к спинке и, стиснув
зубы, слушал своего друга, который горячо уверял его, что Франция рано или
поздно непременно разобьет Германию, что в Москве очень много мошенников и
что по наружному виду лошади нельзя судить о ее достоинствах. У доктора
начались шум в ушах и сердцебиение, но попросить друга уйти или помолчать он
из деликатности не решался. К счастью, Михаилу Аверьянычу наскучило сидеть в
номере, и он после обеда ушел прогуляться.
Оставшись один, Андрей Ефимыч предался чувству отдыха. Как приятно
лежать неподвижно на диване и сознавать, что ты один в комнате! Истинное
счастие невозможно без одиночества. Падший ангел изменил богу, вероятно,
потому, что захотел одиночества, которого не знают ангелы. Андрей Ефимыч
хотел думать о том, что он видел и слышал в последние дни, но Михаил
Аверьяныч не выходил у него из головы.
"А ведь он взял отпуск и поехал со мной из дружбы, из великодушия, -
думал доктор с досадой. - Хуже нет ничего, как эта дружеская опека. Ведь
вот, кажется, и добр, и великодушен, и весельчак, а скучен. Нестерпимо
скучен. Так же вот бывают люди, которые всегда говорят одни только умные и
хорошие слова, но чувствуешь, что они тупые люди".
В следующие затем дни Андрей Ефимыч сказывался больным и не выходил из
номера. Он лежал лицом к спинке дивана и томился, когда друг развлекал его
разговорами, или же отдыхал, когда друг отсутствовал. Он досадовал на себя
за то, что поехал, и на друга, который с каждым днем становился вое
болтливее и развязнее: настроить свои мысли на серьезный, возвышенный лад
ему никак не удавалось.
"Это меня пробирает действительность, о которой говорил Иван Дмитрич, -
думал он, сердясь на свою мелочность. - Впрочем, вздор... Приеду домой, и
все пойдет по-старому..."
И в Петербурге то же самое: он по целым дням не выходил из номера,
лежал на диване и вставал только затем, чтобы выпить пива.
Михаил Аверьяныч все время торопил ехать в Варшаву.
- Дорогой мой, зачем я туда поеду? - говорил Андреи Ефимыч умоляющим
голосом. - Поезжайте одни, а мне позвольте ехать домой! Прошу вас!
- Ни под каким видом! - протестовал Михаил Аверьяныч. - Это
изумительный город. В нем я провел пять счастливейших лет моей жизни!
У Андрея Ефимыча не хватило характера настоять на своем, и он скрепя
сердце поехал в Варшаву. Тут он не выходил из номера, лежал на диване и
злился на себя, на друга и на лакеев, которые упорно отказывались понимать
по-русски, а Михаил Аверьяныч, по обыкновению здоровый, бодрый и веселый, с
утра до вечера гулял по городу и разыскивал своих старых знакомых. Несколько
раз он не ночевал дома. После одной ночи, проведенной неизвестно где, он
вернулся домой рано утром в сильно возбужденном состоянии, красный и
непричесанный. Он долго ходил из угла в угол, что-то бормоча про себя, потом
остановился и сказал:
- Честь прежде всего!
Походив еще немного, он схватил себя за голову и произнес трагическим
голосом:
- Да, честь прежде всего! Будь проклята минута, когда мне впервые
пришло в голову ехать в этот Вавилон! Дорогой мой, - обратился он к доктору,
- презирайте меня: я проигрался! Дайте мне пятьсот рублей!
Андрей Ефимыч отсчитал пятьсот рублей и молча отдал их своему другу.
Тот, все еще багровый от стыда и гнева, бессвязно произнес какую-то ненужную
клятву, надел фуражку и вышел. Вернувшись часа через два, он повалился в
кресло, громко вздохнул и сказал:
- Честь спасена! Едемте, мой друг! Ни одной минуты я не желаю остаться
в этом проклятом городе. Мошенники! Австрийские шпионы!
Когда приятели вернулись в свой город, был уже ноябрь и на улицах лежал
глубокий снег. Место Андрея Ефимыча занимал доктор Хоботов; он жил еще на
старой квартире в ожидании, когда Андрей Ефимыч приедет и очистит больничную
квартиру. Некрасивая женщина, которую он называл своею кухаркой, уже жила в
одном из флигелей.
По городу ходили новые больничные сплетни. Говорили, что некрасивая
женщина поссорилась со смотрителем и этот будто бы ползал перед нею на
коленях, прося прощения.
Андрею Ефимычу в первый же день по приезде пришлось отыскивать себе
квартиру.
- Друг мой, - сказал ему робко почтмейстер, - извините за нескромный
вопрос: какими средствами, вы располагаете?
Андрей Ефимыч молча сосчитал свои деньги и сказал:
- Восемьдесят шесть рублей.
- Я не о том спрашиваю, - проговорил в смущении Михаил Аверьяныч, не
поняв доктора. - Я спрашиваю, какие у вас средства вообще?
- Я же и говорю вам: восемьдесят шесть рублей. Больше у меня ничего
нет.
Михаил Аверьяныч считал доктора честным и благородным человеком, но
все-таки подозревал, что у него есть капитал, по крайней мере, тысяч в
двадцать. Теперь же, узнав, что Андрей Ефимыч нищий, что ему нечем жить, он
почему-то вдруг заплакал и обнял своего друга.