14
Я подъезжал уже к Переброду, когда внезапный вихрь закрутил и погнал по
дороге столбы пыли. Упали первые - редкие и тяжелые - капли дождя.
Мануйлиха не ошиблась. Гроза, медленно накоплявшаяся за весь этот
жаркий, нестерпимо душный день, разразилась с необыкновенной силой над
Перебродом. Молния блистала почти беспрерывно, и от раскатов грома дрожали
и звенели стекла в окнах моей комнаты. Часов около восьми вечера гроза
утихла на несколько минут, но только для того, чтобы потом начаться с
новым ожесточением. Вдруг что-то с оглушительным треском посыпалось на
крышу и на стены старого дома. Я бросился к окну. Огромный град, с грецкий
орех величиной, стремительно падал на землю, высоко подпрыгивая потом
кверху. Я взглянул на тутовое дерево, росшее около самого дома, - оно
стояло совершенно голое, все листья были сбиты с него страшными ударами
града... Под окном показалась еле заметная в темноте фигура Ярмолы,
который, накрывшись с головой свиткой, выбежал из кухни, чтобы притворить
ставни. Но он опоздал. В одно из стекол вдруг с такой силой ударил
громадный кусок льду, что оно разбилось, и осколки его со звоном
разлетелись по полу комнаты.
Я почувствовал себя утомленным и прилег, не раздеваясь, на кровать. Я
думал, что мне вовсе не удастся заснуть в эту ночь и что я до утра буду в
бессильной тоске ворочаться с боку на бок, поэтому я решил лучше не
снимать платья, чтобы потом хоть немного утомить себя однообразной ходьбой
по комнате. Но со мной случилась очень странная вещь: мне показалось, что
я только на минутку закрыл глаза; когда же я раскрыл их, то сквозь щели
ставен уже тянулись длинные яркие лучи солнца, в которых кружились
бесчисленные золотые пылинки.
Над моей кроватью стоял Ярмола. Его лицо выражало суровую тревогу и
нетерпеливое ожидание: должно быть, он уже давно дожидался здесь моего
пробуждения.
- Паныч, - сказал он своим тихим голосом, в котором слышалось
беспокойство. - Паныч, треба вам отсюда уезжать...
Я свесил ноги с кровати и с изумлением поглядел на Ярмолу.
- Уезжать? Куда уезжать? Зачем? Ты, верно, с ума сошел?
- Ничего я с ума не сходил, - огрызнулся Ярмола. - Вы не чули, что
вчерашний град наробил? У половины села жито, как ногами, потоптано. У
кривого Максима, у Козла, у Мута, у Прокопчуков, у Гордия Олефира...
наслала-таки шкоду ведьмака чертова... чтоб ей сгинуть!
Мне вдруг, в одно мгновение, вспомнился весь вчерашний день, угроза,
произнесенная около церкви Олесей, и ее опасения.
- Теперь вся громада бунтуется, - продолжал Ярмола. - С утра все опять
перепились и орут... И про вас, панычу, кричат недоброе... А вы знаете,
яка у нас громада?.. Если они ведьмакам що зробят, то так и треба, то
справедливое дело, а вам, панычу, я скажу одно - утекайте скорейше.
Итак, опасения Олеси оправдались. Нужно было немедленно предупредить ее
о грозившей ей и Мануйлихе беде. Я торопливо оделся, на ходу сполоснул
водою лицо и через полчаса уже ехал крупной рысью по направлению Бисова
Кута.
Чем ближе подвигался я к избушке на курьих ножках, тем сильнее
возрастало во мне неопределенное, тоскливое беспокойство. Я с уверенностью
говорил самому себе, что сейчас меня постигнет какое-то новое, неожиданное
горе.
Почти бегом пробежал я узкую тропинку, вившуюся по песчаному пригорку.
Окна хаты были открыты, дверь растворена настежь.
- Господи! Что же такое случилось? - прошептал я, входя с замиранием
сердца в сени.
Хата была пуста. В ней господствовал тот печальный, грязный беспорядок,
который всегда остается после поспешного выезда. Кучи сора и тряпок лежали
на полу, да в углу стоял деревянный остов кровати...
С стесненным, переполненным слезами сердцем я хотел уже выйти из хаты,
как вдруг мое внимание привлек яркий предмет, очевидно нарочно повешенный
на угол оконной рамы. Это была нитка дешевых красных бус, известных в
Полесье под названием "кораллов", - единственная вещь, которая осталась
мне на память об Олесе и об ее нежной, великодушной любви.
1898