V
Прошло два года.
Казалось бы, два года — не ахти какой долгий срок, а между тем много воды утекло за это время и в семье Субботиных произошли серьезные перемены.
Старое бабушкино гнездо почти совсем опустело.
Трое сыновей Надежды Григорьевны окончили гимназию и укатили в Петербург, чтобы поступить в университет, две старшие дочери вышли замуж, и дома оставались только Лиза да Лёва.
Лёва, впрочем, также кончал гимназию в этом году и также, разумеется, стремился в университет.
Надежда Григорьевна все чаще и чаще поговаривала теперь о том, чтобы к осени всей семьей перебраться в Петербург, и Лиза горячо поддерживала ее в этом намерении.
— Господи! — вздыхала девушка. — Скоро ли мы наконец выберемся из этого захолустья; мне просто до смерти надоел наш противный муравейник!
Но Лёва не разделял мнения сестры; ему жаль было расставаться со своим маленьким родным городком, где прошло его счастливое детство, и сердце мальчика каждый раз болезненно сжималось, когда Лиза нарочно принималась с восторгом говорить при нём об их скором отъезде в Петербург.
Лева знал, что, уезжая из Вельска, они покинут на долгие годы не только родные места, но также и самых дорогих, самых близких ему людей.
Бабушка и Дарья Михайловна с Иринкой не могли следовать за ними в Петербург.
Бабушку не пускал доктор, уверяя, что петербургский климат будет для нее вреден, а Дарья Михайловна не имела материальной возможности оставить тот город, где с годами у нее сложился довольно большой круг учеников.
Однако более самого Лёвы сожалела об этом отъезде маленькая Иринка.
С течением времени дружба девочки и Лёвы не только не остыла, но стала ещё глубже, ещё горячее.
Благодаря расположению бабушки Иринка теперь постоянно бывала в семье Субботиных, считаясь у них почти родною, и посторонние нередко действительно принимали ее за младшую сестру Лёвы.
В свою очередь и юноша очень искренно привязался к ней.
Сильный и мужественный по натуре, он в то же время обладал очень нежной душою.
Лева любил детей, как любил вообще всё маленькое, слабое, всё, что нуждалось в его покровительстве, защите.
Несмотря на внешность почти взрослого молодого человека, Лёва оставался в душе все тем же наивным, добродушным мальчиком, в сердце которого старая бабушка и маленькая Иринка по-прежнему занимали самое первое место.
Иринка почти не изменилась за эти два года; она осталась такою же хрупкой и маленькой. Короткие волнистые волосы девочки по-прежнему ниспадали беспорядочными прядями на смуглый лоб, и темные глаза казались по-прежнему чересчур большими для её худенького и тонкого личика.
— Не чёрный, а пучеглазый твой Жук! — нарочно говорила Лиза, чтобы позлить Лёву, и искренне удивлялась, как это он мог находить прелестной эту Чернушку, если у них постоянно бывала в доме хорошенькая Милочка Назимова.
Милочке минуло шестнадцать лет, она уже перешла в седьмой класс гимназии и, нужно сознаться, действительно очень похорошела за последние два года.
Золотистая коса её стала ещё гуще, ещё красивее. Девочка сильно похудела, отчего казалась теперь гораздо выше и стройнее, и, к великой радости своей, начала носить платья почти длинные и высокую модную прическу, как у взрослых барышень.
Милочка слыла первою красавицей в их маленьком городке, она по-прежнему оставалась неравнодушной к Лёве и искренне ненавидела пучеглазую Чернушку, так привязавшую к себе мальчика.
Всё это, разумеется, нисколько не занимало Лёву, да вряд ли он даже и замечал улыбки и красноречивые взгляды хорошенькой Милочки.
Серьезный и искренний по натуре, он предпочитал иметь дело с такими же простыми и искренними людьми, как и он сам, и неестественная, изломанная Назимова вызывала у него всегда только презрительную улыбку.
Впрочем, за последнее время Лёва, кроме своих домашних и Иринки, вообще никого не видел и нигде не бывал.
Сейчас же после Пасхи у гимназистов начались выпускные экзамены, и юноша более, нежели когда-нибудь, прилежно готовился в своем кабинете, выходя оттуда только к завтраку и к обеду.
