Олеся

Почти целый месяц продолжалась наивная, очаровательная сказка нашей
любви, и до сих пор вместе с прекрасным обликом Олеси живут с неувядающей
силой в моей душе эти пылающие вечерние зори, эти росистые, благоухающие
ландышами и медом, утра, полные бодрой свежести и звонкого птичьего гама,
эти жаркие, томные, ленивые июньские дни... Ни разу ни скука, ни
утомление, ни вечная страсть к бродячей жизни не шевельнулись за это время
в моей душе. Я, как языческий бог или как молодое, сильное животное,
наслаждался светом, теплом, сознательной радостью жизни и спокойной,
здоровой, чувственной любовью.
Старая Мануйлиха стала после моего выздоровления так несносно
брюзглива, встречала меня с такой откровенной злобой и, покамест я сидел в
хате, с таким шумным ожесточением двигала горшками в печке, что мы с
Олесей предпочитали сходиться каждый вечер в лесу... И величественная
зеленая прелесть бора, как драгоценная оправа, украшала нашу безмятежную
любовь.
Каждый день я все с большим удивлением находил, что Олеся - эта
выросшая среди леса, не умеющая даже читать девушка - во многих случаях
жизни проявляет чуткую деликатность и особенный, врожденный такт. В любви
- в прямом, грубом ее смысле - всегда есть ужасные стороны, составляющие
мученье и стыд для нервных, художественных натур. Но Олеся умела избегать
их с такой наивной целомудренностью, что ни разу ни одно дурное сравнение,
ни один циничный момент не оскорбили нашей связи.
Между тем приближалось время моего отъезда. Собственно говоря, все мои
служебные обязанности в Переброде были уже покончены, и я умышленно
оттягивал срок моего возвращения в город. Я еще ни слова не говорил об
этом Олесе, боясь даже представить себе, как она примет мое извещение о
необходимости уехать. Вообще я находился в затруднительном положении.
Привычка пустила во мне слишком глубокие корни. Видеть ежедневно Олесю,
слышать ее милый голос и звонкий смех, ощущать нежную прелесть ее ласки -
стало для меня больше чем необходимостью. В редкие дни, когда ненастье
мешало нам встречаться, я чувствовал себя точно потерянным, точно лишенным
чего-то самого главного, самого важного в моей жизни. Всякое занятие
казалось мне скучным, лишним, и все мое существо стремилось в лес, к
теплу, к свету, к милому привычному лицу Олеси.
Мысль жениться на Олесе все чаще и чаще приходила мне в голову. Сначала
она лишь изредка представлялась мне как возможный, на крайний случай,
честный исход из наших отношений. Одно лишь обстоятельство пугало и
останавливало меня: я не смел даже воображать себе, какова будет Олеся,
одетая в модное платье, разговаривающая в гостиной с женами моих
сослуживцев, исторгнутая из этой очаровательной рамки старого леса,
полного легенд и таинственных сил.
Но чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас
одиночества и большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым
днем крепло в моей душе, и под конец я уже перестал видеть в нем дерзкий
вызов обществу. "Женятся же хорошие и ученые люди на швейках, на
горничных, - утешал я себя, - и живут прекрасно и до конца дней своих
благословляют судьбу, толкнувшую их на это решение. Не буду же я
несчастнее других, в самом деле?"
Однажды в середине июня, под вечер, я, по обыкновению, ожидал Олесю на
повороте узкой лесной тропинки между кустами цветущего боярышника. Я еще
издали узнал легкий, быстрый шум ее шагов.
- Здравствуй, мой родненький, - сказала Олеся, обнимая меня и тяжело
дыша. - Заждался небось? А я насилу-насилу вырвалась... Все с бабушкой
воевала.
- До сих пор не утихла?
- Куда там! "Ты, говорит, пропадешь из-за него... Натешится он тобою
вволю, да и бросит. Не любит он тебя вовсе..."
