Глава шестнадцатая.
Однажды Михаил Аверьяныч пришел после обеда, когда Андрей Ефимыч лежал
на диване. Случились так, что в это же время явился и Хоботов с бромистым
калием. Андрей Ефимыч тяжело поднялся, сел и уперся обеими руками о диван.
- А сегодня, дорогой мой, - начал Михаил Аверьяныч, - у вас цвет лица
гораздо лучше, чем вчера. Да вы молодцом! Ей-богу, молодцом!
- Пора, пора поправляться, коллега, - сказал Хоботов, зевая. - Небось
вам самим надоела эта канитель.
- И поправимся! - весело сказал Михаил Аверьяныч. - Еще лет сто жить
будем! Так-тось!
- Сто не сто, а на двадцать еще хватит, - утешал Хоботов. - Ничего,
ничего, коллега, не унывайте... Будег вам тень наводить.
- Мы еще покажем себя! - захохотал Михаил Аверьяныч и похлопал друга по
колену. - Мы еще покажем! Будущим летом, бог даст, махнем на Кавказ и весь
его верхом объедем - гоп! гоп! гоп! А с Кавказа вернемся, гляди, чего
доброго, на свадьбе гулять будем. - Михаил Аверьяпыч лукаво подмигнул
глазом. - Женим вас, дружка милого... женим...
Андрей Ефимыч вдруг почувствовал, что накипь подходит к горлу; у него
страшно забилось сердце.
- Это пошло! - сказал он, быстро вставая и отходя к окну. - Неужели вы
не понимаете, что говорите пошлости?
Он хотел продолжать мягко и вежливо, но против воли вдруг сжал кулаки и
поднял их выше головы.
- Оставьте меня! - крикнул он не своим голосом, багровея и дрожа всем
телом. - Вон! Оба вон, оба!
Михаил Аверьяныч и Хоботов встали и уставились на него сначала с
недоумением, потом со страхом.
- Оба вон! - продолжал кричать Андрей Ефимыч. - Тупые люди! Глупые
люди! Не нужно мне ни дружбы, ни твоих лекарств, тупой человек! Пошлость!
Гадость!
Хоботов и Михаил Аверьяныч, растерянно переглядываясь, попятились к
двери и вышли в сени. Андрей Ефимыч схватил склянку с бромистым калием и
швырнул им вслед; склянка со звоном разбилась о порог.
- Убирайтесь к черту! - крикнул он плачущим голосом, выбегая в сени. -
К черту!
По уходе гостей Андрей Ефимыч, дрожа, как в лихорадке, лег на диван и
долго еще повторял:
- Тупые люди! Глупые люди!
Когда он успокоился, то прежде всего ему пришло на мысль, что бедному
Михаилу Аверьянычу теперь, должно быть, страшно стыдно и тяжело на душе и
что все это ужасно. Никогда раньше не случалось ничего подобного. Где же ум
и такт? Где уразумение вещей и философское равнодушие?
Доктор всю ночь не мог уснуть от стыда и досады на себя, а утром, часов
в десять, отправился в почтовую контору и извинился перед почтмейстером.
- Не будем вспоминать о том, что произошло, - сказал со вздохом
растроганный Михаил Аверьяныч, крепко пожимая ему руку. - Кто старое
помянет, тому глаз вон. Любавкин! - вдруг крикнул он так громко, что все
почтальоны и посетители вздрогнули. - Подай стул. А ты подожди! - крикнул он
бабе, которая сквозь решетку протягивала к нему заказное письмо. - Разве не
видишь, что я занят? Не будем вспоминать старое, - продолжал он нежно,
обращаясь к Андрею Ефимычу. - Садитесь, покорнейше прошу, мой дорогой.
Он минуту молча поглаживал себе колени и потом сказал:
- У меня и в мыслях не было обижаться на вас. Болезнь не свой брат, я
понимаю. Ваш припадок испугал нас вчера с доктором, и мы долго потом
говорили о вас. Дорогой мой, отчего вы не хотите серьезно заняться вашей
болезнью? Разве можно так? Извините за дружескую откровенность, - зашептал
Михаил Аверьяныч, - вы живете в самой неблагоприятной обстановке: теснота,
нечистота, ухода за вами нет, лечиться не на что... Дорогой мой друг,
умоляем вас вместе с доктором всем сердцем, послушайтесь нашего совета:
ложитесь в больницу! Там и пища здоровая, и уход, и лечение. Евгений
Федорович хотя и моветон {человек дурного тона (франц. - mauvais ton).},
между нами говоря, но сведущий; на него вполне можно положиться. Он дал мне
слово, что займется вами.
Андрей Ефимыч был тронут искренним участием и слезами, которые вдруг
заблестели на щеках у почтмейстера.
- Уважаемый, не верьте! - зашептал он, прикладывая руку к сердцу. - Не
верьте им! Это обман! Болезнь моя только в том, что за двадцать лет я нашел
во всем городе одного только умного человека, да и тот сумасшедший. Болезни
нет никакой, а просто я попал в заколдованный круг, из которого нет выхода.
Мне все равно, я на все готов.
- Ложитесь в больницу, дорогой мой.
- Мне все равно, хоть в яму.
- Дайте, голубчик, слово, что вы будете слушаться во всем Евгения
Федорыча.
- Извольте, даю слово. Но, повторяю, уважаемый. я попал в заколдованный
круг. Теперь все, даже искреннее участие моих друзей, клонится к одному - к
моей погибели. Я погибаю и имею мужество сознавать это.
- Голубчик, вы выздоровеете.
- К чему это говорить, - сказал Андрей Ефимыч с раздражением. - Редкий
человек под конец жизни не испытывает того же, что я теперь. Когда вам
скажут, что у вас что-нибудь вроде плохих почек и увеличенного сердца и вы
станете лечиться, или скажут, что вы сумасшедший или преступник, то есть,
одним словом, когда люди вдруг обратят на вас внимание, то знайте, что вы
попали в заколдованный круг, из которого уже не выйдете. Будете стараться
выйти и еще больше заблудитесь. Сдавайтесь, потому что никакие человеческие
усилия уже не спасут вас. Так мне кажется.
Между тем у решетки толпилась публика. Андрей Ефимыч, чтобы не метать,
встал и начал прощаться. Михаил Аверьяныч еще раз взял с него честное слово
и проводил его до наружной двери.
В тот же день, перед вечером, к Андрею Ефимычу неожиданно явился
Хоботов в полушубке и в высоких сапогах и сказал таким тоном, как будто
вчера ничего не случилось:
- А я к вам по делу, коллега. Пришел приглашать вас: не хотите ли со
мной на консилиум, а?
Думая, что Хоботов хочет развлечь его прогулкой или в самом деле дать
ему заработать, Андрей Ефимыч оделся и вышел с ним на улицу. Он рад был
случаю загладить вчерашнюю вину и помириться и в душе благодарил Хоботова,
который даже не заикнулся о вчерашнем и, по-видимому, щадил его. От этого
некультурного человека трудно было ожидать такой деликатности.
- А где ваш больной? - спросил Андрей Ефимыч.
- У меня в больнице. Мне уж давно хотелось показать вам...
Интереснейший случай.
Вошли в больничный двор и, обойдя главный корпус, направились к
флигелю, где помещались умалишенные. И все это почему-то молча. Когда вошли
во флигель, Никита, по обыкновению, вскочил и вытянулся.
- Тут у одного произошло осложнение со стороны легких, - сказал
вполголоса Хоботов, входя с Андреем Ефимычем в палату. - Вы погодите здесь,
а я сейчас. Схожу только за стетоскопом.
И вышел.