В первых числах мая как Субботины, так и Назимовы обыкновенно переезжали на дачу, в село Муриловку, живописное маленькое местечко неподалёку от города. Обе семьи имели там свои собственные большие, удобные дачи, и, к немалому удовольствию Лизы, Милочка могла летом почти все время проводить у них.
Дарья Михайловна также перебиралась весною за город, и также в Муриловку, но только немного позднее, когда оканчивались её занятия.
У неё, конечно, не было своей дачи, и она занимала только маленький крестьянский домик в конце села, над оврагом, почти у самой опушки леса.
Домик этот стоял совсем одиноко, и Дарья Михайловна, избегавшая всякого шума и суеты, очень любила свой тихий, заброшенный уголок.
В глубине оврага струилась небольшая, но очень быстрая речка Чёрная.
Извилистые берега её почти сплошь заросли высокой травой и густыми плакучими ивами, отчего вода в ней казалась всегда совсем тёмной.
В жаркую летнюю пору тут было хорошо и прохладно.
Тяжелые зеленые ветви, точно в истоме, низко склонялись над водой, а под ними тихо шумела осока, и пели кузнечики, и весело журчала тёмная речка…
Маленькая Иринка, сидя наверху в своем палисаднике, иногда часами прислушивалась к этим звукам, и ей казалось, что трава и плакучие ивы тихонько переговариваются с речкою и рассказывают друг другу длинные чудные сказки.
Впрочем, и над оврагом, около самой хатки Дарьи Михайловны, было также очень хорошо.
Небольшой палисадник у крыльца оканчивался за домом зеленой лужайкой, откуда узенькая тропинка вела прямо вниз к речке.
Посреди этой лужайки стояла обособленно группа из трех молодых берёзок, а под ними Лёва сам пристроил для Иринки низенькую скамейку из зеленого дёрна.
Кусты высокого белого тмина окружали эту скамейку почти со всех сторон и окончательно скрывали собою Иринку, когда девочка играла там со своею куклой или усаживалась плести венки.
Вся лужайка была усеяна полевыми цветами, и у ног Иринки всюду пестрели одуванчики, анютины глазки, жёлтый цикорий, колокольчики, дикая гвоздика, незабудки… но больше всего тут было ромашки и белого тмина, отчего вся лужайка казалась тоже белой. Это особенно нравилось Иринке.
— Смотри, Лева! — говорила она юноше, слегка прищуривая глаза. — Смотри, точно мы с тобою в саду у Снегурочки, а вокруг нас всё снег, снег, снег!.. Правда?
— Да, да, правда!.. — машинально соглашался Лева, зачастую не отрываясь даже от своей книги и еле слушая, что болтала около него Чернушка.
Но Иринка и не требовала большого внимания; она была кротким, тихим ребенком, привыкшим к одиночеству, и ей доставляло удовольствие уже одно присутствие Лёвы: все же она могла, хоть изредка, поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями…
С этих пор дети прозвали свою лужайку «Садом Снегурочки»; но это название было известно только им двоим и держалось в тайне.
И Лёва и Иринка очень ревниво охраняли свой тихий уголок под сенью белых берёзок, и в «Сад Снегурочки» никто из посторонних не допускался.
Лёва даже отыскал новый, кратчайший путь, который вел от дачи Субботиных прямо лесом к оврагу. Правда, этот путь был не из особенно удобных: приходилось дорогою два раза перелезать довольно высокий плетень и один раз перепрыгивать через небольшое болотце. Но Лёва был силен и ловок и не смущался такими ничтожными неудобствами.
Зато теперь ему не нужно было проходить мимо знакомых дач, по большой дороге, где он всегда мог встретить Милочку Назимову.
— Куда ты, Лёва, по такой жаре? — заботливо спрашивала бабушка, когда он сразу же после завтрака забирал свои книги и направлялся в лес. — Неужели тебе не нравится в нашем саду, смотри сколько тени! Читай себе спокойно!