- Это она про меня так?
- Про тебя, милый... Ведь я все равно ни одному ее словечку не верю.
- А она все знает?
- Не скажу наверно... кажется, знает. Я с ней, впрочем, об этом ничего
не говорю - сама догадывается. Ну, да что об этом думать... Пойдем.
Она сорвала ветку боярышника с пышным гнездом белых цветов и воткнула
себе в волосы. Мы медленно пошли по тропинке, чуть розовевшей на вечернем
солнце.
Я еще прошлой ночью решил во что бы то ни стало высказаться в этот
вечер. Но странная робость отяжеляла мой язык. Я думал: если скажу Олесе о
моем отъезде и об женитьбе, то поверит ли она мне? Не покажется ли ей, что
я своим предложением только уменьшаю, смягчаю первую боль наносимой раны?
"Вот как дойдем до того клена с ободранным стволом, так сейчас же и
начну", - назначил я себе мысленно. Мы равнялись с кленом, и я, бледнея от
волнения, уже переводил дыхание, чтобы начать говорить, но внезапно моя
смелость ослабевала, разрешаясь нервным, болезненным биением сердца и
холодом во рту. "Двадцать семь - мое феральное число, - думал я несколько
минут спустя, - досчитаю до двадцати семи, и тогда!.." И я принимался
считать в уме, но когда доходил до двадцати семи, то чувствовал, что
решимость еще не созрела во мне. "Нет, - говорил я себе, - лучше уж буду
продолжать считать до шестидесяти, - это составит как раз целую минуту, -
и тогда непременно, непременно..."
- Что такое сегодня с тобой? - спросила вдруг Олеся. - Ты думаешь о
чем-то неприятном. Что с тобой случилось?
Тогда я заговорил, но заговорил каким-то самому мне противным тоном, с
напускной, неестественной небрежностью, точно дело шло о самом пустячном
предмете.
- Действительно, есть маленькая неприятность... ты угадала. Олеся...
Видишь ли, моя служба здесь окончена, и меня начальство вызывает в город.
Мельком, сбоку я взглянул на Олесю и увидел, как сбежали краска с ее
лица и как задрожали ее губы. Но она не ответила мне ни слова. Несколько
минут я молча шел с ней рядом. В траве громко кричали кузнечики, и
откуда-то издалека доносился однообразный напряженный скрип коростеля.
- Ты, конечно, и сама понимаешь, Олеся, - опять начал я, - что мне
здесь оставаться неудобно и негде, да, наконец, и службой пренебрегать
нельзя...
- Нет... что же... тут и говорить нечего, - отозвалась Олеся как будто
бы спокойно, но таким глухим, безжизненным голосом, что мне стало жутко. -
Если служба, то, конечно... надо ехать...
Она остановилась около дерева и оперлась спиною об его ствол, вся
бледная, с бессильно упавшими вдоль тела руками, с жалкой, мучительной
улыбкой на губах. Ее бледность испугала меня. Я кинулся к ней и крепко
сжал ее руки.
- Олеся... что с тобой? Олеся... милая!..
- Ничего... извините меня... это пройдет. Так... голова закружилась...
Она сделала над собой усилие и прошла вперед, не отнимая у меня своей
руки.
- Олеся, ты теперь обо мне дурно подумала, - сказал я с упреком. -
Стыдно тебе! Неужели и ты думаешь, что я могу уехать, бросив тебя? Нет,
моя дорогая. Я потому и начал этот разговор, что хочу сегодня же пойти к
твоей бабушке и сказать ей, что ты будешь моей женой.
Совсем неожиданно для меня, Олесю почти не удивили мои слова.
- Твоей женой? - Она медленно и печально покачала головой. - Нет,
Ванечка, милый, это невозможно!
- Почему же, Олеся? Почему?
- Нет, нет... Ты и сам понимаешь, что об этом смешно и думать. Ну какая
я тебе жена на самом деле? Ты барин, ты умный, образованный, а я? Я и
читать не умею, и куда ступить не знаю... Ты одного стыда из-за меня не
оберешься...
- Это все глупости, Олеся! - возразил я горячо. - Ты через полгода сама
себя не узнаешь. Ты не подозреваешь даже, сколько в тебе врожденного ума и
наблюдательности. Мы с тобой вместе прочитаем много хороших книжек,
познакомимся с добрыми, умными людьми, мы с тобой весь широкий свет
увидим, Олеся... Мы до старости, до самой смерти будем идти рука об руку,
вот как теперь идем, и не стыдиться, а гордиться тобой я буду и
благодарить тебя!..
На мою пылкую речь Олеся ответила мне признательным пожатием руки, но
продолжала стоять на своем.
- Да разве это одно?.. Может быть, ты еще не знаешь?.. Я никогда не
говорила тебе... Ведь у меня отца нет... Я незаконная...
- Перестань, Олеся... Это меньше всего меня останавливает. Что мне за
дело до твоей родни, если ты сама для меня дороже отца и матери, дороже
целого мира? Нет, все это мелочи, все это пустые отговорки!..
Олеся с тихой, покорной лаской прижалась плечом к моему плечу.
- Голубчик... Лучше бы ты вовсе об этом не начинал разговора... Ты
молодой, свободный... Неужели у меня хватило бы духу связать тебя по рукам
и по ногам на всю жизнь?.. Ну, а если тебе потом другая понравится? Ведь
ты меня тогда возненавидишь, проклянешь тот день и час, когда я
согласилась пойти за тебя. Не сердись, мой дорогой! - с мольбой
воскликнула она, видя по моему лицу, что мне неприятны эти слова. - Я не
хочу тебя обидеть. Я ведь только о твоем счастье думаю. Наконец, ты
позабыл про бабушку. Ну посуди сам, разве хорошо будет с моей стороны ее
одну оставить?
- Что ж... и бабушке у нас место найдется. (Признаться, мысль о бабушке
меня сильно покоробила.) А не захочет она у нас жить, так во всяком городе
есть такие дома... они называются богадельнями... где таким старушкам дают
и покой, и уход внимательный...
- Нет, что ты! Она из леса никуда не пойдет. Она людей боится.
- Ну, так ты уж сама придумывай, Олеся, как лучше. Тебе придется
выбирать между мной и бабушкой. Но только знай одно - что без тебя мне и
жизнь будет противна.
- Солнышко мое! - с глубокой нежностью произнесла Олеся. - Уж за одни
твои слова спасибо тебе... Отогрел ты мое сердце... Но все-таки замуж я за
тебя не пойду... Лучше уж я так пойду с тобой, если не прогонишь... Только
не спеши, пожалуйста, не торопи меня. Дай мне денька два, я все это
хорошенько обдумаю... И с бабушкой тоже нужно поговорить.
- Послушай, Олеся, - спросил я, осененный новой догадкой. - А может
быть, ты опять... церкви боишься?
Пожалуй, что с этого вопроса и надо было начать. Почти ежедневно спорил
я с Олесей, стараясь разубедить ее в мнимом проклятии, тяготеющем над ее
родом вместе с обладанием чародейными силами. В сущности, в каждом русском
интеллигенте сидит немножко развивателя. Это у нас в крови, это внедрено
нам всей русской беллетристикой последних десятилетий. Почему знать? Если
бы Олеся глубоко веровала, строго блюла посты и не пропускала ни одного
церковного служения, - весьма возможно, что тогда я стал бы иронизировать
(но только слегка, ибо я всегда был верующим человеком) над ее
религиозностью и развивать в ней критическую пытливость ума. Но она с
твердой и наивной убежденностью исповедовала свое общение с темными силами
и свое отчуждение от бога, о котором она даже боялась говорить.