— Да как же, посидишь тут спокойно! — хмурился Лёва. — Разве вы не знаете, бабушка, что у Лизы с утра до вечера гости и что приходится целыми днями с ними из пустого в порожнее переливать!!! Много тут начитаешь, нечего сказать! Нет уж, спасибо, с меня и одного воскресенья довольно!
По воскресеньям Надежда Григорьевна не позволяла детям расходиться в разные стороны. Все члены семьи должны были проводить этот день вместе, и волей-неволей Лёве приходилось сидеть дома и, к немалой досаде своей, занимать молоденьких подруг Лизы.
— Пожалуйста, бабушка, если кто будет спрашивать обо мне, то не говорите, что я пошел в лес, направо… — добавлял он скороговоркой, и с этими словами Лёва быстро исчезал за калиткой сада.
Он спешил к оврагу.
А наверху, в «Саду Снегурочки», его давно уже ожидала Иринка.
Девочке не позволялось сходить вниз одной, речка была быстрая, и Дарья Михайловна, да и сам Лёва боялись, что она упадет в воду.
Иринка с куклой обыкновенно усаживалась на свою дерновую скамейку начинала нетерпеливо прислушиваться к знакомым шагам внизу.
Она ждала…
Но вот в конце лужайки, у спуска, появлялся сначала околышек гимназической фуражки, потом кусочек белого кителя, потом…
— Лёва! — радостно вскрикивала девочка, срываясь с места и бросая в сторону куклу. — Лёва, Лёва!
И она неслась навстречу своему другу.
Иринка каждый раз с одинаковым восторгом встречала его, словно после долгой разлуки.
— Тише, тише, Жучок, не свались! — улыбался Лёва.
Он быстро подхватывал её за талию и, смеясь, несколько раз высоко-высоко поднимал над головою.
— Ещё, ещё, Лёва! — с восторгом кричала Иринка, размахивая руками в воздухе, как крыльями. — Улечу, улечу, улечу!!
— Ну как же, так я и дам тебе улететь! — шутил Лёва, усаживал малышку себе на плечи и так нес до их любимого места под белыми березками.
Девочка снова усаживалась со своими игрушками на скамеечку, и Лёва с наслаждением растягивался у её ног под сенью деревьев, доставал из кармана книгу и совсем погружался в свое любимое чтение.
Иринка никогда не мешала ему, только изредка, когда уж чересчур надоедало молчать, она робко и осторожно спрашивала у него:
— А что, Лёва, это очень ученая книга, тебе нельзя мешать?
— Очень, очень учёная! — серьёзно отвечал мальчик, увлеченный романом Достоевского. — Нельзя мешать, детка.
И девочка покорно смолкала и снова принималась за свою куклу, или шла собирать цветы, или просто молча смотрела в синее небо, где носились легкие, прозрачные облачка, и в воображении её рисовались самые причудливые, самые фантастические картины.
Тихо и незаметно летело время в «Саду Снегурочки», тихо клонился день, и когда в шестом часу Лёве необходимо было спешить домой к обеду, он всегда уходил неохотно.
— Пойдем со мной, Чёрный Жук! — нередко говорил юноша. — Скажи своей маме, что после обеда я тебя сам домой отведу!
Впрочем, Лёва не всегда только читал в присутствии Иринки. Иногда он брал её с собою кататься на лодке, и они вместе удили рыбу, а то уходили в соседнюю рощу за грибами или забирались в самую чащу леса и там разыскивали разные виды мха, интересовавшие Лёву.
Он страстно любил природу и с увлечением занимался ботаникой; разумеется, Иринка помогала ему сушить цветы и составлять его будущий гербарий.
Если дорога в лесу оказывалась почему-нибудь неудобной или вела через болото, то мальчик сажал девочку себе на плечи, и оба таким образом спокойно продолжали свой путь.
В лесу они разыскивали какой-нибудь тенистый уголок и усаживались там для отдыха.
Случалось, однако, что утомленная Иринка сладко засыпала, и Лёва приносил её тогда сонную домой, где бережно сдавал с рук на руки Дарье Михайловне.
— Нет, даже удивительно, бабушка, до чего глуп этот Лёва! — говорила Лиза. — Ну что за удовольствие он находит всюду таскать за собою этого пучеглазого цыганенка?! Точно нянька возится с ней; право, Дарья Михайловна должна быть очень благодарна ему!