Напрасно я покушался поколебать суеверие Олеси. Все мои логические
доводы, все мои иной раз грубые и злые насмешки разбивались об ее покорную
уверенность в свое таинственное роковое призвание.
- Ты боишься церкви, Олеся? - повторил я.
Она молча наклонила голову.
- Ты думаешь, что бог не примет тебя? - продолжал я с возрастающей
горячностью. - Что у него не хватит для тебя милосердия? У того, который,
повелевая миллионами ангелов, сошел, однако, на землю и принял ужасную,
позорную смерть для избавления всех людей? У того, кто не погнушался
раскаянием самой последней женщины и обещал разбойнику-убийце, что он
сегодня же будет с ним в раю?..
Все это было уже не ново Олесе в моем толковании, но на этот раз она
даже и слушать меня не стала. Она быстрым движением сбросила с себя платок
и, скомкав его, бросила мне в лицо. Началась возня. Я старался отнять у
нее цветок боярышника. Сопротивляясь, она упала на землю и увлекла меня за
собою, радостно смеясь и протягивая мне свои раскрытые частым дыханием,
влажные милые губы...
Поздно ночью, когда мы простились и уже разошлись на довольно большое
расстояние, я вдруг услышал за собою голос Олеси.
- Ванечка! Подожди минутку... Я тебе что-то скажу!
Я повернулся и пошел к пей навстречу. Олеся поспешно подбежала ко мне.
На небе уже стоял тонкий серебряный зазубренный серп молодого месяца, и
при его бледном свете я увидел, что глаза Олеси полны крупных невылившихся
слез.
- Олеся, о чем ты? - спросил я тревожно.
Она схватила мои руки и стала их целовать поочередно.
- Милый... какой ты хороший! Какой ты добрый! - говорила она дрожащим
голосом. - Я сейчас шла и подумала: как ты меня любишь!.. И знаешь, мне
ужасно хочется сделать тебе что-нибудь очень, очень приятное.
- Олеся... Девочка моя славная, успокойся...
- Послушай, скажи мне, - продолжала она, - ты бы очень был доволен,
если бы я когда-нибудь пошла в церковь? Только правду, истинную правду
скажи.
Я задумался. У меня вдруг мелькнула в голове суеверная мысль: а не
случится ли от этого какого-нибудь несчастья?
- Что же ты молчишь? Ну, говори скорее, был бы ты этому рад или тебе
все равно?
- Как тебе сказать, Олеся? - начал я с запинкой. - Ну да, пожалуй, мне
это было бы приятно. Я ведь много раз говорил тебе, что мужчина может не
верить, сомневаться, даже смеяться, наконец. Но женщина... женщина должна
быть набожна без рассуждений. В той простой и нежной доверчивости, с
которой она отдает себя под защиту бога, я всегда чувствую что-то
трогательное, женственное и прекрасное.
Я замолчал. Олеся тоже не отзывалась, притаившись годовой около моей
груди.
- А зачем ты меня об этом спросила? - полюбопытствовал я.
Она вдруг встрепенулась.
- Так себе... Просто спросила... Ты не обращай внимания. Ну, до
свидания, милый. Приходи же завтра.
Она скрылась. Я еще долго глядел в темноту, прислушиваясь к частым,
удалявшимся от меня шагам. Вдруг внезапный ужас предчувствия охватил меня.
Мне неудержимо захотелось побежать вслед за Олесей, догнать ее и просить,
умолять, даже требовать, если нужно, чтобы она не шла в церковь. Но я
сдержал свой неожиданный порыв и даже - помню, - пускаясь в дорогу,
проговорил вслух:
- Кажется, вы сами, дорогой мой Ванечка, заразились суеверием.
О, боже мой! Зачем я не послушался тогда смутного влечения сердца,
которое - я теперь, безусловно, верю в это! - никогда не ошибается в своих
быстрых тайных предчувствиях?