— Иринка тихий ребёнок, её нельзя не любить! — недовольным тоном замечала бабушка. — К тому же она никогда не мешает Лёве заниматься делом, не то что вы с Милочкой, две вертушки, целыми днями готовы торчать перед зеркалом или висеть на заборе! Лёва вам не товарищ, Лёва умный, серьёзный мальчик! — И бабушка нетерпеливо поправляла очки и, не желая дальше продолжать разговор, сердито удалялась из комнаты.
Так протекали эти два последних лета, пока Лёва был в шестом и седьмом классах гимназии.
Чудное то было время для Иринки, оставившее навсегда неизгладимый след в её маленьком любящем сердце.
Но вот Лёва перешёл в восьмой класс и собирался весною сдавать последние, выпускные экзамены.
В этом году он уже не мог, как бывало прежде, переезжать в начале мая со всеми остальными на дачу; занятия его задерживали в городе до конца месяца, и на время экзаменов он переехал к одному товарищу, семья которого жила летом в городе.
Раза два в неделю он посылал теперь коротенькие записки в Муриловку, чаще всего к бабушке, сообщая домашним о ходе своих занятий.
Однако, несмотря на всю краткость этих посланий, он никогда не забывал упоминать в них о маленькой Иринке, и бабушка с особенным удовольствием передавала каждый раз его поклоны девочке.
Иринка ужасно гордилась этим и, в свою очередь, обыкновенно приписывала ему несколько слов в конце писем бабушки.
«Ты приезжай скорей, Лева, — постоянно умоляла она. — Я очень соскучилась, все жду да жду, и очень целую, и затем твой
Черный Жук».
Впрочем, юноша и сам изрядно скучал. Его тянуло на свежий воздух, в Муриловку, на дачу, и в одном из писем к бабушке он откровенно сознавался:
«Вы не поверите, бабушка, до чего мне осточертели эти экзамены и что тут за духота у нас в городе! Счастливые! Как, должно быть, хорошо теперь в Муриловке; в палисаднике у Иринки сирень распустилась; когда я приеду, она уже отцветет… Я не дождусь, когда буду с вами на даче! Как-то мой Черный Жук поживает? Вы давно мне ничего о ней не пишете. Представьте, бабушка, я ведь серьезно соскучился по Иринке. Какой славный Жучок, положительно мне недостает ее! Как жаль, что она не может по-прежнему сидеть вот тут у моего стола и рисовать свои бесконечные картины! Я часто думаю об этом, и иногда мне даже кажется, что при ней мне было бы не так скучно заниматься!»
— Хорош, нечего сказать, вот глупый-то мальчишка! — возмущалась Лиза. — Соскучился по Иринке, а о нас даже и не спрашивает. Надеюсь, бабушка, что вы не покажете этого письма вашей Чернушке! Она и так-то уж Бог знает что о себе думает, а теперь и совсем зазнается!
— Лишь бы вы-то только с вашей Милочкой не зазнавались, вертушки! — рассердилась бабушка. — А Иринку уж оставьте в покое, пожалуйста, это не ваша забота! — И старушка, всегда готовая горячо защищать свою любимицу, разумеется, в тот же день показала ей письмо Лёвы и даже сама прочла его, заранее радуясь удовольствию девочки.
И бабушка не ошиблась. Иринка от волнения даже слегка побледнела и с широко раскрытыми глазами молча и чуть ли не с благоговением слушала бабушку.
— Бабуся, милая бабусенька! — начала она затем робко. — Отдайте мне этот листочек, ну хоть не весь, знаете, а только тот маленький кусочек, где все такое хорошее про меня написано, я его с собою возьму, бабуся! — И девочка смотрела на старушку такими умоляющими ласковыми глазами, что Прасковья Андреевна решительно не в состоянии была в чем бы то ни было отказать ей в эту минуту.
Иринка с торжествующим видом ушла домой, унося в кармане письмо Лёвы.
Ах, как она ждала, как она ждала его!
Но об этом знали только три белые березки в «Саду Снегурочки» да дерновая скамейка под ними.